LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXVII (1988)

LIETUVIŲ KALBA IR BILINGVIZMAS

SIMAS KARALIONAS

СИТУАЦИИ БИЛИНГВИЗМА И ИХ СОЦИАЛЬНАЯ ДИНАМИКА

Билингвизм — практика попеременного употребления двух языков группой людей, большой или малой, — довольно широко распространённое в мире явление. Поскольку общество может прекрасно обходиться и одним языком, существование билингвизма указывает на то, что в обществе имеются сообщества, говорящие на двух разных языках (Karaliūnas, 1983, p. 15). Обычным явлением билингвизм бывает в так называемых многонациональных государствах, где бок о бок существуют несколько народов — каждый со своей культурой и языком. Но и в таких случаях билингвизм охватывает отдельные группы людей, которые в силу потребностей общения и взаимодействия вынуждены изучать и употреблять язык другого народа, тогда как большинство членов общества живёт своей жизнью и пользуется своим языком. Таким образом, два или несколько языков сосуществуют, они употребляются в разных социальных ситуациях, каждый язык имеет свою сферу обслуживания, и в таких случаях правильнее говорить о диглоссии, хотя некоторые исследователи также считают диглоссию формой билингвизма (New Horizons in Linguistics, 1975, p. 319). Типичной диглоссной ситуацией, например, является сосуществование литературного разговорного языка и диалектов, поскольку оба эти варианта национального языка используются для разных целей и в разных социальных ситуациях.

Возникающие в таких случаях ситуации билингвизма, разумеется, стабильны, не создают трудностей или препятствий для коммуникации в обществе и его жизни в целом, поэтому могут существовать долгое время. Существующие ныне во многих странах (например, в Швейцарии, Канаде, Югославии, Индии и др.) ситуации билингвизма не обнаруживают никаких признаков изменения*.

Ситуации билингвизма могут возникать и по другим причинам — не обязательно из-за наличия двух или нескольких этнических сообществ. Общество может традиционно быть монолингвальным, но в какой-либо сфере своей деятельности оно принимает и использует другой язык, более подходящий для этой цели, чем собственный. Например, в Финляндии наряду с финским функции литературного языка выполняет шведский. В Литве вплоть до наших дней в церкви употреблялась латинская речь (отчасти она употребляется и сейчас). В Индии языком администрации, образования и литературы является английский. Языком, употреблявшимся в канцелярии Великого княжества Литовского, был славянский письменный язык, основанный на традиции церковнославянского языка. Роль второго языка в обществе очень часто играет язык, обладающий престижем и высокой культурной ценностью. Давление английского языка на языки национальных меньшинств в Соединённых Штатах Америки имеет экономический, политический и социальный характер, но, например,

* В работах советских социолингвистов подчёркивается равноправие языков советских народов и устойчивость их употребления (Karaliūnas, 1983).

4

На скандинавские языки это давление оказывает доминирующее значение международного английского языка и то, что он распространяется через школы, радио и телевидение, фильмы и журналы, а также через коммерческие каналы (Haugen, 1972, p. 66—68). По своей функциональной и ценностной значимости этот второй язык равен нормированному, стандартизированному литературному языку и фактически выполняет ту же роль, что и литературный язык.

Такой престижный и ценностно значимый второй язык обслуживает сразу несколько языковых сообществ, следовательно, он выполняет роль интеръязыка, служит lingua franca (см. далее). В Западной Европе долгое время интеръязыком была латынь, функционировавшая в сферах науки, образования и религии. В некоторых странах Восточной Европы (например, в Болгарии, Румынии, России и др.) роль интеръязыка в религии на протяжении нескольких веков выполнял церковнославянский язык.

Национальный язык и второй язык, чаще всего выполняющий функции интеръязыка, образуют в обществе диглоссную ситуацию, поскольку употребляются в разных сферах. Но часть членов общества — образованные, учёные люди — двуязычны, поскольку попеременно пользуются обоими языками. Такие ситуации билингвизма, будучи стабильными, не могут существенно повлиять на судьбу языков, употребляемых в обществе.

Интеръязык и интердиалект (см. далее), занимая важное место в шкале социальных ценностей общества, различаются лишь сферами употребления и возможностями применения.

Но, с другой стороны, в определённых исторических социально-культурных условиях ситуации билингвизма могут изменяться. Употребление двух языков требует от человека гораздо больших психических и интеллектуальных усилий, чем общение на одном языке, поэтому существует естественная тенденция по возможности уменьшать эти усилия, то есть ограничиваться употреблением одного, обычно родного, языка. В общественной коммуникации наблюдается тенденция устранять ситуации билингвизма и обходиться употреблением одного языка. Ситуации билингвизма могут устраняться двумя способами: 1) формируется смешанный язык, состоящий из элементов и особенностей обоих языков, и 2) язык или диалект социальной группы либо общества вытесняется.

1. Формирование смешанных языков

Из двух языков, попеременно используемых одними и теми же индивидами, в определённых исторических социально-культурных условиях со временем может возникнуть третий язык. Поскольку в его структуре присутствуют элементы обоих языков, такой язык называют смешанным, или гибридным (mixed language, Mischsprache, langue mixte). Следует сразу отметить, что гетерогенные, то есть иноязычные по происхождению, элементы имеются в каждой языковой системе, особенно в словаре. Ведь столкновения языков, их взаимодействие и взаимопроникновение неизбежны, как неизбежны общение и взаимодействие людей разной этнической принадлежности и культурный обмен, отражающиеся и в их языках: вместе с обменом культурными ценностями в язык приходят и их названия. Поэтому заимствования, особенно в речи низших слоёв общества, можно сказать, являются жизненной необходимостью. Помимо культурного обмена, взаимодействие и смешение языков порождают также множество других исторических процессов и событий: смешение этнически и лингвистически разнообразных людей или их проживание на одной территории,

5

их географическое соседство, миграция, колонизация, оккупация, общественно-экономические и политические связи между различными странами, этнический симбиоз и ассимиляция людей разного происхождения и т. д.

Проводниками и посредниками взаимодействия, смешения языков и взаимного влияния являются индивиды-билингвы. Ежедневно попеременно используя два (или несколько) языков, они естественным образом начинают отождествлять их и невольно сближать друг с другом, то есть изменять. Элементы одного языка начинают употребляться и тогда, когда говорят на другом. Трансформации, возникающие в речи индивидов-билингвов, в определённых случаях могут проникать и в речь членов монолингвального общества или социальной группы. Так возникают заимствования. Таких пришедших извне, заимствованных элементов — прежде всего лексических — в одном языке может быть меньше, в другом больше, в зависимости от активности их носителей, их мобильности и возможностей взаимодействия.

Немало гетерогенных элементов, особенно в словаре, имеет, например, еврейский язык, или jidiš (Jiddisch), являющийся языком повседневного и литературного общения евреев Восточной Европы, в том числе Литвы, а также евреев, выходцев из этих мест, на всех континентах. Jidiš имеет германскую грамматическую структуру, поскольку еврейский язык сформировался на основе средневерхненемецкого языка позднего периода (XII—XIV вв.) (Spätmittelhochdeutsch). Помимо германского элемента, в его лексике около четверти слов еврейско-арамейского происхождения, от одной шестой до одной десятой — славянского происхождения, пришедших главным образом из старопольского языка (Birnbaum, 1923; Karaliūnas, 1977), а также немало романских слов.

Еврейский язык нельзя назвать смешанным, поскольку его грамматическая система, за исключением отдельных еврейско-арамейских элементов, является германской. Характер языка и его принадлежность к генетическому типу определяются грамматической структурой, которая почти не поддаётся влиянию других языков и не заимствуется. Таким образом, jidiš — германский язык.

Между тем при формировании смешанного языка системы языков, используемых индивидами-билингвами и, следовательно, контактирующих друг с другом, существенно модифицируются. Грамматика смешанных языков во многих случаях рудиментарна, словарь довольно ограничен и примитивен. Однако нельзя утверждать, что смешанные языки представляют собой наборы гетерогенных фактов. Тем не менее им свойственна особая, специфическая структура.

Примером смешанного языка служит ladino (название происходит от испанского наименования латинского языка), или, иначе, džudezmo (англ. Judeo-Spanish). Это язык, возникший на основе испанского языка XV века и содержащий многочисленные заимствования турецкого, греческого и еврейского происхождения; на нём говорят люди еврейской национальности (сефарды) на Пиренейском и Балканском полуостровах, а также в Западной Африке.

Смесь итальянского языка с элементами французского, испанского, арабского, греческого и турецкого языков, употреблявшаяся в бассейне Средиземного моря, особенно в его восточной части (Леванте), называется lingua franca. Формирование самого термина и понятия относится ко времени крестовых походов (XI, XII и XIII вв.). Участники этих походов происходили из разных стран Европы. Священники, монахи и воины, купцы и кузнецы, носильщики и мальчики-прислужники — каждый говорил на разных языках, бывших предками современных английского, французского, итальянского и немецкого языков. Латынь, правда, была языком их религии и образования, но не все участники крестовых походов говорили на ней. Не все они знали и языки друг друга. Поэтому крестоносцам, говорившим на разных языках, понадобился один понятный всем язык. Такой

6

Лучше всего им подходил провансальский язык — lingua franca (буквально «французский язык»), которым пользовались купцы и моряки из разных стран на южном побережье Средиземного моря от Марселя до Генуи (Samarin, 1968, p. 661).

Название lingua franca в современной лингвистике стало термином, обозначающим язык, используемый для общения людьми, говорящими на разных языках (Pei, 1966, p. 148).

Смешанным языком такого типа, как lingua franca, был также russenorsk. До Первой мировой войны на нём говорили на севере Норвегии русские купцы и норвежские рыбаки. Он сформировался в XVIII веке в ходе общения русских и норвежских торговцев. Его грамматика была рудиментарной и состояла из русских и норвежских элементов. Помимо норвежских и русских, в нём были также слова из нижненемецкого и английского языков. Дело в том, что рыбаки севера Норвегии поддерживали тесные связи с Бергеном, где нижненемецкий язык оказывал значительное влияние (Sommerfelt, 1971, p. 33).

Итак, смешанные языки возникают не в каждой билингвальной ситуации. Они формируются в весьма специфических историко-социальных условиях, в регионах интенсивных этнических, культурных и торговых контактов и обменов. Там, где сформировался и существует смешанный язык, имелась или имеется двойная социокультурная традиция. Одна социальная группа, побуждаемая коммуникативными потребностями, пытается адаптировать язык другой социальной группы. В процессе такой адаптации языковая система существенно модифицируется и редуцируется: того, чего нет в родном языке, не остаётся и в усвоенном. В этой связи интересен психологический факт: сами носители смешанного языка не замечают модификации и редукции его языковой системы. Олаф Брох (1927) отмечал, что пользователи russenorsk были убеждены, что говорят на языке своих собеседников: русские думали, что говорят по-норвежски, а норвежцы — по-русски.

С другой стороны, не все смешанные языки характеризуются резко модифицированной, рудиментарной грамматической структурой. Некоторые из них могут обладать полной грамматической системой, свойственной естественному языку, и использоваться в письменной речи и литературе. Таким смешанным языком является, например, норвежский литературный язык riksmål (буквально «государственный язык»). Его фонетика норвежская, но распределение фонем датское; морфология включает элементы как норвежского, так и датского языков, а словарь состоит из датских и норвежских слов. Riksmal возник в XIX веке, когда диалекты средних слоёв городского населения Норвегии слились с провинциальным датским языком, так называемым høytidssproget — «торжественным языком» (Sommerfelt, 1971, p. 26–27).

Отдельный тип смешанных языков составляют пиджины (pidgin) (сам термин происходит от искажённого английского слова business — «дело, предмет; занятие, бизнес»). Пропустив английский, французский и португальский языки через сито языков коренных народов Африки, Океании и Азии и подвергнув их радикальной модификации, получили пиджин-английский, пиджин-французский и пиджин-португальский языки. Они возникли из потребности в коммуникации в сфере торговли и обмена и употребляются между группами. Следовательно, они выполняют функцию языка-посредника. Так, пиджин-английский, точнее, возникший на основе английского пиджин, функционирует в Камеруне, Китае, на Гавайях, Ямайке, в Корее, Меланезии и Сьерра-Леоне. Пиджины — мёртвые языки, поскольку у них нет языкового сообщества, которое ими пользовалось бы и для которого они были бы родными. Это исключительно контактные языки.

7

Но иногда пиджин может развиться в естественный язык. Так, меланезийский пиджин сформировался как средство общения в торговле. Позже им, выполнявшим функцию отдачи приказов и распоряжений, пользовалась правящая каста плантаторов для общения со своими подчинёнными. Не прошло и пятидесяти лет с тех пор, как меланезийский пиджин начал распространяться, а он, называемый новым меланезийским языком, уже становится национальным языком Новой Гвинеи, используемым в сферах администрации, образования, массовой информации, религии и духовной культуры.

Дети могут выучить пиджин у родителей, использующих его в торговле и обмене, и начать говорить на нём друг с другом. Так может сформироваться сообщество, родным языком которого становится пиджин. Такие языки называют креольскими (испанское criollo, португальское criulo — «коренной житель Вест-Индии европейского происхождения» — образованы от глагола criar «кормить, выращивать», восходящего к латинскому crēāre «создавать; рождать»).

Labai dažnai kreolų kalbos yra laikomos mišriomis kalbomis (plg., pvz., Rosetti, 1972, p. 112–118). Bet nuomonė, kad kreolų kalbose afrikietiška gramatika suderinta su romanų kalbų (portugalų, prancūzų, ispanų) žodynu, nėra pakankamai pamatuota. Pastarųjų metų tyrinėjimai (Taylor, 1972, p. 453–477) rodo, jog pagrindinė kreolų kalbų ypatybė yra smarkiai supaprastinta gramatika, ypač morfologija – neturi žodžių kaitybos fleksijos. L. Hjelmslevas (1938, p. 373–4) yra pareiškęs nuomonę, kad „kreolų kalbų gramatinė sistema (pagrindinių morfemų inventorius ir konfigūracija) yra optimalinė gramatinė sistema“. Komunikacijos požiūriu tokia interpretacija yra visai suprantama, nes apskritai kontaktinėse situacijose kalba kinta optimizacijos kryptimi: išlieka tik tie elementai ir modeliai, kurie yra būtini komunikacijai.

Пиджин и креольские языки, как уже упоминалось, возникают в весьма специфических историко-культурных условиях. Обычно они локализуются где-нибудь вблизи крупных морских путей, в регионах интенсивных торговых контактов и обменов. Таким образом, они так или иначе связаны с морскими путешествиями и, по-видимому, не могут быть старше XVI века, когда начались регулярные морские путешествия, торговля и общение с коренными народами.

Итак, во-первых, в некоторых случаях (правда, очень редко) интеръязык, или lingua franca, возникший и функционирующий в результате различных контактов, может развиться в настоящий, естественный язык — такой, каким обычно является родной язык, то есть язык, передаваемый из поколения в поколение без какой-либо опоры на другой язык. Во-вторых, в специфических исторических, социальных и культурных условиях из двух (или более) языков может возникнуть третий язык, объединяющий элементы обоих (или нескольких) языков. Однако чаще один язык или диалект могут быть заменены другим языком или диалектом.

2. Замещение языков или диалектов

Наблюдая за развитием отношений между формами существования языка (разговорным литературным языком, литературным языком, диалектами и др.) в различных обществах, а также за конкретными ситуациями билингвизма и их динамикой (например, за языковым поведением иммигрантов в Соединённых Штатах Америки, Бразилии и др.), нетрудно заметить, что одна форма языка или один язык могут заменить другую, занять её место. Общие, стандартные языки вытеснили традиционные диалекты в Англии, Франции и др.; диалекты сейчас вытесняются в Германии,

8

Литве и др. Родным языком жителей Ирландии в XVIII веке был гэльский, принадлежавший к кельтской ветви языков, однако в XIX веке почти все ирландцы начали пользоваться английским языком.

Замещение одной формы языка или одного языка другим — чисто экстралингвистическое явление: то, передаёт ли одна из форм существования языка или один из контактирующих языков свои функции другому либо, наоборот, принимает их от другого, совершенно не зависит от особенностей его структуры. Было бы ошибочно полагать, что, например, латинский язык вытеснил галльский благодаря особой системе гласных или богатой системе глагола. «Структура латинского, арабского, испанского и английского языков ничем не предопределяла распространение этих языков далеко за пределы их первоначальных границ. То, что в их структуре хотя бы в какой-то мере способствовало этому процессу, отражало черты национального характера и культуры, которые тем или иным образом определили дальнейший ход событий», — отмечает французский лингвист А. Martinet (Мартине, 1972, c. 81—82). Диалекты нередко богаче общего языка, который их вытесняет. Однако в процессе замещения диалекта или языка существует одна психолингвистическая закономерность, а именно: язык или форма языка, осуществляющие замещение (обычно общий язык), с точки зрения носителей языка очень часто обладают престижем и занимают высокое место в шкале социальных ценностей.

Динамика соотношения общего языка и диалектов, а также ситуаций билингвизма в обществе может значительно различаться и непосредственно зависеть от языкового поведения социальной группы. Хотя, как уже отмечалось, престиж общего, стандартного языка высок, степень тяготения различных социальных групп к нему неодинакова. Городские жители начинают пользоваться общим языком быстрее, чем сельские. Среди низших городских слоёв быстрее происходит и замещение одного языка другим; особенно интенсивно оно протекает там, где сосредоточено многонациональное и многоязычное население, имеются огромные многонациональные трудовые коллективы, а английский и португальский языки служат средствами коммуникации. Следовательно, превращению билингвальных ситуаций в монолингвальные способствуют урбанизация и индустриализация.

Между тем сельские жители, будучи более консервативными и не склонными поддаваться городским новшествам, дольше всех сохраняют свой родной язык. Древний гэльский язык Ирландии, где повсюду доминирует английский, и сегодня продолжает существовать в сельской местности и служит признаком сопротивления сельских жителей англизированным городам (Zawadowski, 1961, p. 22). И литовский язык сквозь века крепостничества и обрусевших поместий вынесли на свет национального возрождения и национальной культуры литовские крепостные. Литовские аристократы, хотя и считали себя литовцами, говорили по-польски. Поэтому в истории Литвы мы встречаем довольно редкий случай, когда высшие слои общества пользуются одним языком, а низшие — другим. Такие случаи встречаются и в обществах, где веками существовали кастовые отношения. В Южной Индии, например, живут племена тода, кота и бадага. Племя тода находится на вершине социальной иерархии и пользуется языком, отличным от языка племён кота и бадага, выполняющих роль прислуги.

Более устойчивы и имеют больше шансов сохраниться общие нормированные, стандартизированные языки, чем те, которые существуют только в разговорной форме и не имеют литературной формы. Особенно жизнеспособны языки народов с древней и развитой культурой: престиж языка тем выше, чем богаче и разнообразнее обслуживаемая им культура. В западных провинциях Римской империи латинский язык вытеснил кельтские языки, но ничего не смог сделать с греческим. Престиж греческой цивилизации

9

был настолько велик, что греческий язык сохранился не только как разговорный, но и как язык администрации восточной части Римской империи и Византийской империи. На судьбу языка, его сохранение или замещение влияет также отношение к нему администрации. Почти во всех странах Европы общие, стандартные языки вытеснили или вытесняют диалекты, а в некоторых случаях также языки национальных меньшинств — прежде всего там, где к представителям языковых меньшинств не применяют силу. «В подобных случаях сила обычно вызывает сопротивление. В действительности лучший способ пробудить умирающий язык — попытаться его подавить», — отмечает норвежский лингвист Alf Sommerfelt (1971, p. 69). Одной из причин литовского национального возрождения во второй половине XIX века могли быть жестокие репрессии царизма и запрет литовской печати (Karaliūnas, 1983, p. 6).

Один из важнейших — если не самый важный — факторов дальнейшей судьбы языка — социальный контроль. Его наличие даёт языку возможность сохраниться, выстоять. До Первой мировой войны в деревнях Клайпедского края и Прусской Литвы отец определял, на каком языке будут говорить он сам, его семья и домашние, однако его субъективное решение должно было совпадать с мнением соседей, поскольку, если бы кто-нибудь назвался немцем, хотя в деревне его считали литовцем, вся деревня высмеяла бы его. Сельские рабочие и ремесленники не испытывали таких психологических ограничений, поэтому их поведение уже не было объектом социального контроля, и германизация прежде всего охватила именно их (Gerulis, 1932).

При изменении социальных условий или по определённым причинам политического характера (сепаратистским тенденциям этнического или политического характера) объект социального контроля может измениться, а сам контроль может и вовсе исчезнуть. Это, в свою очередь, может привести к замещению одного языка другим.

О случае резкого замещения языка, одновременно ставшем трагической судьбой языка, пишет Jurgis Gerulis (Gerullis, 1932). В его родной деревне Йогаудай 50–60% жителей были литовцами. О подавлении литовского языка со стороны местной власти не могло быть и речи, поскольку тогдашняя власть была весьма благосклонна к литовским крестьянам. Следовательно, в 1914 году перспективы вытеснения литовского языка были весьма невелики. Однако к 1925 году в деревне осталось всего трое литовцев. Как могло случиться, что за десять лет литовский язык почти полностью вытеснил немецкий? Многие литовцы не вернулись с войны. Часть жителей Йогаудая была выслана в Россию, где старые литовцы умерли. После присоединения Клайпедского края к Литве один и тот же язык и одна и та же кровь уже не могли преодолеть отчуждение, возникшее из-за многовековой принадлежности к двум совершенно различным культурным ареалам — прусско-немецкому и польско-русскому.

Процесс германизации особенно ускорило то, что из-за значительно более высокой культуры земледелия и материального благосостояния литовцы Малой Литвы чувствовали себя превосходящими литовцев Литвы: они не хотели, чтобы их отождествляли с людьми в лаптях по ту сторону границы, начинали стыдиться родного языка и своей национальности. И прежде они свысока смотрели на įpulakus (от польского слова polak «поляк»), как они насмешливо называли литовцев по ту сторону Немана. Поэтому после присоединения Клайпедского края к Литве они отождествили себя с немцами, равными им по уровню материальной культуры. Теперь уже не было тех социальных сил, которые высмеивали бы литовца, назвавшегося немцем, и путь германизации был открыт.

10

Из этого примера ясно видно, что перед сменой языка исчезает чувство национального самосознания. Этот вывод подтверждается и процессом славянизации литовцев Виленского края (см. далее).

Второй, новый язык вытесняет родной не сразу, а постепенно. Этот процесс не должен нарушать коммуникацию между членами общества. Сначала новый язык занимает место старого лишь в определённых сферах употребления. Например, взрослые члены общества или социальной группы могут пользоваться новым языком в отношениях с властями или в армии, молодое поколение — в школе. А родной язык продолжает употребляться в семье и при неформальном общении. Такое занятие отдельных сфер употребления У. Вайнрайх (1968, с. 107) также считает заменой одного языка другим и называет частичной.

Постепенный переход общества в семьях на другой язык проявляется в том, что бабушки и дедушки говорят на одном языке, а младшее поколение, чаще всего дети, уже пользуется другим языком. Таким образом, группа носителей родного языка совпадает с возрастной группой, что и представляет собой синхронное проявление замены одного языка другим (Weinreich, 1968, с. 94). Родители обычно билингвы или полилингвы, дома они говорят одновременно на двух или нескольких языках. Такой языковой путь прошли, например, многие литовцы-старожилы Латвии: при изучении их языковой ситуации выяснилось, что бабушки и дедушки часто говорили по-литовски, родители — на двух или пяти языках, дети — на одном неродном языке (Garšva, 1985, с. 124). Следует подчеркнуть, что семейное двуязычие или многоязычие чаще всего обусловлено смешанными браками. Так, в 1925, 1930 и 1932 гг. лишь 20% литовцев, живших в Латвии, вступали в брак между собой; большинство заключённых ими браков было с латышами, остальные — с поляками, русскими, немцами (Garšva, 1984, с. 85).

Следовательно, при благоприятных социальных, психологических и языковых условиях период смены языка сравнительно непродолжителен — уже третье поколение становится монолингвальным и считает новый язык родным. 64 В селениях окрестностей Цискоды (это самый отдалённый остров литовского языка в Латгалии, в 90 км от границы Литвы) в 1851 г. жили 300—400 литовцев. В 1977 г. К. Гаршва, побывавший там, обнаружил лишь около десяти пожилых людей, понимавших литовский и ещё умевших немного на нём говорить. По словам самих носителей литовского языка, большинство из них перестало говорить между собой по-литовски примерно в 1930 г., когда после смерти старшего поколения в смешанных семьях утвердился латышский язык (Garšva, 1984, с. 87). Такой же период показывает и замена литовского языка польским (см. далее).

Вытесняемый язык, утратив коммуникативную функцию, вынужден приобретать особую коннотацию и специальные функции, например эзотерическую (желая что-либо скрыть от детей, родители разговаривают на старом языке), комическую (юмористические разделы в газетах и журналах). Детей американских иммигрантов смешит слово, произнесённое на старом, родительском языке. На новый язык, которым пользуются дети, старшие смотрят как на модное веяние. Поэтому из него заимствуют множество слов и выражений, чтобы речь казалась молодёжной, современной и элегантной.

Эти положения убедительно подтверждаются уникальной динамикой социолингвистических ситуаций Виленского края. Установлено, что на этнографической территории Литвы польский язык употребляется со второй половины XIX в. в трёх компактных ареалах — Виленском, Ковенском и Смолвском (Turska, 1982, с. 21). Первый ареал, помимо окрестностей самого Вильнюса, охватывает бывшие волости Пабраде, Паберже, Немянчине, Майшагала и часть волостей Йонишкис, Гедрайчяй, Ширвинтос и Муснинкай. Ковенский ареал простирается к северу от Каунаса, около Ванджио

11

гала, между Неманом, Нярисом и Невежисом, а Смолвский ареал расположен в северо-восточном углу, недалеко от Зарасая (деревни Турмантас, Смолвос, Бернотишкес, Лупенка, Шантупяй, Гайде и др.). Эти ареалы географически не соприкасаются друг с другом и находятся далеко от этнографической Польши. Эти островки польского языка на территории литовского языка образовались сравнительно поздно (Turska, 1982, с. 21; Vidugiris, 1971).

Исследовавшая местные польские говоры до Второй мировой войны Х. Турска пишет, что встречала местных крестьян 80—90 лет, которые более или менее хорошо владели литовским языком (Turska, 1982, с. 44). Следует сказать, что таких местных жителей находили не раз и гораздо позднее. В 1956—1969 гг., собирая диалектологический материал для «Атласа литовского языка», в ареале польского языка Виленского края встретили немало представителей старшего поколения в возрасте 70—100 лет, хорошо помнивших, что большинство жителей края общались между собой только по-литовски. Многие и более молодые утверждали, что их родители говорили по-литовски только между собой или со сверстниками-соседями, однако в семье старались не говорить по-литовски с детьми. Встретили ещё больше людей, которые понимали литовский, знали значения многих топонимов, названий животных и других слов, умели произнести то или иное предложение, считать, помнили различные ругательства, употреблявшиеся стариками, но уже не могли говорить. Интересно, что у многих из них знание литовского языка и беглость речи тем больше возрастали, чем дольше они размышляли о нём и чем усерднее старались его вспомнить: тем лучше они могли на нём говорить. Опираясь на этих более или менее хорошо владевших литовским представителях говора, в 1956—1969 гг. были исследованы и описаны по «Программе сбора материалов для Атласа литовского языка» говоры Немянчине, Ажулаукес, Сужёнис, Паберже, Майшагалы и других окрестностей (Vidugiris, 1971, с. 242—243).

В окрестностях Кернаве также встречались пожилые люди 70—80 лет, помнившие литовский язык и говорившие на нём (Vidugiris, 1972, с. 271). Следовательно, из этих данных ясно видно, что полонизация литовских крестьян — явление недавнее.

Примерно до середины XIX в. почти во всей тогдашней Виленской губернии преобладающим языком был литовский (Vidugiris, 1971, с. 236). Это убедительно подтверждают хорошо знавшие этот край историки М. Балинский и Т. Липинский: «Виленская губерния населена самими литовцами. Однако литовский язык повсеместно преобладает лишь с северной стороны, то есть на правом берегу Няриса; с южной стороны, непосредственно у самого Вильнюса, он уступил место польскому языку; далее литовскоязычные деревни перемежаются с деревнями, где употребляется польско-русский [то есть белорусский. — S. K.] язык. И всё же среди сельских жителей этой губернии литовский язык перевешивает оба последних языка», — писали они в 1846 г. в своей книге «Starożytna Polska pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym» (т. 3, с. 122). Следовательно, в первой половине XIX в. левобережная часть Няриса, или юго-восточная часть Виленской губернии, вплоть до Вильнюса была ещё сплошь литовской. Это показывает и составленная П. Кёппеном на основе данных об употреблении языков этнографическая карта европейской части России, опиравшаяся на данные переписи первой половины XIX в. (1834 г.?).

Из этнографических материалов, собранных П. Кёппеном в 1857 г. через католическое духовенство, видно, что смешанно, то есть по-литовски и по-польски, говорили в окрестностях Веркиай, Риеше, Карвис и отчасти Майшагалы, Кернаве и Дубингяй. В Немянчинской окрестности поляки жили только в местечке и при приходском доме (Vilnius ir Vilniaus kraštas, с. 75—76).

12

Даже в городе Вильнюсе и его пригородах, где условия для распространения польского языка сложились уже давно, еще довольно широко говорили по-литовски. Согласно данным П. Кёпена за 1857 г., смешанными (он пишет: «литовцы и поляки») были приходы св. Иоанна, Святого Духа, св. Иакова, св. Рафаила, бернардинцев и Антакальниса (Vilnius ir Vilniaus kraštas, p. 74). Автор первой истории города Вильнюса М. Балиньский (1835, p. 61) писал: «Жители города Вильнюса по происхождению — литовцы, русские, немцы и евреи».

Славянские островки, существовавшие ранее на территории распространения литовского языка, во второй половине XIX в. начали быстро увеличиваться и сливаться друг с другом; словно волны, они занимали все новые литовские деревни. Однако наряду со славянскими языками — белорусским, русским и польским — продолжал существовать и литовский язык, местами сохранявшийся в Вильнюсском крае даже до начала XX в. Опираясь на архивные документы (например, на экономическую анкету 1872 г., на которую отвечали местные чиновники и учителя), А. Видугирис (1971, p. 241) установил, что в семидесятые годы прошлого века жители окрестностей Неменчине, Паберже и Риеше были двуязычными или многоязычными. Например, во многих семьях Неменчинской волости говорили по-польски, отчасти по-белорусски, а «на сходах или собраниях — по-литовски и отчасти по-русски». В Пабержской волости говорили по-польски и по-литовски, в окрестностях Риеше — «преимущественно по-польски и по-жемайтски, а иногда по-русски и по-литовски», в окрестностях Майшагалы — по-литовски, по-польски и по-белорусски.

Из собранных А. Платерисом в 1890 г. данных видно, что волна славянизации охватила литовские деревни еще дальше к северу от Вильнюса, хотя по-литовски там также говорило немало людей: например, в Майшагальской волости из 7 864 жителей по-литовски говорили 2 207 человек, в Ширвинтской волости из 13 146 человек литовцами были 8 491, в Муснинкской волости из 6 423 жителей литовским языком пользовались 6 199 человек и т. д.

После восстановления печати латинским шрифтом преимущественно из сообщений неофициальных газет стало известно, что в начале XX в. по-литовски говорили еще около Дубингяя — половина жителей, около Йонишкиса — половина жителей, около Неменчине — треть жителей, около Паберже — треть жителей, около Майшагалы — треть жителей (по другим данным, две трети), около Карвиса — в трех деревнях (по другим данным, треть жителей) (Vidugiris, 1971).

Из собранных материалов «Атласа литовского языка» видно, что в отдельных местах вокруг Неменчине и Риеше, где сейчас преобладает местный польский диалект, переход литовцев на польский язык происходил через белорусский (Vidugiris, 1971, p. 245). Однако во многих случаях литовские крестьяне переходили на польский прямо со своего, литовского языка, без посредничества белорусского. Обращает на себя внимание тот факт, что ареал польского языка простирается вдоль исторически более ранней этнографической литовско-белорусской границы: польский язык распространялся в тех областях, где вторжение белорусского элемента на территорию литовского языка, продвижение белорусского языка вперед и отступление литовского языка были наиболее значительными (Turska, 1982, p. 26, 29, 58). Там, где литовско-белорусская этнографическая граница была более стабильной, например в окрестностях Швенчёниса, процесс денационализации литовцев шел гораздо медленнее; местами литовцы белорусизировались под видом полонизации. Это показывает, что польский язык распространялся и укреплялся главным образом там, где языковая традиция ослабла и разрушилась. Эти факты вновь подтверждают, что переходу на другой язык предшествует угасание национального самосознания и исчезновение социального контроля.

13

Из употреблявшихся языков — литовского, белорусского, русского и польского — победил польский язык, пришедший из церкви, усадьбы и города (Вильнюса и Даугапилса), хотя говорило на нем немного людей. Важную роль сыграла и общность религии (католицизма), тогда как между белорусами-православными и поляками-католиками существовал религиозный барьер, в значительной мере способствовавший сохранению их языков. Кроме того, принадлежность к католической вере нередко стали отождествлять с принадлежностью к польскому народу. Поэтому большинство жителей, невзирая на свое происхождение и родной язык, стали считать себя поляками по вероисповеданию (Vidugiris, 1983, p. 53). Следовательно, в литовской деревне польский язык распространялся прежде всего как язык высших слоев общества (дворян, священников и горожан) и религии, а также как язык государства, образования и культуры, что и придавало ему в глазах литовских крестьян престижный статус.

Польский языковой ареал в Каунасском регионе сложился тогда, когда в XIX в. окрестные крестьяне в результате постоянных контактов переняли польский язык у многочисленных шляхетских хуторов («околиц»), существовавших здесь.

Переход с литовского на польский язык происходил через промежуточную стадию билингвизма. Литовско-польский билингвизм во многих приходах Вильнюсского края был недолгим: третье поколение уже не понимало литовского и говорило только по-польски. Решающую роль в этом процессе — «катастрофическом сокращении числа литовцев в Виленском уезде», по словам Х. Турской (1982, p. 54), — сыграли смешанные браки, особенно женщины. Вообще хорошо известно, что в развитии языка женщины играют консервативную роль: передают детям родной язык и тем самым сохраняют языковую традицию. Однако в рассматриваемом случае, к сожалению, было наоборот — в процессе полонизации ведущую роль играли женщины. От пожилых людей Х. Турская (1982, p. 45) узнала, что дольше всего литовский язык употреблялся во время работы вдали от дома, в поле и в лесу, а дома, в семье, это был проклятый язык: на нем не говорили, опасаясь, что дети его выучат («Хотя отец был литовцем, мама была полькой, поэтому мы и разговаривали по-польски»). При более внимательном рассмотрении выяснялось, что эта «мама»-полька происходила из той же или соседней деревни, а ее родители, как и родители отца, до самой смерти говорили только по-литовски. Такое отрицательное отношение женщины к литовскому языку («Мать сердилась, когда дедушка и бабушка говорили с детьми по-литовски, однажды она даже выгнала дедушку из избы»), по-видимому, объяснялось ее практической установкой, желанием, чтобы ее дети заняли более выгодное положение в обществе, а возможно, и некоторой ее пустотой («Употребление более благородного языка делает меня более благородным и т. п.»). Роль женщины в процессе отказа от литовского языка подтверждают и наблюдения А. Видугириса (1972, p. 271): семья всячески мешала С. Ручинскасу, хорошему носителю литовского языка в окрестностях Кернаве, изучать диалект; особенно не любили литовский язык его жена и дочери. Следовательно, то, что дети женщины почти или совсем не знали литовского языка, на котором говорили ее родители и на котором она сама еще говорила в детстве, иными словами, то, что период билингвизма был таким коротким, в наибольшей степени определила женщина.

Установлено, что во многих местах Вильнюсского края литовско-белорусский билингвизм и переход литовцев на белорусский язык исторически предшествовали полонизации (Vidugiris, 1971, p. 245–246; 1983, p. 53–58). Хотя в первой половине XIX в. польский элемент в Литве усилился, способствуя распространению и совершенствованию знания польского языка, массовой полонизации он не вызвал. В первой половине XIX в. еще не существовало особых причин, вызвавших массовую полонизацию.

14

Быстрый отказ от литовского языка и массовый переход литовских крестьян на польский совпали с отменой крепостного права (1861 г.) и восстанием 1863–1864 гг., иначе говоря, в основном совпали с утверждением капиталистических производственных отношений в деревне и обострением борьбы между помещиками и духовенством польской ориентации и царскими чиновниками за влияние на литовских крестьян (Vidugiris, 1983, p. 54–55). Поэтому можно предположить, что главной причиной массовой полонизации литовского сельского населения стали существенные социально-экономические изменения в быту крестьян — освобождение от крепостной зависимости и их обогащение. Как во времена Великого княжества Литовского, так и теперь различие языков высших и низших слоёв общества было связано с классовым различием. Раньше всего польский язык вошёл в быт зажиточных крестьян и тех, кто занимал определённые должности (старост, лесников и др.) (Turska, 1982, p. 56). Каждого говорившего по-польски литовцы называли шляхтичем, а быть шляхтичем означало принадлежать к высшему сословию. Описав и проанализировав современную лингвосоциальную ситуацию в окрестностях Кернаве, A. Vidugiris (1972, p. 272) пришёл к выводу, что ассимиляции в первую очередь подверглись местечко Кернаве и ближайшие окрестные поместья (например, Кривейкишкис, Кернавеле и др.), а также деревни, имевшие какие-либо привилегии, например не отбывавшие барщину (как, например, Семенишкис, Рамонешкис и др.).

Следовательно, социальный мотив, по-видимому, был одним из важнейших факторов, побуждавших литовских крестьян начать говорить по-польски.

Социально-экономические изменения и тенденции к демократизации породили в этнографической Литве два совершенно разных общественно-культурных явления. Во-первых, во второй половине XIX в. в глубинных районах Литвы из народа, стремившегося к образованию и науке, возникала всё более многочисленная национальная интеллигенция, направившая литовское национальное возрождение по совершенно иному пути. Во-вторых, на этнографическом литовско-белорусском пограничье, где литовское национальное самосознание было значительно ослаблено, складывалась массовая склонность литовских крестьян пользоваться польским языком как языком культуры, образования и религии.

H. Turska (1982, p. 29) teigia, kad lietuvių valstiečių perėjimas į lenkų kalbą buvęs gaivališkas, stichiškas. Žymesnio vaidmens negalėjęs suvaidinti nė lenkiško elemento sustiprėjimas Lietuvoje XIX a. pirmoje pusėje, Vilniaus universiteto klestėjimo metu. Daugeliu atvejų iš tikrųjų taip galėjo būti. Bet tai buvo keletą šimtmečių trukusios sąmoningos ir organizuotos polonizacijos politikos, varytos per bažnyčią ir dvarus, padarinys.

Tiesa, ligi Žečpospolitos padalijimų (1772, 1775 ir 1795 m.) Lietuvos Didžiojoje Kunigaikštystėje nebuvo kompaktiškų lenkų kalbos arealų, nes lenkiškas elementas neturėjo Lietuvoje palankių sąlygų tarpti ir plėtotis.

По данным переписи населения 1897 г., в тогдашней Виленской губернии было 3151 человек, переселившийся из этнографических областей Польши; в самом Вильнюсе таких людей было 1702. Это число включает не только поляков, но и польских евреев, большинство которых, вероятно, также прибыли из Польши. До оккупации Виленского края в 1919 г. легионами генерала Желиговского поляки могли составлять 1–1,5% всего населения. Только в Гродненском и Августовском уездах их доля могла быть выше (Vilnius ir Vilniaus kraštas, p. 108–109).

Литовский статут запрещал полякам владеть поместьями или другими землями в Великом княжестве Литовском. Право приобретать города, староства и поместья, а также арендовать или

15

управлять недвижимым имуществом имели только литовцы, жемайты и белорусы, родившиеся в Великом княжестве Литовском и издавна здесь проживавшие. Официальным языком Великого княжества Литовского был славянский канцелярский язык. «А писарь земский имеет по руски литерами и словы рускими все листы и позвы писати», — сказано в Литовском статуте 1566 г. (раздел IV, артикул 1). Наряду с ним постепенно распространялся и польский язык. В XVI и особенно в XVII в., при использовании канцелярского славянского и польского языков, пришли к интересному компромиссу: правовые формулы в начале и конце акта писались на предписанном законом языке — канцелярском славянском, тогда как само содержание акта — по-польски. Такое положение сохранялось до 1697 г. Тогда было признано фактическое преобладание польского языка, и он получил статус официального языка Великого княжества Литовского.

Первые очаги польского языка и культуры в Литве возникли в поместьях магнатов, церквах и крупных городах. Истинными пользователями польского языка были высшие и средние слои литовского общества — магнаты, католическое духовенство, зажиточные горожане, мелкая шляхта. Через них польский язык распространялся и в других слоях. С самого введения христианства в Литве священниками были поляки, поскольку литовцев среди них не было. Лишь в самом конце XVI в. в Виленской семинарии начали готовить и литовских священников, для них учредили стипендии. Крупнейшим очагом распространения польского языка была церковь: проповеди произносились по-польски, от литовских прихожан требовали знать молитвы по-польски, литовский язык считался языческим и, следовательно, неподходящим для церкви (Stosunki litewsko-polskie w diecezji Wileńskiej, 1913). Поэтому неудивительно, что утверждение польского языка и презрение к литовскому, отказ от него к XVI в. зашли так далеко, что наиболее просвещённые умы того времени, например M. Daukša, сочли необходимым защищать родной язык и его употребление: «Хотя, по правде говоря, мало кто из нас, особенно из знатных, не знает польского языка и не может читать написанные по-польски проповеди, однако, по моему мнению, большинство всё же таких, кто не понимает польского или знает его лишь немного. Я знаю, как все народы ценят, любят и дорожат произведениями, написанными на родном языке (поэтому, полагаю, все народы и принялись переводить книги с других языков на свои), однако наш литовский народ [то есть шляхта. — S. K.], изучая польский язык и пользуясь им, столь презрел, забросил и почти отрёкся от своего языка, что это ясно видит каждый, но вряд ли кто похвалит его за это», — писал M. Daukša в «Предисловии к любезному читателю» Постиллы, изданной в Вильнюсе в 1599 г. (Lietuvių literatūros istorijos chrestomatija, p. 65).

Процесс распространения и утверждения польского языка постепенно усиливался. С 1737 г. в виленских церквах перестали произносить проповеди по-литовски. В Виленском университете до 1812 г. лекции читались на латыни, но со временем утвердился польский язык, и перед закрытием большинство профессоров были поляками. За всё время своего существования Виленский университет издал лишь одну литовскую книгу — «Bites» K. Nezabitauskio (1823 г.).

Сознательная и организованная политика полонизации, проводившаяся прежде всего через церковь, принесла свои плоды: литовцы в городе, а отчасти и в деревне, особенно там, где национальные традиции значительно ослабли, со временем привыкли к мысли, что литовский язык — низкий, деревенский, непригодный для употребления в церкви и других общественных местах. Роль церкви в процессе полонизации видна и на примере судьбы литовцев в Латвии, где с XIX в.

16

В южно-восточной части Латвии и в городах местные литовцы не латышизировались, не белорусизировались и не русифицировались, а преимущественно полонизировались. Например, в Илукстском уезде в 1860 г. было зарегистрировано 5023 литовца и 3828 поляков, а в 1897 г. — 6986 литовцев и уже 11 380 поляков. Численность литовцев и поляков росла непропорционально не из-за различий в естественном приросте, а вследствие полонизации части литовцев, поскольку латыши начали переселяться в этот уезд только после 1850 г. и исповедовали другую религию.

В окрестностях Лаукесы Илукстского уезда (в 6 км к югу от Даугавпилса) число литовцев также сокращалось: в 1904 г. литовцы составляли около 87% (из 4000 — 3500), в 1914 г. — 25%, в 1930 г. — 14,1%, в 1935 г. — 6,8% и в 1969 г. — 1%. Столь стойкие традиции полонизации смогла внедрить церковь: упомянутые окрестности не принадлежали польско-литовскому государству с 1772 г., а крепостное право было отменено около 1817 г. (Garšva, 1985, p. 124).

Установлено (Nitsch, 1925; Turska, 1982, p. 64), что польский язык (polszczyzna litewska), которым пользовались высшие и средние слои литовского общества, исторически представляет собой местный вариант общепольского языка (койне), сформировавшийся на основе чужого языка. Этот вывод подтверждается и тем, что практически все полонизмы литовского языка имеют соответствия в литературном польском языке, но не в его диалектах. Следовательно, они, вероятно, пришли из варианта общепольского языка, употреблявшегося в Литве и Беларуси (polszczyzna kresowa). По той же причине существует немало общих полонизмов в литовском и белорусском языках, ср., например, лит. ambaras «горе, затруднение» — белор. амбарас (< lenk. ambaras); arpavóti «очищать зерно на веялке» — арфоваць (< lenk. arfować); bėdà «такая телега для велосипеда» — бяда (< lenk. bieda, bida) и др. Полонизмы жемайтских диалектов (например, čiōnglis, koñpėlius, krėderas, lañpartas и др.), по-видимому, заимствованы непосредственно из польского языка, употреблявшегося в поместьях (но не из южных диалектов литовского языка). Большинство региональных полонизмов употребляется наряду с литовскими словами, имеющими адекватное значение. Это указывает на то, что польские («поместные») слова вводились, чтобы украсить, облагородить литовский язык, как это происходит сейчас в белорусско-польских билингвальных ситуациях при разговоре по-белорусски (Адамовичуте, 1982).

Польский язык, как известно, довольно широко употребляется также в Беларуси, особенно в ее западной части, но как второй язык им пользуются прежде всего белорусы-католики. Например, православные жители деревень Гродненского района даже не знают его (Чекман, 1982, с. 126). Исключение составляет самый северо-западный угол Беларуси в окрестностях Сопоцкина и Трокеников (Трокеники), где местные жители говорят только по-польски, хотя эта территория еще совсем недавно была литовской. По-видимому, ее жители перешли на польский язык непосредственно с литовского (Гринблат, 1968, с. 148–160). Следовательно, в Беларуси употребление польского языка не образует сплошного ареала: здесь польский употребляется наряду с родным белорусским как второй язык. Поэтому в Беларуси польский функционирует как своего рода интердиалект, сущность которого определяется его адстратным характером (Чекман, 1982, с. 124–128). Функцию интердиалекта выполнял также вариант польского языка (polszczyzna litewska), употреблявшийся в Великом княжестве Литовском, а позднее — после включения Литвы в состав Российской империи (1795 г.) — высшими и средними слоями литовского общества.

Следовательно, употребление польского языка в Беларуси существенно отличается от его употребления в Литве, где для некоторой части населения польский стал родным и

2. 1880

2793

17

где он функционирует как лингвогеографический диалект. Исторически говоря, обе формы польского языка (polszczyzna kresowa), употребляемые на окраинах польского этнографического ареала, — народный лингвогеографический диалект и интердиалект — представляют собой две социолингвистические стадии развития одного и того же явления: общепольский разговорный язык (койне) превратился в интердиалект, ранее употреблявшийся шляхтой, духовенством и горожанами; из него развился народный лингвогеографический диалект польского языка (ареалы польского языка Вильнюса, Каунаса и Смалв).

Рассмотрение социальной динамики ситуаций билингвизма позволяет сделать следующие выводы.

1. status quo ситуаций билингвизма может сохраняться длительное время. Однако при определенных социально-исторических условиях ситуации билингвизма могут трансформироваться. Они могут устраняться двумя способами: а) язык сообщества заменяется, его место занимает другой язык; б) формируется смешанный язык, состоящий из элементов и особенностей обоих языков. Однако это происходит лишь в исключительных случаях, при весьма специфических историко-социальных условиях, а именно в регионах интенсивных этнических, культурных и торговых контактов и обменов. Там, где формируется и существует смешанный язык, имелась или имеется также двойная социокультурная традиция.

2. Замена одного языка другим всегда проходит через стадию билингвизма. Новый, второй язык постепенно занимает место старого. Сначала он употребляется лишь в определенных сферах (администрации, образовании, церкви), а также определенными социальными группами — высшими и средними слоями общества (горожанами, духовенством, дворянами).

3. На начальной стадии новый, второй язык во многих случаях функционирует как региональное средство коммуникации — интердиалект, интерязык или lingua franca. Лишь позднее он становится лингвогеографическим диалектом (языком). Интердиалект, lingua franca и лингвогеографический диалект (язык) исторически представляют собой две социолингвистические стадии развития одного и того же явления.

4. Смене языка обычно предшествует ослабление национального самосознания. Наличие национального самосознания в ситуациях билингвизма и языковых контактов проявляется в форме языкового патриотизма и социального контроля. Выбор языка в ситуациях, где употребляются два или несколько языков, является объектом социального контроля.

С. КАРАЛЮНАС

БИЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ СИТУАЦИИ И ИХ СОЦИАЛЬНАЯ ДИНАМИКА

Резюме

В случаях, когда два языка, функционирующие в обществе, применяются в разных сферах и используются для разных целей, билингвистические ситуации являются стабильными и обычно существуют длительное время. В определенных социально-исторических и культурных условиях, однако, билингвистические ситуации развиваются в сторону их устранения. Смешанные языки (типа языков пиджин, лингва франка или креольских языков) образуются в специфических социально-исторических условиях, в регионах морских путей сообщения, интенсивных этнических и культурных контактов и товарообмена.

18

Замещение диалекта или языка представляет собой длительный социолингвистический процесс. Замещающая форма существования языка (главным образом, литературный разговорный язык) и второй язык, как правило, в системе ценностей общества занимают высокое положение и у носителей диалекта или языка пользуются большим престижем. Замещающая форма языка и второй язык в начальных стадиях билингвизма во многих случаях функционируют как интердиалект и интеръязык (лингва франка). В последующих фазах развития они становятся соответственно лингвогеографическим диалектом и национальным языком. Интердиалект и интеръязык, с одной стороны, лингвогеографический диалект и национальный язык, с другой, являются двумя социолингвистическими формами одного и того же явления.

Теоретические положения иллюстрируются примерами развития разных языков мира и прежде всего фактами из истории литовского языка и его диалектов в периферии — в зоне литовско-белорусского пограничья, в Латвии и бывшем Клайпедском крае, где долгое время имели место интенсивные литовско-немецкие языковые контакты.

S. KARALIUNAS

БИЛИНГВИЗМ И ЕГО СОЦИАЛЬНАЯ ДИНАМИКА

Резюме

Когда в обществе два (или более) языка используются в разных сферах (например, в повседневной жизни и в административной деятельности) и для разных целей, ситуации билингвизма устойчивы и могут сохраняться долгое время. Однако при определённых социальных и культурных обстоятельствах они имеют тенденцию к исчезновению. Смешанные языки (например, пиджины, лингва франка и креольские языки) формируются в особых историко-социальных условиях — в зонах морской торговли и морских маршрутов, а также при интенсивных этнических и культурных контактах.

Замена диалекта или языка — длительный социолингвистический процесс. Существующая форма языка (обычно стандартный язык) и второй язык, которые вытесняют родной диалект или язык, обладают высокой ценностью и престижем в обществе. На начальных этапах билингвизма существующая форма языка и второй язык часто функционируют как интердиалект или интеръязык (лингва франка). На последующих этапах развития они становятся соответственно лингвогеографическим диалектом и национальным языком. Интердиалект и интеръязык, с одной стороны, и лингвогеографический диалект и национальный язык — с другой, представляют собой две социолингвистические формы одного и того же явления.

Теоретические положения статьи иллюстрируются примерами из многих языков мира и главным образом фактами из истории литовского языка и его диалектов на периферии — в литовско-белорусском этнографическом пограничье, в Латвии, а также в бывшем Клайпедском крае, где имели место интенсивные литовско-немецкие языковые контакты.

LITERATŪRA

Baliński M. Opisanie statystyczne miasta Wilna. Wilno, 1835.

Baliński M., Lipiński T. Starożytna Polska pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym. Warszawa, 1843–1846. T. 1–3.

Birnbaum S. Die jiddische Sprache // Germanisch-Romanische Monatsschrift. 1923. T. 11. P. 149–155.

Broch O. Russenorsk // Archiv für slavische Philologie. 1927. T. 41. P. 209–262.

Garšva K. Lietuvių kalbos tarmės ir jų kontaktai Latvijoje (1. Lietuvių kalbos tarmių Latvijoje istorija) // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. A serija. V., 1984. T. 2(87). P. 83–90.

2*

19

Garšva K. Lietuvių kalbos tarmės ir jų kontaktai Latvijoje (2. Lietuvių gyvenamosios vietos ir kalbų funkcionavimas) // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. A serija. V., 1985. T. 1(90). P. 118–126.

Gerullis G. Muttersprache und Zweisprachigkeit in einem preussisch-litauischen Dorf. – Studi Baltici, 1932, t. 2, p. 59–67.

Haugen E. The Ecology of Language // Stanford, 1972.

Hjelmslev L. Caractères grammaticaux des langues créoles // Compte-rendu du 2ᵉ Congrès International des sciences anthropologique et ethnologique. Copenhague, 1938.

Karaliūnas S. Žydų kalba // Mokslas ir gyvenimas. 1977. Nr. 1. P. 35–36.

Karaliūnas S. Respublikos lingvosocialinės situacijos charakteristika // Kalbų kontaktai Lietuvos TSR: LKK, t. 23. V., 1983. P. 4–42.

Lietuvių literatūros istorijos chrestomatija. V., 1957.

Mackey W. F. The Description of Bilingualism // Readings in the Sociology of Language / Ed. by J. Fishman. The Hague; Paris, 1968. P. 554–584.

New Horizons in Linguistics / Ed. by J. Lyons. Aylesburg, 1975.

Nitsch K. Język polski na Wileńszczyźnie // Przegląd Współczesny. 1925. Nr. 33.

Pei M. Glossary of Linguistic Terminology // New York, 1966.

Rosetti A. Langue mixte et mélange des langues. – Acta Linguistica, 1945–1949, t. 5. P. 73–78 (rus. vert.: Новое в лингвистике. – М., 1972, вып. 6, с. 112–118).

Samarin W. J. Lingua Francas of the World // Readings in the Sociology of Language / Ed. by J. Fishman. The Hague; Paris, 1968. P. 660–671.

Sommerfelt A. Diachronic and Synchronic Aspects of Language. The Hague, 1971.

Stosunki litewsko-polskie w diecezji Wileńskiej. W Wilnie, 1913.

Ščerba L. V. Sur la notion de mélange des langues. – In: Яфетический сборник. Л., 1925, т. 4, с. 1–19.

Taylor D. Structural Outline of Caribbean Creole // Word. 1951, N 7. P. 43–59 (Rus. vertimas: Новое в лингвистике. – М. 1972, вып. 6, с. 452–477).

Turska H. O powstaniu polskich obszarów językowych na Wileńszczyźnie // Studia nad polszczyzną kresową. Wrocław–Warszawa…, 1982. T. 1. P. 19–119.

Urbańczyk S. Początki polskiego dialektu na Wileńszczyźnie // Slavia Orientalis. 1968. T. 17. P. 433–436.

Vidugiris A. Kalbų sąveikos klausimu // Dubbingiai. V., 1971. P. 235–253.

Vidugiris A. Kalbinės situacijos charakteristika // Kernavė. V., 1972. P. 265–277.

Vidugiris A. Dėl kalbų kontaktavimo pietryčių Lietuvoje //Kalbų kontaktai Lietuvos TSR: LKK, t. 23. V., 1983. P. 46–60.

Vilnius ir Vilniaus kraštas: Krašto pažinimo pradai. – K., 1932.

Weinreich U. Languages in Contact. Findings and Problems. 6th Printing. The Hague; Paris, 1968.

Zawadowski L. Fundamental Relations in Language Contact // Biuletyn polskiego towarzystwa językoznawczego. 1961. T. 20. P. 1–26.

Адамовичте И. -Э. Проблемы изучения польских заимствований в литовских говорах // Studia nad polszczyzną kresową. Wrocław; Warszawa…, 1982. T. 1. P. 151–176.

Вайнарах У. Языковые контакты / Пер. и коммент. Ю. А. Жлуктенко. Киев, 1979.

Гавранек Б. К проблематике смешения языков // Новое в лингвистике. М., 1972. Вып. 6. С. 94–107.

Гринблат М. Я. Белорусы. Минск, 1968.

Мартыне А. Распространение языка и структурная лингвистика // Новое в лингвистике. М., 1972. Вып. 6. С. 81–93.

Чекман В. Н. К социолингвистической характеристике польских говоров белорусско-литовского пограничья // Studia nad polszczyzną kresową. Wrocław; Warszawa…, 1982. T. 1. P. 123–138.

Щерба Л. В. О понятии смешения языков // Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. Л., 1974. С. 60–74.

20