LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXV (1995)

LIETUVIŲ LEKSIKOLOGIJOS TYRINĖJIMAI

Elena GRINAVECKIENĖ

ЛИТОВСКИЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ В БЕЛОРУССКОМ ГОВОРЕ ОКРЕСТНОСТЕЙ ВИДЗ

В ходе диалектологической экспедиции 1991 г. в окрестностях Видз (Браславский р-н Витебской обл., Беларусь), в радиусе примерно восьми километров от Видз — в деревнях Видишки, Пакульня, Лайбуны, Падрукса, Мешкели, Иждегели, Эйтмены, Снегишки, Ажубали, Лаукишки, Багджюны, Тракишки, Вилькенишки (бел. Vidžiški¹, Pakūlnia, Laibūny, Padrūksa, Maškėli, Ždęgeli, Jacmiány, Snėgiški, Ažūbali, Lóukiški, Bagdžiūny, Trakiški, Vilkianiški) — уже не удалось найти никого, говорящего по-литовски. Здесь, как проницательно указывает Зинкявичюс (Ryt. Liet. 187, рис. 15), старые местные жители теперь говорят по-белорусски (не считая представителей других национальностей, живущих в местечке; см. LKK 32, 21), хотя многие из них упоминали, что их деды (а некоторые даже и родители) издавна говорили по-литовски. О том, что исследуемая местность действительно раньше была литовской, хорошо свидетельствуют употребляемые здесь названия мест литовского происхождения (см. LKK 32, 21—33). Таким образом, сравнительно недавно местные литовцы довольно быстро ассимилировались под воздействием социальных факторов, неблагоприятных для литовского языка в этом крае, а их восточнодзукский говор ассимилировал белорусский говор. Жители деревень знают русский, некоторые — польский, и на этих языках они общаются преимущественно с приезжими сюда обычно представителями власти, неместными людьми, а нередко и со своими ассимилировавшимися детьми.

При исследовании всех уровней местного белорусского говора было выявлено значительное языковое наследие ассимилированного литовского говора, явные элементы его субстрата, выделяющие этот говор рядом специфических особенностей среди других (даже соседних) белорусских говоров (см. Baltistica 1979, 52—65).

Наиболее заметны лексические литуанизмы видзского говора, которых здесь сравнительно довольно много. Одни из них пока отмечены только в этом говоре (возможно, позднее они будут обнаружены и в других говорах), другие употребляются и в других белорусских пограничных говорах и уже опубликованы, однако здесь нередко отличаются то формой, то ударением, а иногда и значением. Чтобы было известно количество всех уже записанных в говоре

¹Славянские слова в статье приводятся латинскими буквами. Звуки, отсутствующие в литовском языке, передаются здесь следующим образом: гласный e после твердого согласного сохраняется в славянском написании — э, их ы передается литовской y, слоговой у — литовской ū, белорусский фрикативный g — литовской h, геминное n литовского происхождения перед k, g — литовской n с удлиненной правой частью. Мягкость согласного обозначается запятой высоко справа от согласной. Твердость согласного l в группе согласных перед гласным переднего ряда обозначается как твердое польское ł. Место ударения в слове отмечается акутом над гласной. В иллюстративном предложении ударение обозначено только у литуанизма. В целом фонетика иллюстративных предложений на диалекте по возможности приближена к литовскому произношению.

32

Чтобы показать количество литуанизмов, в статье в алфавитном порядке приводятся все записанные здесь слова литовского происхождения (а также их варианты) с иллюстративными предложениями, раскрывающими значение каждой лексемы; они поясняются общеупотребительным словом, указывается возможный источник их происхождения, родственные им литовские слова и прямые литовские соответствия. Во избежание повторов литовские соответствия литуанизмов белорусских говоров, уже опубликованных в наших предыдущих статьях, приводятся без доказательств.

aciūža «озноб, мерзость»: Noh ne vidacca, aciūža robica «ног не видно, пробирает озноб», ср. лит. atšiūžus «жуткий, мерзкий, страшный, отвратительный», atšiūžu «жутко», šiūžas «вызывающий озноб», šiūžu «жутко» (LKŽ I 440; 14 976). Слово явно приставочное (приставка at-, корень — šiūž-), а аффриката c, возникшая на стыке его морфем, несомненно, произошла из č (t+š), возможно, и на почве литовского говора. В том же значении aciūža ранее было записано нами в белорусском говоре Ашпы (д. Юоделенай Браславского р-на — SBG I 136), однако тогда мы не смогли установить его литовское происхождение.

adlíga «оттепель»: adlíga, pajedzym na zaicy «оттепель, поедем охотиться на зайцев», ср. лит. atlygà «то же»;

ákat/akóta «ость»: ák atų ū jačmenia į pšanicy; ne daj Boh, jak u hlas ákat papad zec’, hliad zec’ ne možna; akóty poisavali «ости ячменя и пшеницы; не дай Бог, если ость попадет в глаз, нельзя моргнуть; ости вычесывали». Форма akóta употребляется также в значении «рыбья кость»: u ščuki šmat akótau «у щуки полно костей». Обе формы, можно сказать, употребляются параллельно, только ákat привычнее для старшего поколения. Это прямые соответствия лит. ākuotas/akūotas, изменившиеся вследствие фонетической адаптации лит. uo > к бел. a, o (ср. LKBil. 125—127).

áliary «аир»: korni áliarau — jak žyvakosta; áliary talsciny jak paliac «корни аира — как живокость; стебли аира — как палец». Лексема является прямым соответствием славянизма aliarai, литуанизированного по форме. См. также LLTP 53.

aliarýn «заросли аира»: kački ū aliarýne «утки в зарослях аира», ср. лит. диал. aliarỹnas «заросли аира», см. также áliary.

arúody/harúdy «амбарные закрома»: arúody ū svirne dlia aūsa, jačmenia; u harúdy naūdu sypali «закрома в амбаре для овса, ячменя; в закрома зерно сыпали». Вторая форма лексемы чаще встречается в речи молодых людей и более славянизирована, ср. лит. arúodai.

ášaki/asáki «ости»: rybnyje ášaki vostryje; ášaki ad ziarna astajucca ū rešace; asáki jos’c’ u rybe «рыбьи ости острые; зерновые ости остаются в сите; рыба с костями», ср. лит. ášakos. Первая форма литуанизма характернее для пожилых людей. Она ближе к литовской форме и сохранила характерное для нее место ударения. Вторая форма в большей степени славянизирована. На это указывают как ее ударение, так и переход лит. š в славянское s.

atádur «отшельник»: hэty ū davec — atadur neūdaly: ne lučycca i da svajich «этот вдовец — никудышный отадур: сторонится даже своих». Сохранена форма литуанизма, характерная для восточных аукштайтов, ср. лит. диал. atadūras «упрямец».

atáduram «по-отшельнически»: tak i žyli jany atáduram pry lese «так они и жили отадурами у леса». И форма этой лексемы весьма близка к своему источнику,

33

ср. лит. диал. atādūrom «лениво».

atasý/atósy «отсевки»: atasý dzeržuc’ pavarot; atósy kalia ahblobli «отсевки регулируют поворот; отсевки рядом с мельницей»; ср. лит. диал. atãsijos. Морфология обеих лексем приспособлена к системе белорусского языка; форма atasý надежнее восходит к литовскому *atasajė, ср. atsajė (LKŽ I 419), также ср. LLTP 59.

atóžaly/atóžalki/atóžyly «поросль»: ū atóžaly pašla bul’ba; atóžalki rastuc’, a jablania sasocha; jablački z atóžalkau; jažmin atóžyly daušy «картофель пошёл в ботву; отростки растут, а яблоня засохла; яблочки с порослью; жасмин пустил отростки»; ср. лит. диал. atãžala «то же», atãžėla «поросль», также ср. LLTP 59. Таким образом, форма atóžyly в белорусском говоре, возможно, могла развиться из atãžėla, когда их ə оказалось в безударной позиции.

baldavėška «палка с утолщённым концом для отпугивания рыбы»: baldavėškai bjoš pa vadze, i ryba liacic’ u brodzen’ «буду бить палкой по воде, и рыба побежит в бродню». Признавая параллельное существование в литовских говорах тех же слов с корнями a и u, возникшее, вероятнее всего, вследствие перехода ряда чередования гласных a в ряд u (например, salėti/sulà, stãbaras/stùburas — ср. Vitkauskas 204—207; аналогичный закон характерен и для белорусских говоров, например, balavėška/bulavėška «утолщение на палке» — Tlum. Sl. I 329, 418), мы имеем определённые основания полагать, что лексема baldavėška может быть фонетическим родичем литуанизма buldavėška, см. LLTP 55—56.

balundã «простая постная похлёбка»: balundý nachliubalsia i ne sytna «наелся лебеды и не сыт»; ср. лит. диал. balundã «лебеда», а также LLTP 55—56.

bažėlka «головка цепа»: bažėlka da capa pryvazana «головка прикреплена к цепу». Лексема образована от лит. buožėlė «головка цепа» и славянского суффикса -ka. О лит. uo > бел. a см. LKBil. 125—127.

biáral «берал»: piakli chleb z biárala — hata douhaja pesnia «хлеб пекли из берала — вот длинная песня»; ср. лит. bėralas «невеяное зерно».

bizdelka/bizauka «бизделе»: bizdelki nasadziac’ hnidau; bizdelka zvinic’ što pčala, natta bajacca karovy; bizdelki apanavali, karovy chvasty kručkom i pašli; bizauki kusajucca, ne možna padajic’ karovu «биздели выводят гнид; бизделе жужжит, как пчела, коровы её очень боятся; биздели налетели, коровы подняли хвосты и убежали; биздели кусаются, корову нельзя подоить». Вторая форма этого звукоподражательного литуанизма более характерна для среднего поколения носителей говора. Как и первая, она имеет славянский суффикс. Ср. LLTP 55.

bónda/bóndačka/bundščka «каравай, булочка»: mama spekla bóndu chleba; mama vyskrabic’ dzešku i spekioc’ bóndačku; bundščki val’cavanyja «мама испекла каравай хлеба; мама выскребла дежу и испекла булочку; просеянные булочки». Третья форма литуанизма сохранила фонетические особенности восточнолитовского говора пунктинников; ср. лит. диал. bundà «банда».

braždžėc’ «шуршать, скрипеть»: myšy braždžác’ za scianoi «мыши шуршат за стеной». Это звукоподражательный литуанизм, литовским источником которого мог быть не зафиксированный глагол *braždėti. В белорусской языковой среде, славянизируясь, он превратился в braždžėc’, а тот вследствие прогрессивной ассимиляции — в braždžėc’. То, что литовских

34

Возможность существования в языке глагола *braždėti в действительности подтверждают родственные глаголы braždinėtis «ходить», bražėti «греметь, шуршать», ср. также brąžginti «греметь», а также bližgėti «блестеть», blýžgurti «сверкать» и др. (LKŽ I 938, 1026).

brazgulí/brazgúlki «бубенчики на конской сбруе»: svaty ū braz-guliách pajechali da maladói; brazgúlki naložana kaniu na šeju «сваты поехали к невесте с бразгулями; бубенчики надеты коню на шею». Это звукоподражательный литуанизм, происходящий от лит. brazgūliai «т. е.», brazgūnai «т. е.», brazgėti «говорить непонятно и быстро, греметь», LT 167. Вторая его форма уже имеет славянский уменьшительный суффикс -ki, что указывает на то, что уменьшительный суффикс -ul в brazgúl’ уже утратил своё значение.

bryzgúli «бубенчики на конской сбруе»: bryzgúli našyvalis’ na rəmə-niu, ane mednyje «бризгули пришивали к ремню, они были медными». Этот звукоподражательный литуанизм происходит от лит. brizgūliai «дзинькалы», ср. также bryzgėti/briz-gėti «греметь», bryzgėlė «трещотка», brūžinti «бренчать» и др. Лексема действительно является родственной brazgulí, с качественным чередованием гласных корня.

brýndy «кружевные оборки, лохмотья»: da nažutački batastavai pryšyvalis’ brýndy; spadnica ababiúšys’, brýndy baltajucca kruhom «к батистовой кофточке пришивали оборки; юбка оторочена, оборки свисают». Литовское происхождение лексемы обсуждается в LKK 30 115, 119.

brynt «грохнуться»: brynt da hary i pomer «грохнулся навзничь и умер». Это обелорусившееся литовское звукоподражательное слово brinkt.

bródnik/bródzen «бродень»: baldaveškai rybu honic’ u bródnik; bród-niam rybu loviac’ u dvajch «картелем гонят рыбу в бродень; броденью рыбу ловят вдвоём», ср. лит. bradìnyš, brádninkas «т. е.»

bruntki/ bruntóčki «бронзовки, деревянные старинные пуговицы»: bruntki pryšyta dzeraūnyja; narabili bruntkóu i pryšyli da kažucha; bruntóčki pry-šyvali da frənča «бронзовки пришиты деревянные; наделали бронзовок и пришили к тулупу; бронзовки пришивали к пиджаку». Bruntki — очевидный литуанизм, возникший путем метатезы (в результате перестановки kt) из brunktý < лит. диал. brunktā~ branktaí «деревянные пуговицы». Форма bruntóčki — уже уменьшительная, со славянским суффиксом -očki, образовавшаяся от славянизированного bruntki. Наряду с bruntki здесь употребляется и другой неуменьшительный дериват этого корня — brúntka «бронзовка»: brúntku pryviazyvajec’ da barany «бронзовку привязывают к боронам», восходящий к лит. диал. bruñkta(s) тем же путем метатезы kt.

būrbaki/búrbypki «пузыри»: búrbaki iduc’, jak kamen’ u vadu kinuc’; ziavajec’ ryba, búrbalki iduc’; búrbypki pa vadze ras došč’ lijec’ «пузыри идут, если бросить камень в воду; рыба хватает ртом, пузыри идут; по воде идут пузыри, если льёт дождь». Форма búrbypki могла здесь образоваться вследствие прогрессивной ассимиляции или редупликации корня. Обе возможности стали возможны после утраты лексемой связи с литовской языковой системой.

burbuliáć «пускать пузыри, болтать вздор»: jon burbuliájec’ nevarōuna «он неосторожно болтает», ср. лит. burbuliuoti «т. е.». В говоре употребляется литуанизм того же корня с аналогичным значением и приставкой na- (: naburbuliáu anton

35

…ям «Антонас ему наплескал»). С приставкой za- производное от этого корня здесь употребляется в значении «закиснуть» (: zaburbuliāuši sup «закисший суп»).

buč’ «верша»: buč’ — jak torba, z nitak plautuc’: adzin kanec bučā vuski «верша как мешок, вяжут из ниток; один конец верши узкий», ср. лит. bučius.

būrni в выражении būrni viaščī «мурлыкать»: kotka būrni viadzeć’ kalia pečki «кошка мурлычет у печки», ср. лит. burniōti, būrnyti, burniuōti «бормотать».

burtý «кучи»: burtý kartoški zasypany «навалены кучи картофеля», ср. лит. būrta «куча». О возможном происхождении литуанизма такого типа см. LKK 30 120. В говоре есть и глагол с этим корнем burtavác’ «собирать в копны»: kalhazniki burtūjuć’ navoz u kapcy «колхозники складывают навоз в копны», ср. лит. būrti «собирать, складывать в кучу».

capt «хвать»: mama capt mne papirosku z ruk «мама хвать у меня папиросу из рук». Это повторение литовского звукоподражательного слова cāpt в белорусском говоре.

cinavót «синевод»: cinavót — trava takaja, kalia harodaŭ rascec’, krasiva cvicić’ «синевод — такая трава, растёт у огородов, красиво цветёт», ср. лит. диал. cinavādas «то же» (LKŽ 2 33). В других местах Беларуси такая форма не зафиксирована.

cýncal’ «бахрома, лоскут»: adarvi cýncal’ što visic’; skolki cýncaliau baltajecca — niracha takaja «оторви свисающий лоскут; сколько лоскутов болтается — такая неряха». Слово происходит от диалектной формы восточных дзукийцев cūncelis~tīntelis «бахрома», ср. также tīntalis «то же», tīntaliuoti, tīntiliuoti «свисать».

čiōpčacca «ощупываться»: čiōpčajecca čalavek — niklimiažy taki «человек ощупывается — такой неумёха», ср. лит. čiupną, čiupą, čiōpis, čiōpėlė «тот, кто ощупывается», čiupčiōti «ощупываться».

čūnki «тапочки»: čūnki zvāli tapački bez kablukou «чунками называли тапочки без каблуков», ср. лит. čiunkė «тапочка из холста или ниток».

dōki «тряпичные дорожки, покрывала»: trapki drali i dōki rabyja tkali, nakryvali paścél’ «рвали тряпки и ткали пёстрые покрывала, стелили их на кровати». В других местах Беларуси эта лексема не зафиксирована. Она также употребляется в белорусском говоре окрестностей Даугавпилса (Латвия), сложившемся в местах проживания литовцев (SBG 2 116). Возможно, этот литовский германизм — белорусский полонизм.

dōšry/dōšəry «ведараи»: dōšry piakuć’, krup tedy, sa skvarkam, krōujem — čornyja što sviniačaje haūno; dōšəry kartofel’nyja i krupianvja; najelisia dōšərau «ведараи пекут, кладут крупу, шкварки, кровь — чёрные, как свиной навоз; ведараи картофельные и крупяные; наелись ведараев», ср. лит. dėšros «ведараи», dėšeros «то же».

dōšərny «толстый, ведарный (о кишках)»: dōšərnyja kiški tōustyja «ведарные кишки толстые», см. dōšry.

drabéc’ «дрожать»: my ūsie drabéli, jak jaho sustreli; s pudu stali jamu mohi drabéc’ «мы все дрожали, когда его встретили; от страха у него начали дрожать ноги».

drágac’ «колотить»: mialkai dziaraūnoi jon pačau drágac’ u dzvery «деревянной толкушкой он начал колотить в дверь», ср. лит. drāgoti «то же»

36

вяз «вяз»: gab jaščo cviardzeišy jak il’ma, chilicca palozy na sani «вяз еще тверже вяза, гнется на полозья для саней», ср. лит. guóbas. затылок «шея»: jak dãu jamu ū gagúl’, jon da hary i pavaliusia «как дал ему в шею, он и грохнулся навзничь». Оба взрывных (не щелевых) звука g позволяют заподозрить, что эта лексема не белорусская. Возможно, она происходит от литовского слова, родственного guoglys «человек с длинной шеей», ср. также gõgas «шея» и др.

gákty ’грудка’: gákty ū saniach ’грудки саней’.

gášta/gáštauka/gáštva/góšta ’такое огородное растение’: gášta bela-ru- žavaty kvitnic’, ot pladavity; gáštauka — cvety ū vidze pučka; kalia plota gáštva rascec’; góšty sami rastuc’, ich sejac’ ne treba ’гашта с бледно-розовыми цветками, это плодовитое растение; цветки гаштаук — словно гроздья; у забора растёт гаштова; гошта растут сами, их сеять не нужно’. Как видим, у лексемы немало вариантов. Все они содержат нехарактерное для славянских языков сочетание -št-, на основании которого есть определённые основания считать их литовского происхождения. Однако и в нашем языке названий этого растения существует множество, например gáštauta, góštauta(s), góstelka, góštalka, góštauka, góštauta(s), gõštelka, góžtautas, góžtelta и др. К. Буга связывает название этого растения с фамилией Gos-tauta(s) (Būga RR I 212), Непокупный реконструирует его литовскую форму как *gošta (Nepokupnyj 185). Лаучюте поддержала эту мысль (Laučiūtė 44), а белорусы, наряду с gášta, gáštauka, gáštva (SBG I 437–438), имея название этого растения garš-va, вероятно, совершенно иного корня, gárštva (SBG I 431), выводят эти, по нашему мнению, неродственные корни (gášta и gárštva) из одного и того же литовского источника garšvà (ESBM 3 67), что вряд ли обоснованно. Такие различные этимологические замечания, справедливо признавая литовское происхождение этих лексем, ещё не раскрывают всей истины. Поэтому попробуем порассуждать, какой литовский источник этих названий был бы наиболее убедительным. Название растения gárštva, записанное только в даугавпилсском белорусском говоре, вероятнее всего, — искажённое или случайное название gáštos, возникшее в результате контаминации названий двух разных растений — garšvós и gáštos, после того как их семантика поблекла. А источник происхождения gášta и её родственных форм, вероятно, иной. Рассмотрев все варианты названия этого растения в литовском языке и в Видзском и других белорусских говорах, мы полагаем, что древнейшим из них, вероятно, будет gáštva. По-видимому, от него произошли и все остальные. Gáštva, в свою очередь, возможно, имеет древний корень *gãž- (с долгим ā, из которого со временем сформировалось наше o), который связан с глаголом *gãžti > gõžti ’затенять, загораживать, покрывать’ (это растение действительно очень разрастается и затеняет, подавляет другие растения; ср. gožtelta gožia, suauga ir kitas žoles smelkia — LKŽ 3 488). Оставшаяся часть gaštvos — tva — могла возникнуть только из суффикса -tuva (ср. Bartva ’название реки в Литве’ > Barta в Латвии, обе < из Bartuva; Mitva ’название реки у Юрбаркаса’ < Mituva, латыш. leitvis < leituvis > leitis ’литовец’). Форма gáštauka сохранила в корне древний долгий ā (до сих пор характерный для восточных восточноаукштайтских говоров) и уже имеет славянский суффикс. Другие варианты этого названия более поздние (здесь корневой ā уже перешёл в o). Вероятно, на их дальнейшее словообразование — присоединение различных суффиксов — больше всего повлияли славянские языки.

37

gigėl/gigeliók ’хвощ полевой’: gigėl’ na posnaj ziemli jak jolačka; gigelki — šyšački takija; gigelióm bul’ba zarošsy ’на бесплодной почве гигель, как ёлочка; гигели — такие шишечки; картошка заросла гигелями’, ср. лит. gigėlis ’то же’.

givélka ’чибис’: givélka s čupkom, rábėl’ka — bela s čiornym ’чибис с хохолком, пёстрая — белая с чёрным’, ср. лит. диал. gyvė, gyvūtė ’чибис’. Суффикс -ka уже славянский, добавленный к уменьшительной форме gyvėlė.

girsá ’полевица’: girsá — jak i žyta ’полевица — как и рожь’, ср. лит. диал. girsės ’полевица’. Попавшая в белорусский говор лексема выражает значение вида уже по славянской модели формой именительного падежа единственного числа.

girsúca ’полевичка’ ср. р.: z girsúcai žyta dali ’урожай ржи дал полевичку’. Girsúca, вероятно, нерегулярно развилось из литовского girsūtė, возможно также под влиянием желания иронизировать над словом (из-за ущерба колхознику).

girslivy ’полевичный’: girslivy chleb čorny ’полевичный хлеб чёрный’, ср. лит. диал. girsė и славянский суффикс.

girsiány ’полевичный’: girsiánaje žyta ’полевичная рожь’, ср. лит. girsė и славянский суффикс.

gizavác’ ’пасти оводов’: letam karovy gizújuc’ ’летом коровы страдают от оводов’, ср. лит. gyzúoti ’то же’.

gizlivy ’нервный, раздражительный’: ja gizlívaja, koc’ i nie staraja — trudnaja žyznia ’я нервная, хотя и не старая — тяжёлая жизнь’, ср. лит. gižlùs ’нервный’ и славянский суффикс - ivy.

gnižéc’ ’копошиться’: gnižác’ čarviaki z čornymi halou̯kami ’копошатся червячки с чёрными головками’, ср. лит. gnižėti ’то же’.

gógisy ’незваные гости’: ’na vasle gógisy prosiac’, kab što dali ’на свадьбах незваные гости просят, чтобы им что-нибудь дали’, ср. лит. gúogis ’незваный свадебный гость’. Следует обратить внимание на то, что белорусское падежное окончание в этом случае присоединяется ко всей литовской форме именительного падежа единственного числа.

grabiásty/grabiázdy ’рейки, прибиваемые к стропилам’: grabiásty klali na dachu; grabiázdy prybyli ’обрешётку настилали на крыше; рейки прибили’. Обе формы заимствованы из восточноаукштайтских говоров, в которых e перед твёрдым r переходит в a; ср. их grabėstai < grebėstai. В говоре живо употребляются и другие литуанизмы того же корня с различными славянскими суффиксами: grabiasciná ’рейка’ (: prybijavecca adna grabiasciná ’прибивается одна рейка’), grabiastóūka ’рейки’ (: grabiastóūku poūna nalažyli ’все рейки сложили’); grabiastaváne ’обрешётка’ (: grabiastaváne strapil ’обрешётка стропил’), nagrabiastavác’ ’прибить рейки’ (: nagrabiastaváli chatu ’обрешетили избу’), grəbezdác’/grəbezdavác’ ’обрешечивать’ (: trəba chatu grəbezdác’, laty grəbezdújuc’ ’нужно обрешетить избу; обрешечивают рейки’). Встречаются здесь и некоторые производные этого корня со значением близко звучащего омонима grebezdótis ’карабкаться’, например zagrabiastácca ’взобраться’ (: jana zagrabiastálasia tedy ’она там взобралась’).

gug/gúga ’ком, глыба, палка с загнутым концом’: gúgam bili hlyžy hlimianyja na pole; gúga tak jak malatok, tolki dzeráunaja ’гугой разбивали глинистые комья на поле; гуга похожа на молоток, только деревянная’

38

в полях; гуга́ — такая, как молоток, только деревянная’, ср. лит. gūgas, gugà ’то же’, а также kūkis ’деревянный молот, цеп’. Фонетика возможного во всех балтийских языках чередования g с k и наоборот в словах одного и того же корня до сих пор неясна.

gūšta ’гнездится’: kura sidzic’ u gūščė; gūštu adnyja ū pamidorach ’курица сидит в гнезде; в помидорах одни кочаны’.

jaglénec ’ель’: jaglénec dobra pačhnec’ ’ель приятно пахнет’. Корень лексемы сохранился литовский, ср. ėglis и бел. jadlénec, а остальная ее часть — славянская.

jaglenćóvy ’еловый’: trəba jaglenćóvyja jahady pic’ ’нужно пить отвар из еловых ягод’, см. jaglénec.

jāūra ’болотистая земля’: jāūra — drənaja ziamlia, ničaho ne rascec’ na jāūre ’яура — плохая земля, на яуре ничего не растет’, ср. лит. jāūra.

jazm ’жасмин’: jazm atozýly daušy ’жасмин дал побеги’, ср. лит. диал. jāzmas ’жасмин’.

jūdрыca ’юдра, такой сорняк’: zioraski žóutyja na jūdрыcy ’семена юдры желтые’. Корень лексемы литовский, ср. лит. judrà, jūdrė ’то же’. В говоре наряду с ней употребляется и более близкая к литовской форма этой лексемы с метатезой согласных dr → rd: jūrda — jak lion, niby wychodzic’ z lionu i spliatuc’ ’юдра — как лен, будто вырастает из льна и вьется’.

kamél’ ’комель, льняная кудель’: kamli liona ’льняные комли’. Белорусские этимологи (ESBM 4 221) относят лексему kamél’ к прибалтийскому ареалу и выводят ее из славянского корня kom и литовского уменьшительного суффикса -ėlis. Однако есть основания усомниться в этом. Kamél’ не имеет ни уменьшительного значения, ни литовского суффикса, выражающего его. Полагаем, что, хотя корень kam- и может быть общего со славянами происхождения, однако в говоре вся форма kamél’, вероятнее всего, заимствована из литовского kamblys, которое прежде всего связано с глаголом kembti (другая ступень чередования гласных корня, ср. kamblỹs/kemblys); соседние согласные mb в нем, будучи обеими губными, уподобляются и сливаются в одну m, ср. klimpti>klimti и др. Итак, источником лексемы, вероятно, является литовское -l--суффиксальное kamblys<kamblys.

kanópi ’конопля’: kanópi — jak bizuny ’конопля — как бичи’. Вероятным источником заимствования является литовское славянизированное kanāpės (влияние польского языка, кстати, только литературного, здесь позднее и слабое).

kárklis ’ива’: karzinki pliatuć’ z kárklisau ’корзины плетут из ивы’. Белорусское падежное окончание присоединяется ко всей литовской форме единственного числа именительного падежа.

karščė ’жариться’: stary chryć užo saūsiom karščė ’старик совсем жаркий’, ср. лит. karšėti ’то же’.

karník ’колода, улей, подвешенный на дереве’: karník u dzerave dliny, abrūčki byli ’колода на дереве была длинная, дуги имелись’. Имеются определенные основания связывать говорное karník с литовским словом того же значения karinỹs/korinỹs ’улей, подвешенный на дереве’, а также с глаголами karėti, karóti ’висеть’. Таким образом, его корень kar-, возможно, литовский, а окончание -nik — либо результат славянизации слова karinỹs (выпадение -i- и добавление -k в конце слова с приспособлением к системе белорусского языка), либо славянский суффикс. Таким образом, говорное karník и белорусское karaniók

39

«небольшой улей-колода», а также karaník «стоячий улей-колода» могли бы иметь и разное происхождение. С другой стороны, объяснения происхождения karaniók и karaník белорусскими этимологами (ESBM 4 264) — тоже лишь предположения.

kasnik в говоре известно в значении «лента, нечто похожее на ленту»: u kosach zaplecianya kasniki; parvau usio ū kasniki adnya; aliar vypuskau kasniki «ленты вплели в косы; всё разодрал на лоскуты; аиры выпустили листья». Лексема соотносится с лит. диал. kasnykas, которое, несомненно, возникло из *kasinykas в результате синкопы.

kerápla «неуклюжая»: jak keráplá robic’, usio z ruk hacic’ «у неуклюжей всё валится из рук».

ketúrka «разрез спереди мужских брюк»: zašpili ketúrku «застегни разрез», ср. лит. ketùrka «то же».

kimsá «кочка, холмок, заросший мхом»: kimsý — hɛta kupiny takija na baloce; tam adnyja kimsý; hadziuha sela na kimsū «кочки — одни холмики на болоте; змея свернулась на кочке». Лексема сохранила фонетические особенности восточноаукштайтского наречия (em>im).

kásty «ясли»: karova jesc’ s kastau «корова ест из яслей». Лексема — литовский германизм kástes (< нем. Kasten).

kindziúk/kindzícók/klundziúk «копчёная колбаса»: kindziúk nada zlazyc’; kindzícók visic’ u komine; oi, klundziúk smačny byū: miasa tam lažyli, vesili na leta «будем набивать колбасу; колбаса висит у печи; ой, колбаса была вкусная, набитая мясом, повешенная на лето». Лексемы, возможно, образованы от лит. диал. *skilundziùkas, ср. ESBM 5 68. О формировании этих слов на белорусской почве см. LLTP 56—58. Форма kindzícók более поздняя и свидетельствует о том, что уменьшительное значение kindziúk уже не ощущается.

kípcy «когти»: karšuna kípcy bal’syja; schvaciū kípciami kuru; klianovy žuk kípciami abdziareć’ «у ястреба большие когти; схватил курицу когтями; жук-олень когтями ободрал». Лексема связана с литовским корнем kib-ti, ср. также kìbčioti «цепляться», kìbčius «тот, кто цепляется», kìbis «лопух».

kirlėc’ «чахнуть, увядать»: stary kirlėjic’ kirlėjic’ i skirlėjic’ «старый слабеет, слабеет и совсем чахнет (умирает)», ср. лит. kirlėti «чахнуть, увядать».

kivíly/kivílki «головастики»: s kivílau vodziacca žaby; kivílki gnižac’ u baloce «из головастиков получаются лягушки; головастики кишат в луже». Лексема звукоподражательного происхождения, связана с междометием kìvìl kìvìl «вжик, вжик», ср. также kìvilìotis «идти неровно, зигзагами», kìviliai «искривлённые колёса», kìvilas в выражении kìvilo nèšti «нести ребёнка, усадив его верхом на шею», а также kivýna «головастик». Kivýna следует считать родственным kivílo. Ведь слово звукоподражательного происхождения не всегда обладает отчётливо устойчивой морфологией (словообразованием). Поэтому один формант легко может смениться другим. Форма kivílki уже содержит славянский уменьшительный суффикс.

klíkaty/klíkatany/klíkatni «деревянные башмаки»: klíkaty zhibalis’, dzeraūnaja padèšva byla; u klíkataniach chadzili ū kasciol; klíkatni liochkija na nahu, cioplyja «кликаты гнулись, подошва была деревянная; в кликатанях ходили в костёл; кликаты лёгкие на ногу, тёплые». Лексемы звукоподражательного происхождения, связаны с лит.

40

междометиями kliklakla, kliklekle «хромать, прихрамывать», ср. также klikščiota «хромать», klekčioti «шлёпать, шаркать». Форма klikatanų иногда может быть целиком литовской, klikatai — славянское окончание.

klýmza/klýnda «хромой»: jon klýmza taki; nu i vyšla za klýmzu; stary idziec’ i kul’hajec’ — klýnda taki «он такой хромой; ну и вышла замуж за хромого; старик идёт, прихрамывая, — такой хромой». Лексемы, вероятнее всего, связаны с лит. klimbis «тот, кто ходит, прихрамывая», klimba «хромая, прихрамывающая корова», klimbuoti «хромать». О возможности фонетического чередования корневых m/n в этих лексемах ср. kleṃšti/kleńšti «тяжело идти», kreṃta/kreńta «падает», а также klémka/klénka «дверная ручка». Различие суффиксов лексем можно объяснить также влиянием разных морфологических систем (литовской или белорусской).

kóukšņuc’ «оглушить ударом, ударить»: jon kóukšnuu jei pa pal’cam «он ударил её по пальцам». Лексема связывается с литовским глаголом (ap)káukšnoti «(по)колотить, (по)бить».

koūš «ковш»: kaušóm začėrpni; koūš — heta kruša z ručkai; koūš — pavaraška draūnianaja, bal’šaja loška dlia karoū miakinu i sviniam davac’; vialikaja jak koūš «зачерпни ковшом; ковш — это черпак с ручкой; ковш — деревянный черпак, большая ложка, чтобы давать коровам мякину, а свиньям; большая, как ковш».

krátacca «дрожать, трястись, двигаться»: krátajus’ pavoľna, pavaračyvajus’ «понемногу трясусь, поворачиваюсь». Лексема могла возникнуть как от литовского корня kret- (вследствие смягчения r > krat-), так и от krat-. Это вполне возможно ввиду чередования гласных корня (ср. krėčia: kràto). Таким образом, семантически и словообразовательно близки к ней литовские лексемы kreténti «медленно идти, дрожа, трясясь», kretėti «тяжело идти, дрожа», а также kratūtis «тот, кто трясётся от старости». Связь с лит. krutėti (ESBM 5 114—115) менее вероятна, поскольку здесь уже другая ступень чередования корневых гласных. Кроме того, хотя семантика глаголов kretėti и krutėti порой довольно близка (ср. куда эта старушка плетётся; совсем развалившийся, уже почти при смерти, еле плетётся и надо уже двигаться домой; от лихорадки человек дрожит), словообразование kret-/krat- в данном случае всё же значительно ближе.

krǫtpol’ka «полька-бешенка»: i ja jaščė tancėvala krǫtpol’ku «и я ещё танцевала польку-бешенку», ср. лит. krètpolka «то же».

kryvalúpy «криворотый»: kryvalúpy jon uradziušia «он родился криворотым». Вероятнее всего, литовского происхождения не только второй компонент сложной лексемы (lúpy), но и всё слово; ср. лит. kryváila «тот, кто крив», kryvaliuóti, kryvalióti «кривляться».

krókly «стропила»: trǝba kró kly pastavic’ «нужно поставить стропила». Лексема возникла из лит. krek­là, krėklas «стропило» вследствие перехода корневого гласного -e- в a в литовском говоре, предшествующего -r-.

krópki «крапинки»: kró pki belyja, a halouka krasnaja — muchamory «крапинки белые, а шляпка красная — мухоморы». Лексема связана с лит. kruõpos «мелкий кусочек чего-либо» и славянским уменьшительным суффиксом -ki; ср. также kruopetas ’kanapėtas’, kruopalėtas, kruopelėtas «покрытый крупинками».

krupénia «крупяная похлёбка»: jeli krupéniu i byhi zdarovyja «мы ели крупяную похлёбку и были здоровы»

41

и были здоровы», ср. лит. kruopienė «суп, каша из крупы». Вся лексема — чистый литуанизм, её корень общий для балтийских и славянских языков.

krúšnia/chrúšnia «кру́шня»: u krúsniach ptuski vialis’; chrúsniu nalažyli kamnej «в кру́шнях птицы вили гнёзда; сложили кру́шни камней». Источник лексемы — лит. krúsnis. Начальное ch в форме chrúsnia возникло вследствие типичной для славян фонетики; ср. обратное явление: в белорусских говорах на границе с Литвой бр. cháta «изба» под влиянием литовского языка произносится káta и т. д.

kubólniki «перевозчики приданого»: kubólniki prydane vazili «перевозчики приданое возили». Это прямое соответствие лит. kubílnykai.

kùbezdal’ «пупырчатый кузнечик»: kùbezdal’ dymic’ «пупырчатый кузнечик дымится». Слово связано с диал. лит. kùbez­dalis «то же».

kúka «деревянная колотушка»: dzerauňymi kúkami na pole kamy razbijali «деревянными куками на поле разбивали комья». Это лит. kukà с тем же значением; ср. также gúga.

kúksa/kúksačka «отрубленная нога, часть руки»: kúksa astaušys’; jon s kúksai: adarvana paľ’cy; kúksačka takaja astalas’ «кюкса осталась; он с кюксой: пальцы отрублены; только такая кюкса осталась». Это лит. kuksà с тем же значением. Суффикс второй формы славянский.

kukúta «поросёнок»: meju mnoha kukútau; kukuta maja, malenačkaja «у меня было много поросят; кукута моя, маленькая», ср. лит. kūkùtis «то же».

kul’ «сноп»: kúli trasli za viarchi; kúliam smoliac’; kul’ byvajeć’ i pud, i poúpuda «снопы молотили, ухватившись за колосья; снопами палят; сноп бывает и пудовый, и полупудовый». Здесь употребляется также другая лексема этого корня — kuliavý ’kūlinis, kūlio’: kuliavája saloma «солома от снопа» < лит. kùlys и славянского суффикса -avy.

kul’šá «бедро»: z načy balic’ kul’šá «с ночи болит бедро», ср. лит. kùlšis/kùlšė.

kumpiák «окорок»: jichnyja kumpiaki adbili; kumpiák atležáu; kumpiaki ležac’, jany hęta znali; kumpiák slony «им отбили бёдра; отлежал бедро; окорока лежат, они это знают; солёный окорок», ср. лит. kùmpis.

kúpra «горб, спина»: babulia s kúprą; jag dam pa kúprą «бабушка с горбом; как дам по спине», ср. лит. kuprà. Kuprà со славянским суффиксом -aty дала говору также прилагательное kupráty «горбатый» (: kupráty čala­vek «горбун»).

kurmél’ «пескарь, такая рыба»: nalapau kurmelióu; toūsty jak kurmél’; maly jak kurmél’ «наловил пескарей; толстый как пескарь; маленький как пескарь». Лексема связана с глаголом kùrm­tis «рыться, копаться», kùrmis; ср. также LKSp. L. 191.

kúrstacca «разжечься»: čuc’ kúrstajecca pečka «печь едва разгорается», ср. лит. kùrstuti «поддерживать огонь, подкладывать топливо». С приставкой pra-, которая, вероятно, также литовская, имеется здесь и другой литуанизм того же корня — prakúrstac’ «растопить» (: prakúrstala baniu «растопил баню»), ср. также лит. prakurai.

kurniáu «ворковал»: kurniáu kurniáu, košačka «ворковал, ворковал, кошечка». Это звукоизобразительный литуанизм.

42

курчук ‘такая болезнь языка у скота’: курчук будзиц’ ад ячменай мякины, язык дзюравы, лечыц’ — сала и соли и попялу, и нацераюць ‘курчук появляется от ячменных мякин, язык воспаляется, лечат салом, солью и золой, и растирают’, ср. лит. курчюкас ‘то же’, см. также LLTP 58.

лабяк ‘овражек, низина, лощина, подножье склона’: лабяк каля рэчкі, там и травы многа ‘овражек у реки, там много травы’. Это производное от лит. лобас ‘лощина, низина’ и славянского суффикса - як.

лагясы ‘легёсай’: лагясы сабирали свиням, и коровы ядуць ‘легёсай срывали для свиней, и коровы их едят’, ср. лит. диал. лагёсай ‘легёсай’.

лалоуники ‘лауленники’: лалоуники ходили и пели в первый день Пасхи, ср. лит. диал. лалауныкай ‘то же’.

лапаносы ‘широконосый’: лапаносы таки: у ныс нос пасплясканы ‘такой широконосый, нос расплющен книзу’, ср. лит. лапаносис ‘то же’. В ESBM 5 231 такая этимология вызывает некоторые сомнения из-за неясной лингвистической географии слова, однако фиксация в Видзах, по нашему мнению, вполне подтверждает его литовское происхождение также и с точки зрения лингвистической географии.

лепеза ‘неуклюжий, неповоротливый’: сидзиц’ як лепеза яка́я прыйшоу́шы на вечарынку ‘сидит, как какая-то лепеза, пришедшая на вечеринку’, ср. лит. лепеза ‘то же’. Мягкость l в лексеме перед e (и отсутствие перехода e в a — это характерно для восточных аукштайтских говоров) указывает на её звукоподражательное происхождение; ср. исходный для лексемы междометный глагол лёпт ‘шлёп, хлоп’, лёпт’ (для обозначения неловкой походки). В междометиях и образованных от них словах l перед e в восточных аукштайтских говорах мягкое.

ляпшук ‘лепшюкай, такой гриб’: ляпшуки мягкие — тушить, жарить вкусно.

ляуки ‘железы, такая болезнь шеи’: ляуки схватили свинью; ляуки — это какие-то шишки, бывающие возле горла; ляуки задушили, когда в поле пасли ‘свинья заболела железами; железы — это какие-то шишки в горле; железы задушили, когда пасли в поле’.

люн ‘топь’: люны на воде колышутся, как идёшь; где топь, надо обходить ‘топь на воде, когда идёшь, колышется; топь нужно обойти вокруг’.

лукшт’1. калужница, 2. кувшинка’: лукшт у реки: жёлтым цветут; лукшты белые и жёлтые ‘калужницы у реки цветут жёлтым; белые и жёлтые кувшинки’, ср. лит. лукштай ‘то же’.

лупа ‘губа’: лупу атставивуши нижнюю ‘оттопырив нижнюю губу’. Здесь употребляется также производное от этого корня со славянским суффиксом -aty — лупаты ‘с большими губами’ (: лупаты малец, нехороший; таки лупаты, губы вперед ‘толстогубый ребёнок, некрасивый; такой губастый’).

макляк ‘зад, хвост’: карова выкрутила макляк и хромает ‘корова вывихнула зад и хромает’. Слово, несомненно, родственно лит. диал. маклякас ‘баранья мошонка’ (Лауку́ва), ср. также макас ‘бычья мошонка’; ‘хвост сети’; ‘кожаный мешочек для табака’.

макляк ‘размокший пень в реке’: макляк вытащил из реки ‘вытащил из реки размокшую палку’, ср. лит. маклякас ‘мокрая гнилая древесина’.

43

meičúk «мальчуган»; meičúk — hęta vylažany parsiučok «мальчуган — это кастрированный поросёнок», ср. лит. meiččiukas «небольшой хряк, поросёнок».

miŋgirýkšč’/miŋgirýkšča «радуга»: miŋgirýkšč’ rasec’ u balóce; miŋgirýkšča vysokaja bela-rudavata cvicic’, jak prakvitnic’, jak rabina, buket u viarchu «радуга растёт в болоте; радуга высокая, красновато цветёт, когда расцветает, как рябина, цветок тянется вверх». Лексема происходит от лит. vingiarykštė, vingiarykštis, только начальный губной v последних здесь заменён другим губным m (такое чередование вообще встречается в говорах), вероятнее всего, вследствие утраты семантики слова и его изоляции.

mírhnuc’ «моргать, подавать знак миганием»: jon mírhnic’ mne hlazam, jak što drənaje «он мне подмигнёт, если что-то не так», ср. лит. mirglinėti «моргать», mirglinti «идти, моргая», mirkčioti «подавать знак миганием».

miartúl’/viartúl’/mirtúk «мутовка»: miartulióm dobra raugeniu raz-bivac’; viartul’ — što bul’bu pamyc’; mirtuk — što bliny miašac’ «мутовкой хорошо взбить простоквашу; мутовка — та, которой моют картошку; мутовка — та, которой мешают блины». Хотя фонетический облик лексем значительно изменился, miartúl’ происходит от лит. mentùris того же значения, вероятно, вследствие метатезы. От mentùrio здесь, как от чужого и уже неизвестного говору слова, сохранились лишь приблизительное звучание и семантика литовского слова. Miartúl’, продолжая изменяться, заменило начальный губной m другим губным v и образовало новый вариант viartúl’. Вероятно, miartúl’ способствовало возникновению и формы mirtúk: miartúl’ + iuk > miartuliúk > mirtuliúk > mirtúk (в результате гаплологии -ul-). С другой стороны, фонетически вполне возможно происхождение mirtúk от диалектного mintùkas < mentùkas того же корня, по образцу miartúl’.

múmy «вши»: múmy ū halave «в волосах вши», ср. лит. mūmas «вошь».

muróc’ «мычать»: krova pačala muróc’ «корова начала мычать», ср. лит. muróti «мычать».

načóūka «веялка, лохань»: lipavaja načóūka — jak poliš, miakina liacic’ «липовая веялка — когда веешь, летит мякина». В белорусских говорах načóūka как живое слово встречается главным образом в приграничье Литвы (SBG 3 197). Из этих говоров оно могло попасть и в рассматриваемый говор. Носович вовсе его не приводит (Nos.). В белорусском литературном языке оно как сравнительно редкое указывается только в двух литературных произведениях (Tlum. Sl. 3 340). Этимологи не раскрывают его происхождения (ESBM 7 287). Nočva Даль указывает, что слово имеется и в русском языке (Dal’ 3 557), но приводит его без иллюстрации и пытается возвести к nosit’. Фасмер предполагает, что русское nočva могло произойти из праславянского *nъkъty и связывает его с греческим глаголом νίπτω «мыть» (покойника) — Fasm. 3 86. Это и подобные предположения, оставляющие вопрос о происхождении лексемы открытым, позволяют предложить и другую возможность, основанную на семантике слова: бел. načóūka можно возвести к лит. niekóčia, nakóčia вследствие перестановки согласных k- и č- (метатезы): nakóčia, niekóčia > načóka > načóūka. Таким образом, бел. načóūka, как и лит. niekóčia, можно связать с литовским глаголом niekóti «веять». Ведь первоначальное значение этих названий как раз теснейшим образом связано с веянием, а не с мытьём, стиркой. Это несом-

44

ненно свидетельствует о значении niekóčios и načóuka, употребляемого в приграничных белорусских говорах. Позднее, по мере исчезновения из быта первоначального способа обработки зерна, назначение načóuka менялось в зависимости от её использования для других хозяйственных нужд (стирки одежды, засолки мяса, хранения сотов и т. п.). Отсюда, а также из других соседних белорусских говоров, načóuka, далее славянизируясь и изменяя форму и значение, могло распространиться и на другие славянские территории.

nastrýkac’ «нарвать, накосить»: nastrýkaju nętráu «нарву крапивы». Лексема соотносится с лит. pri-strýkioti «много наготовить» (само лит. strýkioti считается германизмом).

naštá/nóšta «ноша»: naštú vialikujų pritašcyla; nóšta sena, salomy «большую ношу приволокла; ноша сена, соломы», ср. лит. naštà. Во второй форме сильнее славянское влияние.

náuda «зерно»: náudu ū humny zlažyli «зерно в гумно свезли», ср. лит. naudà «зерно».

némni «немунес, такие грибы, опята»: némni kustami rastuc’ «немунес растут кустами», ср. лит. nemùnės «то же». В процессе славянизации лексема утратила свой краткий -u-, уподобившийся славянскому еру (редуцированному гласному ъ).

nerúm «беспокойство»: nerúm biaręc’; u nerúmie jana «беспокойство берёт; она беспокоится», ср. лит. neramùmas «то же». Его слог -am- выпал вследствие гаплологии ради удобства произношения. Источник формы подтверждается также её ударением.

nótry «крапива»: nótry indykam dobra «крапива индюшкам полезна». Источник лексемы — лит. диал. nãtrės «крапива». Здесь древний литовский долгий циркумфлексный ā, утративший свой акцент, также превратился в задний, но уже более узкий редуцированный славянский ə; ср. аналогичные случаи, когда славяне по той же причине произносят лит. gerai, vaikai и др. как geręi, vaikęi и т. п.

niurčáč’ «ворчать»: niurčýc’ pad nosam što-ta «ворчит что-то себе под нос». Лексема звукоподражательного происхождения; ср. междометие niùri, niùry (обозначающее хмурую походку)’, а также niuróti «ворчать». В говоре сохранилась её литовская основа — корень niur-. Всё остальное — славянское.

pačupáila «щупает, тот, кто ощупывает»: pačupaila takaja — čiopčajecca «щупает такая, ощупывает». Это совершенно неизменённое лит. pačiupáila «то же». Литуанизмом является и приведённый здесь глагол čiòpčacca, ср. лит. čiòpa, čiòpėlė, čiòpis «щупает», čiòptelėti «ощупываться».

pakrẽmsac’ «раскрошить, изгрызть; некрасиво вспахать (словно изгрызть)»: razve həta parana — pakrẽmsana pakrẽmsana «разве это вспахано — изгрызено, изгрызено», ср. лит. kramsóti, kramsėti «жевать», kramsnóti, krámsčioti, krámčioti «понемногу жевать, грызть». Ударный литовский корневой -am- при славянизации редуцировался, перейдя в -əm-. Такое произношение обобщилось и в безударной позиции.

pákuly «пакля»: pákuly krapčėsiyja byli i za kužal’ «пакля прочнее и льна», ср. лит. pãkulos. Иногда лексема употребляется здесь и со славянским уменьшительным суффиксом - ki, однако уменьшительности не выражает: mama byūšy nabiraūšy pákulki z lionam «мама была обметала паклю вместе со льном». Встречается здесь и родственное слово pákulnik «пакляное полотно».

parlóvy/piarlóvy «берлинный»: parlóvy chlep piakli ū tuju vainu; piarlóvy

45

chleb neūkusny «берлинный хлеб пекли во время той войны; берлинный хлеб невкусный». Лексема является производным от лит. bėralas (см. bī́ral) с помощью славянского суффикса -ovy. Начальное -b- при славянизации говора заменилось губным p- вследствие утраты прозрачности значения слова. Семантика не позволяет связывать его с польск. perlowy «ячменный».

paršiūk «поросёнок»: paršiūk niski na nohi; paršiuká koliac’ na paūnace i na viatašku «у поросёнка короткие ноги; поросёнка режем в новолуние и на ущербе луны», ср. лит. paršas. Лексема получила уменьшительный суффикс -iuk (но не уменьшительное значение) при славянизации.

pavažyniác’/pavažiniác’ «покатать»: pavažyniái menia; pavažiniác’ mahli nas «покатать меня; мог покатать нас», ср. лит. pavažinėti. Вторая форма лексемы славянизирована сильнее (здесь лит. -ž- уже произносится по-славянски как -z-).

pelėspia «место под крышей»: ū pelė́pie stanovica pry daždž «на чердаке укрываются от дождя», ср. диал. лит. pelėpė~pelėpė «чердак, место под крышей с наружной стороны». Лексема чисто литовская, диалектная — сохранила твёрдый -l- перед ę, а её приставка pa-, как и в говоре, произносится диалектно как pe-

piaršć «щипать, саднить»: piaršyć ’naha «щиплет нога», ср. лит. peršėti «то же».

pímpy «чибисы»: pímpy užo prylaceli, kryćac’ givi givi «чибисы уже прилетели, кричат: „живы, живы“», ср. диал. лит. pímpės «чибисы». Встречается и уменьшительная форма, уже со славянским суффиксом — pímpački, pímpiańki «чибисики».

pipiliók/pipiliúk «детские половые органы»: jalo pipiliók baltajicca; schavai svoi pipiliúk «у него болтается писюн; спрячь свой писюн», ср. лит. pipelis «то же». Обе лексемы литовские.

pirst «пёрст»: ja jamu pa bakach, a jon pirst pirst «я ему по бокам, а он — пырск-пырск».

plaskani/plaskuóni «плевелы»: z plaskaniou palacency, nastolniki samyja krasivyja, bliaščyc’ jak šouk; u plaskaniou nima zerkau; plaskuóni — hdze cviciac’ «из плевелов полотенца, скатерти самые красивые, блестят как шёлк; у плевелов нет семян; плевелы — где цветут», ср. диал. лит. plaskānė «плевел».

póisavac’ «ухаживать»: póisajuc’ vusy, vokat u jaćmenia «ухаживают за усами, вот колосья ячменя», ср. лит. paisýti. Наряду с póisavac’ употребляется и родственное vypóisac’ «вычистить», уже со славянской приставкой.

pósar «корм»: pósar u rǝzgni ach, hǝta karmy dlia kania «корм в связках, это корм для коня». Здесь имеется и pašarný «кормовой»: viksa pašarnāja «кормовая осока».

prydúracak/prydúrak «пристройка»: prydúrak taki; muravau prydúracak; prydurkau jakich, kamorkau narabiu «вымуруешь такую пристройку; каких пристроек, каморок наделали», ср. лит. pridurkas «то, что к чему-либо приделывают», priedūra «пристройка». Первая форма, хотя и имеет славянский уменьшительный суффикс, фактически не выражает уменьшительности. По нашему мнению, это лишь начальная ступень славянизации слова.

pryvakác’ «приволочь, притащить»: ja jaje siuda pryvakuju «я её сюда приволоку», ср. лит. vokúoti «везти, тащить».

46

pukačý ’лыко’: pukačý talsciny jak paliac ’лыко толщиной с палец’, ср. лит. pūkė, pūkónas ’лыко’.

pukčác ’подниматься, бродить, пузыриться’: cesta pukčýc’, pašlo chadzic’; jak zakisnic’, pukčýc’ piva; bliny užo pukčác’ ’тесто бродит, начало подниматься; когда забродит, пиво пузырится; блины уже поднимаются’, ср. лит. pukščióti ’то же’.

pumpuci ’пупырышки’: kuny vylinili, iše ū pumpuciách ’куры перелиняли, все в пупырышках’. Источник лексемы — лит. диал. pumpučiai~pampučiai ’вздутия, припухлости, прыщи, нарывы’.

pumpurýna ’калужницы’: pumpurýna žōuta cvicic’, usiudy jaje chvatajec’, dzie mokra ’калужницы цветут жёлтым, всюду их полно там, где сыро’, ср. лит. диал. pumpurýnas ’то же’.

pūnia ’сеновал’: pūnia kala humna sena zlažyc’ dastaūlena; u pūni sena skladyvajec’ ’сеновал пристроен к овину для складывания сена; в сеновале складывают сено’, ср. лит. pūnia ’то же’.

pútal’/putaliánka/puteliánka ’густоватое блюдо из овсяной муки’: mama pútal’ varyc’; putaliánka z aūsa na kvasnym malake raščenena; puteliánki najeūsia ’мама варит путель; овсяный путель, замешанный на кислом молоке; я наелся путеля’, ср. лит. pùtelis ’то же’. Суффикс двух последних форм славянский.

pútra ’суп’: pútra — kartoška, krupa i tady kisla što-nibudz’ ulažyc’ ’путра — добавить картошку, крупу, а потом что-нибудь кислое’, ср. лит. putrà ’густой молочный суп’.

puzlák ’пушок’: puzlakí dziarucca ad grabli ’пушки трутся о грабли’, ср. лит. pūžlỹs ’маленький мягкий кочан капусты’, pūžas ’сбитый пучок волос’, pūžinti ’одевать в толстую одежду’, а также pūšliokas ’толстяк’.

ramát ’ревматизм’: u ramáce liažyc’ ’лежит, скрюченный ревматизмом’, ср. лит. диал. ramãtas ’то же’.

ragóža ’рогожа, столб с ветками для подвешивания горшков’: na ragóžy bačanki vešali ’на рогожах вешали бочонки’, ср. лит. ragõžius ’то же’.

razgrabiazdácca ’взбираться’: razgrabiazdáĭasia jana na dachu ’она взобралась на крышу’, ср. лит. grebezḋótis ’карабкаться’.

raskiarášcycca ’расставиться’: raskiarášcyušysia sidzic’ ’сидит, широко расставив ноги’, ср. лит. skerýčia ’тот, кто развалился’.

raūgénia ’закваска’: raūgénia z žytnej muki smačnaja ’закваска из ржаной муки вкусная’, ср. лит. raugiẽnė ’то же’. Этот литиуанизм здесь употребляется также со славянским уменьшительным суффиксом -ka- — raugénka (: raugénki najelašia ’я наелся закваски’), который, однако, как видно, не придаёт производному уменьшительного значения.

rėzgini ’верши’: rėzgini — dzve duški, jany razložacca ’верши — две дуги, они расходятся’, ср. лит. rėzginės.

rupéc’ ’заботить’: rúpic’ mne, jak mama ’я забочусь, как мама’, ср. лит. rūpėti.

ruplívy/rúpny ’заботливый’: ruplívy čalavek jon; jana rúpniaja ’он заботливый человек; она заботливая’, ср. лит. rūplus, rūpnùs ’то же’.

samánica ‘саманник’: jon pašou ū samanicu ‘он пошёл в саманник’, ср. лит. samanyčia ‘саманник’.

47

scimbir ‘сухостой, стебель’: adzin sćimbir astaũsia, a cvet adarvali ‘остался один сухостой, а цветок сорвали’, ср. лит. stimbiras ‘то же’. Здесь употребляется также уменьшительная форма этого литуанизма со славянским суффиксом -iok — scimbiriók (: scimbiriok tonenki ‘тонкий стебелёк’).

scirta ‘сито’: scírta sena, salomy ‘сито для сена, соломы’, ср. лит. stìrta.

sęit/sę́ita ‘сито’: karova pry svajom sęice i jes’c’ z kastaũ; na sęitach use karovy stajali; na sęice karova ne davicca; tpru da sęity ‘корова ест у сита из яслей; с ситами стояли все коровы; корова не давится ситом; тьфу на сито’, ср. лит. sėitas ‘то же’. Этот литуанизм здесь известен также в значении ‘амулет, защищающий от чар’: ū aptekach pakupali rɔpacku belien’kuju i zaviazali kak puhavicku i pamiš rahou karove, i heta sėitam na-zyvali ‘в аптеке покупали белые таблетки, одну привязывали в междурожье коровы, и это называлось сейтом’, ср. также лит. seitas в этом значении.

skíba ‘ломоть, ломтик’: skíba chleba ‘ломоть хлеба’, ср. лит. skibà ‘то же’.

skvjarstúli ‘поминки’: skvjarstúli niasli, ciaper moda vyšla ‘носили поминальные угощения, теперь такой обычай исчез’, ср. лит. sker̃stuvės. Нерегулярные фонетические изменения этого белорусского заимствования, вероятнее всего, возникли вследствие затемнения значения слова.

slásty ‘сла́сты’: u slásty i šaškou loviac’; u sláštach myša sidzic’ ‘на сла́стах ловят и хорьков; в сла́стах сидит мышь’, ср. лит. slástai.

slis’c’ ‘скользить’: pras kanaũku slis’c’, i maja ruka baltajecca ‘скользить через канаву, и моя рука обвисла’, ср. лит. slýst.

smágly ‘быстрый’: smágly, charošy, udaly kon’ ‘быстрый, хороший, удачный конь’, ср. лит. smagùs ‘то же’. Здесь употребляется и наречие этой основы smágla ‘быстро’: smágla pulia idzec’; smágla parasiata rastuc’; sama smagléi vutka rascəc’ ‘быстро летит пуля; поросята быстро растут; быстрее всех растут утки’, ср. лит. smagiai, см. также LKK 30 122.

smilgá ‘смолка’: adna smilgá rascəc’ ‘растёт одна смолка’, ср. лит. smìlga.

snárgli «сопля»: z nasa paciok snárgli «из носа течёт сопля», может быть и соплёй (если насморк). Здесь имеется и форма этого родственного слова snárglia «сопляк» (: ach ty snárglia. «ах ты сопляк»), ср. лит. snãrglius, а также глагол apsnargliácca «обсопливиться» (jon apsnargliaũsia i chodzic’ «он ходит обсопливившийся»).

stabarki/stabaróčki ‘стебельки растений, стебелёчки’: stabarki kvitnuc’ ‘стебельки цветут’; rudzen’kaje siemiano na stabaróčku ‘коричневое семя на стебелёчке’, ср. лит. stábaras ‘то же’. Уменьшительные суффиксы лексем славянские.

stýńka ‘корюшка’: u stýńki nijakai kostački nima ‘у корюшки нет никаких косточек’, ср. лит. диал. stìnta.

stóci ‘стоящий прямо’: stóci kaũnerok frənča ‘воротник пиджака стоит прямо’, ср. лит. stáčias. Есть также родственное прилагательное stóčənki ‘стоящий прямо’ (: frənč sa stóčənkim kaũnerom ‘пиджак с воротником-стойкой’), у которого славянский уменьшительный суффикс -nki не выражает уменьшительности. Другие родственные им формы — наречия: stačkóm ‘стоя’ (: stačkóm ja kušaju ‘я ем стоя’), stóć, stócia ‘стоя’ (: stóć halavoi paliaceu ‘упал головой вниз; stócia pilavali ‘мы косили

48

статьи).

stávy «стойки, ткацкий станок»: stávy stajali ū chace i tkali na nich «станки стояли в избе, и на них ткали», ср. лит. stōvai «то же». Литовское stōvai связывают с глаголом stovėti (Būga RR 2 387, 389, 592), ср. также многочисленные другие производные этого гнезда: stōvas «приспособление для установки чего-либо», «подставка», stovėliai «деревянное приспособление для наматывания нитей», stovėlis «сиденье прялки» и др. У белорусских говоров и литературного языка есть собственное слово krósny, а stávy употребляется лишь в говорах на границе с Литвой (SBG 4 561) и отмечается как областное в сочинениях Купалы (Tlum. Sl. 5 296). Таким образом, лингвогеография stávy, а также его фонетика, акцентуация и словообразование указывают на то, что это, вероятнее всего, литуанизм.

stolp «столб»: stulpý na razvilku «столбы на перекрёстке». Это явный литуанизм (ср. лит. stulpas), заимствовавший из литовского сохранный -l- вместо ожидаемого обычного для них ū- и корневой -p- вместо славянского -b-.

suktýnia «суктинис, такой танец»: suktýniu i ja tancavala «суктинис и я танцевала», ср. лит. suktinis.

svir «рычаг»: svir kala studni «рычаг у колодца», ср. лит. svirė «шест, дубина», svirkšnis, svirkštis «рычаг».

svíran/svírsen «амбар»: u sviran žyta «складывали»; svíərən novy pastavili «в амбар рожь сложили; новый амбар построили».

šakalė’ i šakalai»: šakalióu narabiu i natapiu «наделал щепок и растопил», ср. лит. šakalỹs. Здесь употребляется и глагол našakaliác «наделать щепок» (: našakaliau šakaliou «наделал щепок»).

šarsný «осы»: šarsný rudýja, bal’šyja, jak žarnic’, ciarpec’ ne možna «осы рыжие, большие, как жуки, терпеть невозможно». Šarsný возникло из лит. širšnai на белорусской почве следующим путём: širšinai > širšenai > šeršný > šarsný.

šašók «хорёк»: šašók dliny, tonki, krasivy, halouka nebal’šaja «хорёк длинный, тонкий, красивый, головка небольшая», ср. лит. šeškas. Наряду с ним употребляется и šaščýcha «самка хорька» (уже со славянским суффиксом); другие производные этого корня: vyviala šaščýcha svajich šaščianiát «самка хорька вывела хорьчат».

šlúnka «бедро»: kumpiak i šlúnkai zovic «окорок и бедром называют», ср. лит. šlaunis. О лит. au > бел. u см. Baltistica 1989 77-78.

šúly «колья»: šúly staviać’ u humne, u saraju «колья ставят в амбаре, в сарае», ср. лит. šūlas.

š kliut/škliut «склиутас»: škliut taki šyrki, jaho i škliutóm nazývajeć’ «склиутас широкий, его и называют склиутасом», ср. лит. skliūtas, skliūtas. Чередование начального s- и š- в слове является закономерным явлением и в самом литовском языке.

šlén ga «косяк»: šlén gi dzve akno apsažyvajuc’ «два косяка держат окно», ср. лит. германизм šlénge «косяк» (< нем. Schlenge), проникший в видзскую говору из наших говоров.

šurpáty «бугристые»: rapuhi šurpátyja, nepavartolivyja sidziac’ «лягушки бугристые, неповоротливые сидят», ср. лит. šiurpa «взъерошенный, растрёпанный».

šùščėc’ «шуршать, шелестеть»: šùščýc’ sciana ad makraty «стена шуршит от сырости», ср. лит. šiūšėti «двигаться».

švárka «полупальто»: švárka tkanaja svajei raboty «суконная шварка, домашней работы», ср. лит. švarkà «то же».

49

tópel’ «тополь»: tópel’ — duhi chilic’ u pavosku «тополь для сгибания жердей при перевозке в возу», ср. лит. диал. tópelis «то же».

trýbradz’ «трёхзубец»: trýbradz’ — bradzic’ dlia trajich «трёхзубец для ловли рыбы втроём», ср. лит. tribradis «то же».

trylápnik «вахта»: trylápnik — listy kruhlenkija, horki «листья вахты круглые, горькие», ср. лит. trilápis «то же».

várža «верша»: u váržu žyvujú rybu zahaniajec’; varža sa setki zvita «живую рыбу запускали в вершу; верша сплетена из сети», ср. лит. várža.

viápla «растяпа»: viápla idzec’ «растяпа идёт». Источник лексемы — лит. диал. vėpla «растяпа».

viarpiáta «кудри»: jeski parsiuk: viarpiáta na spine «прожорливая свинья: вихор на спине», ср. лит. verpetà «то же».

vijún «вьюн, такая рыба»: vijún, piškūn — jak chočas; soli jak nasypać’ «вьюн или пескарь — как хочешь; когда солью посыплешь, вьюн пищит; вьюнов мало», ср. лит. vijūnas.

viksvá/viksá «осока»: malodzen’kuju viksvu jaduc’ karovy, jak nima lepšaha «молодую осоку едят коровы, если нет ничего лучше; кормовая осока», ср. лит. viksvà. Вторая форма лексемы из-за утраты значения и ради удобства произношения утратила суффиксальное -v-.

ziáuny «жабры»: vialikija žiauny dzikich svinei «у диких свиней большие жабры», ср. лит. žiaunos «то же».

zarapėúšy «заросший (желтяками)»: kab zarapėúšy ušy u karovy, žyrnaje malako «если у коровы заросшие уши, молоко жирное», ср. ažrapėji aũses~ažropėjė aũses из литовского говора Юоделенай (соседняя окрестность Апсо) «уши заросли желтяками», а также лит. rópės (в выражении aũsys juodžiausios — gali ropes sėti «уши совсем почернели — можно репу сеять»).

zgóisac’ «путешествовать, отправляться»: davai zgóis aem u les «давай отправимся в лес», ср. лит. gaišioti «быстро уйти, прошмыгнуть».

žagarý/žagiary/žagárčyki/žǝgáry/žygáry «хворост»: žagarý jalovyja ili sasnovyja; nada žagiaróu pryciahnuc’; žagárčyki dobra hariac’; žǝgáry krǝpka sukavatyja; žygárami tapilasia pečka «еловый или сосновый хворост; надо привезти хворосту; хворост хорошо горит; хворост очень сучковатый; хворостом топили печь». Источник лексем — лит. žagarai. Первые две формы названия употребляются более старшими носителями говора. Они сохранили также литовское ударение. Последние две формы слова чаще употребляются более молодыми носителями говора. Для них эти лексемы уже гораздо реже встречаются и чаще всего известны лишь понаслышке, поэтому, вероятно, они и искажены из-за незнания значения слова. Третья лексема уже имеет славянский уменьшительный суффикс.

žǝgini «вешала для сена»: u žǝgini skladyvajem sena; žǝgini — sukau try sasta vi ac’ i ložac’ kleviar «сено складываем на вешала; вешала — три установленные ветки, на которые кладут клевер», ср. лит. žaiginiai, žaginiai «то же».

žǝrgac’ «перешагивать»: žǝrgai praz plot «перешагни через забор», ср. лит. žergti «то же». Здесь употребляется также приставочное производное от этого корня apžǝrgac’ «перешагнуть» (: abžǝrgala pamiš noh, aplupila i dobra «перешагнула через межу, поколачивала и хорошо»).

50

žəlki «ростки, побеги»: bul’ba ū žəlkách byla, jak sadzili, no menša mnoha za našaju «картошка уже была с ростками, когда сажали, но гораздо мельче нашей (нынешней)», ср. лит. želkai «ростки, выпущенные не в земле», а также žəlkti «зеленеть, прорастать».

žylvíca «ивняк»: žylvíca cvicic’ rȧna viasnoi, listy blistiaščyja, pradaū-havatyja «ивняк цветёт ранней весной, листья блестящие, продолговатые», ср. лит. žilvitis.

žlúkta «замоченное бельё; замочить одежду»: poūny cəbar žlukta nalažyla «полный ушат белья замочила», ср. лит. žlúgtas «то же». Здесь употребляются и другие производные от этого корня (чаще всего с приставками na- и vy-): nažlúkčic’ «замочить» (:nažlúkčila ū načouke kašulu «замочила рубашки в корыте»), vyžlúkčic’ «выстирать» (: vyžlúkčila ūsiu bializnu «выстирала всё бельё»), vyžlúkčicca «промокнуть насквозь» (: vyžlúkčilisia na daždže «промокли под дождём»).

žvir «гравий»: žvir taki, bul’ba nie ūradzila «такой гравий, картошка не уродилась»; ср. лит. žvỹras.

Записанные в видзской белорусской говоре и приводимые здесь слова литовского происхождения составляют лишь небольшую часть употребляемых в нём литуанизмов, которые удалось записать за неделю с лишним со слов старожилов-белорусов. Само собой разумеется, в говоре их гораздо больше: ведь исследуемый говор — живой, динамичный организм, его система стройна, лексические богатства велики, однако далеко не всё информанты упоминают, рассказывают и вспоминают при первой встрече; исследователю не удаётся сразу и быстро выявить и раскрыть весь этот материал. Поэтому есть основания, помимо прочего, ожидать, что будущие исследования дополнят список ещё не зафиксированных литуанизмов этого говора. Но и эта группа литуанизмов уже даёт немало материала, выявляющего некоторые особенности языковой системы говора и направление её развития.

Наряду с литуанизмами говора, совпадающими или близкими по форме и значению к тем, что употребляются в других белорусских говорах на границе с Литвой и опубликованы в наших прежних исследованиях (ср. LKBil. 123—131; LKK 30 113—133; LKSp.L. 182—204; LLTP 47—64; LT 163—195), здесь есть также совершенно новые, впервые записанные вообще в белорусских говорах слова. Среди них следует назвать: aciūža, čópčacca, drabéc’, giévelka, gógisy, kárkisy, (s)kirlec’, krįtpol’ka, krópki, kubálniki, labiák, lepéza, nastrykac’, nэ́try, pelépia, pipiliūk, pūtal’, zarapéušu, žəlki, звукоподражательные слова brint, capt, pirst, slis’ и др. Будучи фактически древнее самого белорусского говора этой территории, они прежде всего пополняют число литуанизмов в белорусских говорах в целом и, по нашему мнению, в наибольшей степени способствуют объяснению субстратных явлений и решению проблемы формирования и закрепления в них элементов субстрата. Среди вновь записанных литуанизмов есть и литовские термины — заимствования из славянских и германских языков, употребляемые в форме, адаптированной к системе литовского языка, например: áliary, stulpý, dźki, kásty, sléngi и др. Отчасти они показывают, как формировалась и пополнялась через литовский язык терминология исследуемого говора.

Фонетика и морфология заимствованных лексем нередко свидетельствуют о том, что они сформировались в полном соответствии с фонетикой и морфологией соседних говоров. В них сохранились: a) произношение древних долгих лит. ā, ē (лит. литературных o, ė): gášty, nэ́try, zarapéušu, viápla; b) переход дифтонгов an, em в un, im: brunčki, bundэčka, kimsy, pimpa; c) аффриката c (лит. литературная č) перед непереднерядными задними гласными: aciūža; d) переход e в a после l (если слово не звукоподражательного происхождения: lagiasý, но lepéza); e) приставка

51

ata-: atádūr и др. Следовательно, источник их происхождения не вызывает сомнений. Представленный нами материал показывает, что литуанизмы получили, попав в белорусский говор, и как они в нём изменились. Формирование семантических калек, вероятно, стало первым толчком, обусловившим начало распада семантики литовского языка и (в первую очередь) утверждение приставочных производных со славянской семантикой. Так, вместо литовских приставок ap-, pri- (apgrėbėstuoti, pristrykoti) появилась славянская приставка na- (nagrabestáć, nastrýkać), а вместо литовской iš(si)- (išžlugti, iškrámsoti, išsikė tóti) — приставки pa-, ras-, vy- (pakręmsac’, raskiręčyc’, vyžlúkćic’) и др. Ослаблению семантических функций литовского языка способствовал также переход к славянскому суффиксальному словообразованию. Этот процесс особенно заслуживает внимания. Уменьшительные суффиксы здесь чаще всего присоединяются ко всему литовскому слову, а значение его составных частей уже не осознаётся. Так, buoželė, brazgūliai — слова с уменьшительным значением, однако при славянизации они получают ещё по одному уменьшительному суффиксу (bažál-ka, brazgúl-ki). Следовательно, значение литовских суффиксов здесь уже нейтрализовано.

Одно из важнейших последствий славянизации литуанизмов в говоре — утрата акцентных интонаций, вызывающая, по нашему мнению, редукцию долгих ударных слогов или способствующая ей; ср. akóta, bažálka, harudý, kóukšnuć’, nǝtry, póisavać’ и др. Редукция долгих ударных слогов наблюдается и в некоторых дзукских говорах, однако и там в целом акцентные интонации нивелированы (ср. Zinkevičius LD 33—34; Kazlauskas 5).

Литуанизмы говора раскрывают также до сих пор не установленные и не описанные фонетические и фонологические отношения между литовским и белорусским языками. В частности, они показывают, что наиболее заметное сближение фонетических и фонологических систем литуанизмов с белорусскими говорами заключается в утрате фонологического значения долгих и кратких литовских гласных, то есть в их полной нейтрализации. Поэтому такие гласные, легко чередуясь без смыслового различия, заменяют друг друга, и нередко слова с разными значениями сближаются по звучанию, словно происходят из одного источника. По этой причине, например, встречающееся в говоре grǝbeźdáć’ со значением «гребестовать» образовано от grebezdóti «стучаться, колотиться», а zagrabiastáć’ «греметь, стучаться» — от grebėstuoti «бить гребестами». Это явление способствует сопоставлению фонетических и фонологических систем литовского и белорусского языков.

Вследствие ослабления семантических функций литовского языка литуанизмы в видзском белорусском говоре нередко спорадически изменяются до неузнаваемости, подобно многим необычным заимствованиям в наших диалектах; ср. miartúl’/viartúl’ «ментурис», miłǝgrišk’ «радуга», piarlóvy «берлинский» и др., а также kaklėtas «котлета», maciklėtas «мотоцикл», talerkà «тарелка» и др.

Совокупность приводимых литуанизмов видзского говора показывает, что их формы здесь всё ещё изменяются и ещё не приобрели устойчивого облика. Следовательно, формирование этого белорусского говора продолжается.

Материал статьи важен для диалектологии, фонетики и фонологии обоих языков, морфологии, изучения балто-славянских языковых контактов и проблемы субстрата.

СОКРАЩЕНИЯ

Baltistica 1979 — G r i n a v e c k i e n ė E. J., M a c k e v i č Ju. F. Nekoto-

52

ryje neobyčynje mikrosistemy v dialektnoi strukture belorusskogo govora okrestnostei O psa. — Baltistica 15 (1), 52—65.

Baltistica 1989 — Grinaveckienė E., Mackevič Ju. Соответствия лит. (i) au в вокализме литуанизмов в белорусском языке. — Baltistica 3(1), приложение, 70—80.

Būga RR — Būga K. Избранные сочинения 1—2. Вильнюс: Государственное издательство политической и научной литературы, 1958, 1959.

Dal’ — Dal’ V. Tolkovyj slovar’ živago velikaruskago jazyka 3, S.Peterburg-Moskva: Izdanije knigoprodavca — tipografa M.O. Wolfa, 1882.

ESBM — Etymalagičny sloŭnik belaruskaj movy 1—7, Minsk: Navuka i technika, 1978—1991.

Fasm. — Fasmer M. Etimologičeskij slovar’ russkogo jazyka 3, Moskva: Progress, 1971.

Kazlauskas — Kazlauskas J. Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius: Mintis, 1968.

Laučiūtė — Laučiūtė Jū. A. Slovar’ baltizmov v slavianskich jazykach, Leningrad: Nauka, 1982.

LKBil. — Grinaveckienė E., Mackevič J. Некоторые особенности фонетики литуанизмов в белорусском языке. — Вопросы литовского языкознания 27, Литовский язык и билингвизм, 1988, 123—131.

LKK 30 — Grinaveckienė E. Литуанийские заимствования в белорусском говоре окрестностей Каможай (Пастовский район Беларуси). — Вопросы литовского языкознания 30, Периферийные говоры литовского языка, 1993, 113—132.

LKK 32 — Grinaveckienė E. Топонимы литовского происхождения в окрестностях Видзов. — Вопросы литовского языкознания 32, Исследования балтийской ономастики, 1993, 21—33.

LKSp.L. — Grinaveckienė E. Лексика литовского происхождения в белорусских говорах литовского приграничья. — Вопросы литовского языкознания 22, Специальная лексика литовского языка, 1983, 182—204.

LKŽ — Словарь литовского языка, Вильнюс: т. 3—6, Издательство политической и научной литературы, т. 7—9, Mintis, т. 10—15, Mokslas, 1956—1991; 2-е изд. т. 1—2, Mintis, 1968—1969.

LLTP — Grinaveckienė E. Литуанийские заимствования в польском говоре окрестностей Буйвидзиш (Вильнюсский район). — Вопросы литовского языкознания 29, Проблемы литовской лексики и терминологии, 1991, 47—64.

LT — Grinaveckienė E., Mackevič Ju. F., Romanovič J. M., Čeberuk J. I. Бытовая лексика литовского происхождения в Западной Белоруссии. — Вопросы литовского языкознания 16, Литовская терминология, 1975, 163—195.

Nepokupnyj — Nepokupnyj A. P. Balto-severoslavjanskije jazykovyje sviazi, Kijev: Navukova dumka, 1976.

Nos. — Nosovič I. I. Sloŭnik belaruskaj movy. Minsk: Belaruskaia saveckaja encyklapedyja imia Petrusia Broŭki, 1983.

SBG — Sloŭnik belaruskich gavorak: paŭnočna-zachodniaj Belarusi i jaje pagraničča 1—5, Minsk: Navuka i technika, 1979—1986.

Tlum.Sl. — Tlumачal’nyj sloŭnik belaruskaj movy 1, 3, 5, Minsk:Belaruskaia saveckaja encyklapedyja imia Petrusia Broŭki, 1977, 1979, 1983.

Vitkauskas — Vitkauskas V. Ekskliuz yviniai žodžių variantai su balsiais a ir u. — Lietuvių kalbotyros klausimai 29, Lietuvių leksikos ir terminologijos problemos, 1991, 204—207.

Zinkevičius LD — Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis, 1966.

Zinkevičius Ryt. Liet. — Zinkevičius Z. Rytų Lietuva praeityje ir dabar, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993.

53

Слова литовского происхождения в белорусском говоре Видзского края

Резюме

В этой статье анализируется более 230 слов литовского происхождения, употребляемых в белорусском говоре Видзского края (Браславский регион, Беларусь). Они представляют новые языковые данные, раскрывающие особенности этого белорусского говора и разнообразие его выразительных средств. Довольно значительная часть исследуемых лексем ранее в этом говоре не фиксировалась. Они увеличивают число слов литовского происхождения в белорусских говорах в целом и способствуют решению проблемы формирования субстратных явлений и их закрепления в языке. Среди слов литовского происхождения есть термины, проникшие в язык через литовские диалекты. Они показывают, как создаётся и формируется терминология.

Слова литовского происхождения во многих случаях сохранили литовские, диалектные фонетические и морфологические особенности, сходные с особенностями соседних литовских говоров (:biáral< bēralas~ bēralas ’невеяное зерно’, brunktí< brunktý< brunktai~branktai ’деревянные пуговицы’, aciūža<aciūža< atsūža ’озноб’, lagiesy<lagēsiai~legēsiai ’жёлтые чертополохи’, atáduram<atádūrām~atódūrom ’стоять поодаль’).

Факты, на которых основана статья, показывают, как местный литовский говор, подвергаясь ассимиляции, превратился в субстрат, как прежде всего распалась его семантическая система и вошли в употребление славянские семантические кальки, а литовские глаголы с приставками вскоре были заменены славянскими приставками. Ослабление семантических функций слов литовского происхождения предопределило переход к славянскому суффиксальному словообразованию и нейтрализацию значения отдельных частей литовского слова.

Главные последствия всё большего приобретения литовскими словами славянских черт — исчезновение ударения, которое, по нашему мнению, вызывает или стимулирует сокращение долгих слогов, а также утрата и полная нейтрализация фонологического значения литовских долгих и кратких гласных. Эти особенности слов литовского происхождения важны для сопоставления фонетических и фонологических систем литовского и белорусского языков.

Слова литовского происхождения в Видзском говоре свидетельствуют о том, что они ещё не приобрели устойчивых форм и продолжают изменяться, а это означает, что формирование самого говора также ещё не завершилось. Представленные в статье языковые факты важны для диалектологии, фонетики, фонологии и морфологии обоих языков, а также для изучения контактов балтийских и славянских языков и проблемы субстрата.

54