LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997)

LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS

Vytautas VITKAUSKAS

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ «СЛОВАРЯ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА», УСТАНОВЛЕННЫЕ Ю. БАЛЬЧИКОНИСОМ

Лингвист Ю. Бальчиконис пришел редактировать и возглавить большой «Словарь литовского языка» не случайно. Еще со времен деятельности в литуанологическом кружке Петербургского университета, когда он отправлялся собирать фольклорный и языковой материал в окрестности Кедайняя, его, тогда еще студента, уже захватила идея изучать разговорный литовский язык и народное художественное творчество.

Считая педагогику своим главным делом, Ю. Бальчиконис постоянно интересовался словарями. Вспомним его письма-призывы к К. Буге посвятить себя подготовке «Словаря литовского языка» (Balčikonis II 256–257), а также проявленную им особую находчивость — договоренность с финансистами о выделении специальных средств на оплату словарной работы (Balčikonis, там же).

После смерти К. Буги работа над СЛЯ остановилась. После долгих споров и обсуждений в 1930 году была создана новая редакция, возглавить которую взялся отозванный из Паневежской учительской семинарии директор Ю. Бальчиконис, которого оплакивал почти весь город.

Новый редактор пришел к редактированию словаря с определенным багажом идей. Ознакомившись с оставленной К. Бугой картотекой, он поставил перед собой следующие задачи: 1. переписать все известные старые письменные источники; 2. как можно полнее записать лексику живого языка — так он называл диалекты и говоры.

Таковы были главные принципы СЛЯ, из которых вытекали и другие: представление истории каждого слова, указание географии всех лексических единиц. Учитывая филологическую подготовку тогдашней нашей интеллигенции, было решено переписать все диалектные примеры в соответствии с нормами литературного языка, или, как выражался Профессор, письменного языка (ср. LKŽ I₁ стр. VI; Balčikonis I 179).

Именно все эти обстоятельства и сделали СЛЯ важным трудом литовской филологии, поскольку исследователям прежде всего нужны были история слов литовского языка и диалектная лексика, особенно ее география. Это понимало и тогдашнее правительство Литовской Республики, выделившее на СЛЯ столько средств, сколько требовалось для переписывания всей печатной литературы (1547–1930), известных рукописей и записи диалектной лексики на всей территории литовского языка, то есть в Литовской Республике, на оккупированной Польшей Виленщине, в литовских деревнях Латвии, Восточной Пруссии и т. д. Как рассказывал Профессор на лекциях специального курса лексикологии в 1953–1954 годах, редакция СЛЯ выбирала сотрудников, хорошо знавших свой диалект, из разных мест Литвы и лично обращалась ко многим учителям почти в каждом волостном центре, чтобы данные по лексике собирались равномерно. В эту работу особенно активно включились

5

Студенты Каунасского (позднее Университета Витаутаса Великого) университета, которых сам Профессор учил записывать слова во время лекций (они упомянуты в предисловии на с. I, IV–V LKŽ; там же описана вся история сбора материала для LKŽ до 1941 г., хотя и позднее почти ничего не изменилось — лексике диалектов всегда уделялось много внимания). Работали и литовские диалектологи, представившие в картотеку LKŽ около миллиона карточек.

1. Ю. Балчиконис заботился о том, чтобы в «Словаре литовского языка» подробно излагалась история каждого слова и, насколько возможно, его точная география. Принцип был таков: «В словарь включаются слова ж и в о г о [разрядка В. В.] языка и письменной речи, независимо от того, литовского они происхождения или являются варваризмами, если эти варваризмы вошли в наш язык еще в давние времена и достаточно широко известны» (LKŽ I₁ с. V; Balčikonis I 178). Редактор словаря явно почувствовал интерес ученых-индоевропеистов и других исследователей к унаследованной лексике и потому уделил ей наибольшее внимание (Vitkauskas 1987: 13–18). Ср. также замечание: «Так называемые интернациональные слова (известные только по письменным источникам) в словарь не включаются» (LKŽ I₁ с. V).

Традиция тщательного представления унаследованной лексики живого языка и старых письменных источников сохранялась во всех опубликованных и готовящихся томах. Начиная с третьего тома LKŽ, после различных дискуссий 1952 года (Larin 1957: 119–144), увеличилось число так называемых интернациональных слов — часто случайных и совсем недавних, употребляемых специалистами отдельных наук: gazogeneratorius LKŽ III 191, generalitėtas LKŽ III 234, geometras, -ė LKŽ III 240, glauberitas LKŽ III 397, gondoljeras LKŽ III 482, grafologas, -ė LKŽ III 497, granatinis, -ė LKŽ III 515 (granatiniai obuoliai), granitėti LKŽ III 519, gravitacija LKŽ III 535, harpūnas LKŽ III 787, hektogramas LKŽ III 787, heroldas LKŽ III 788, hipok r izija LKŽ III 790, hū musas LKŽ III 791, ibis LKŽ IV 6, iksija LKŽ IV 34, induktyvūs, -i LKŽ IV 108, insinuóti LKŽ IV 120, intensifikúoti LKŽ IV 124, jodotòrmas LKŽ IV 351, kablogramà LKŽ V 25, kandeljãbras LKŽ V 201, kanoniẽrė LKŽ V 218, kaolìnas LKŽ V 225 и т. д. В последующих томах число терминов специальных наук несколько сократилось, однако при отсутствии твердых принципов остается много лексических редкостей, которые часто проникли лишь в кабинеты ученых разных национальностей и не имеют признаков наследования. Это, несомненно, принцип словаря литературного языка и терминологических словарей, внушенный авторам LKŽ в ходе бурных лексикографических дискуссий 1950–1952 годов.

2. Принципы исторического научного словаря, которыми руководствовался Ю. Балчиконис, применялись и при установлении последовательности значений слов. Об этом уже писалось особо (Vitkauskas 1995: 349–354); было показано, что после обсуждений вопросов лексикографии в 1952 г., особенно после выступления Б. Ларина против исторического типа словаря (Larin 1957: 143), для установления последовательности значений также применялись принципы словарей литературного (современного) языка. Эти новые принципы настолько укоренились у многих сотрудников LKŽ, что даже после очевидно непригодных для исторического словаря теоретических рассуждений временами все равно придерживаются метода словарей другого типа. Поэтому не только у bernas первым значением стоит «парень», а затем «ребенок», но и у valanda — сначала «60 мин.», а затем «неопределенный промежуток времени».

6

Так же неисторически расположены значения слова trašą. Сначала приводится значение «вещества, которыми удобряют» (то есть минеральные, фабричные удобрения), а затем уже существовавший испокон веков и специально употреблявшийся mešlas, далее išmatos (LKŽ XVI 582–583); ср. также производное слово trąšinis, -ė с таким же рядом значений, характерным для словаря современного литературного языка (LKŽ XVI 584). Аналогично семантически представлена и глагольная лексема tiekti (LKŽ XVI 178). Значения располагаются следующим образом: 1. снабжать чем-либо, давать, предоставлять.... рабочий пар подается в турбину. Интендантство снабжает армию обмундированием и т. п. 2. заготавливать, делать, изготовлять, чинить. Ходили собирать свиньям листья. Орудия из дерева мастерили. 3. чинить, шить. Она шила себе одежду на зиму. Мама мне шубу шьет. 4. готовить (приданое), копить, собирать: Я готовила приданое дочери. 5. готовить пищу, угощение, варить, стряпать. Старушка готовила ужин. Готовить похлебку и т. д. Самым древним, несомненно, было бы второе значение: готовить, делать (еду); далее логично следовало бы готовить пищу, третьим — чинить, шить, четвертым — готовить (приданое), а затем шли бы предложения, описывающие явления нового или более позднего времени, со словами:... рабочий пар подается в турбину. Интендантство снабжает армию обмундированием и т. п.

Также с точки зрения логики и истории следовало упорядочить и установить ряды значений глаголов тянуть, продолжать и других (например, тянуть 1. удлинять, вытягивая. 2. изготовлять, продолжая: Тянуть проволоку... 3. схватив, тянуть кого-либо сопротивляющегося, крепко цепляющегося... 4. тащить, надевать, натягивать... 5. с усилием тащить что-либо по поверхности... (LKŽ XVI 10–11) и т. п. Неужели в древности исходное значение означало «удлинять, вытягивая», или же не третье ли значение было первым, не второе ли было более древним, а значение, обозначающее тяжёлое волочение по поверхности, оказалось на пятом месте, и т. п. Это очень тонкие вопросы, которые мало обсуждаются и упорядочиваются. (И почему автор этих строк, один из редакторов тех томов, не исправлял такие вещи? Знайте: катящиеся колёса всегда трудно чинить: исправишь одно значение, а кто и как согласует значения и связи всех производных слов?!)

3. Профессор Ю. Балчиконис стремился к тому, чтобы LKŽ был корневым словарем, словарем отдельных слов, а не гнездовым. Исключениями были производные с суффиксами -ininkas и -inykas, а также наречия, образованные от прилагательных с окончаниями -(i)ai, -yn) (baltas – baltai, baltýn, drąsus – drąsiai, drąsýn и т. д.). Производные существительных и прилагательных с приставками старались помещать отдельно, чтобы пользователям LKŽ не приходилось искать их в гнездах с другими приставками и чтобы не создавались, возможно, несуществующие формы. Например, производные с приставками aż-, ażū-, ažuo-: ażāčia, ażmiršuonis, ažūbalis, ažūdanga, ažūomārša, ažūožodis, ažvačiā и многие другие (LKŽ I 432–440). Во втором издании I тома LKŽ их уже не было — их перенесли в том XVII вместе с už-, užuo-, žu- (дзукские). Как показывает объединение в одно гнездо производных с приставками nuo- (и nū- ж.), prie- (и pry- ж.), pér- (и pár-), были созданы и вовсе не существующие в языке производные, например: nuoakiai только из nūakiai J (ж.) — LKŽ VIII 904, nūauga только из ж. nūaugos — LKŽ VIII 904, nūobengos из ж. nūbengos — LKŽ VIII 906, nuodraikulėtas из единственного жемайтского nūdraulikėlėto — LKŽ VIII 917, nuogastvus, –i из ж. nūgastvus — LKŽ VIII 924, nūogybai из ж. nūgybos — LKŽ VIII 924 (не приучив к употреблению диалектных форм и более точной транспозиции, пришлось читать в «Lituanistica», что

7

nūgyba является производным с суффиксом -ýba!) и т. д. Приведённые у аукштайтов prýaltoris, prýangė, prýaukštis, prýdaržė, prýdėlis, prýduris, prýkalbė, prýklėtis, prýlapis, prýmoterė, prýpuola, prýstubė и др. (LKŽ X 607–762) — то же сделано и с производными от prýš- из аукштайтских говоров и письменных источников: prýš, prýšakinė, prýšakýs, prýšgalis, prýširdis, prýšatyti, prýššventė (LKŽ X 763–765), однако только ж. prýbezdas оказался в гнезде несуществующего príebezdo, ж. prýblanda — в гнезде príeblandų (!), prýbrekšmiais «смеркаясь» → príebrekšmiais, prýdevinis → príedevinis, prýėdis «объедание досыта» → príėdis, prygerà «чаевые» → priegerà, prýgrindas «предбанник» → príegrindas, prýkaboklis «вешалка» → príekaboklis, prýlyptis → príeliptis, príepapis → prýpapis, prýveiza → príeveiza и т. д. (LKŽ X 623–727). Подобным образом обстоит дело и с производными от už- в XVII т.

Неизвестно, как поступил бы J. Balčikonis, однако представление в LKŽ I, – II, LKŽ III–IV томах až-, ažu-, ažuo- и других производных с приставками (ant-, anč-, į-, in-) свидетельствует о совершенно иной тенденции, чем у нынешних или недавних редакторов; однако вопросы достоверности фактов и проблема поиска слова в лексикографии чрезвычайно важны. (Все мы помним, как составители 17-томного издания “Slovar’ sovremennogo literaturnogo russkogo jazyka” выпустили первые тома, составленные по гнездовому принципу, а начиная с третьего уже каждое слово, даже наречие, приводилось отдельно.)

Отдельно приводились и производные от диалектных приставок anč- и ant-: ančėžys и antėžys, ančgrauža и antgrauža, ančkala и antkala, ančkrytīs и antkrytýs, ančkelis и antkelis, ančriūgótas и antrūgótas и т. д. (LKŽ I₁ 107–142).

Колебались в том, как представить производные от į- и in-. Например, отдельно помещены įavùs и inavùs, įgerklis и in gerklis, įgerklỹs и ingerklỹs, įkapiai и inkapiai, įkalas и in kalas, įkaitas и in k altas, įkalba и in kalba и т. д.

Не создавались новые производные для диалектных форм: įngeidžiai, įngeida, įngirk lis, įgražtis, įnkalas, įnklodalas, įnkrauvs, –i, įnlopšė, įnlūpis, insagtė, įnisiauris, įnšla jus и т. д.

В отдельных гнёздах приводились и следующие существительные и прилагательные: ák tainis и aktainỹs, antakis и antakỹs, antežis и antežỹs, antvalnis и antvalnỹs, ápdrungis и apdrungỹs, áp girtis и apgirtys, arkliáganis и arkliaganỹs, atádrekis и atadrėkỹs, átsilsis и atsilsýs, austin is и austinỹs, baltujis и baltujỹs, barnis и barnỹs, brólis и brolýs, dūrys и dūrės, dūrklis и durkỹs, dūris и dūrỹs, édmenys м. р. и édmens ж. р., а также многие другие.

В настоящее время именные слова с основами на -is и -ys и окончаниями ia- помещаются в одном гнезде (за исключением случаев, когда различаются их значения; например, dūris и dūrỹs приводятся отдельно, поскольку dūrỹs имеет лишь одно значение, соответствующее пятому значению формы dūris (LKŽ II₂ 902). Иногда — как в случае с édmenys и éd mens — раздельное представление, вероятно, было обусловлено различием грамматического рода.

Упомянутые именные слова с основами на in- и окончаниями -is, -ys, по-видимому, были помещены в одно гнездо потому, что по многим падежным формам невозможно определить акцентную парадигму (как и в случае диалектного разграничения местоимения tùs, tó «тот», поэтому оно помещено в одном гнезде с tas, ta). Разумеется, это создаёт определённые неудобства для пользователей LKŽ.

8

искать необходимый вариант какого-либо слова (редакция времён Я. Бальчикониса старалась точнее это определить).

4. Для Я. Бальчикониса важнейшим материалом для LKŽ были данные живой речи (из унаследованных говоров). Первые тома особенно отличались обилием диалектных слов и предложений и тем, что им отводилось первостепенное место. Примечание в третьем томе свидетельствует об определённом повороте, вызванном противоположными мнениями, высказанными на обсуждениях 1947 г. (Žinynas 1949 a: 298–299), на конференции 1952 г. и в печати (Larin 1957: 142–144). Поэтому было решено оформлять словарную статью следующим образом: “Иллюстративные предложения и выражения, насколько это позволяет имеющийся фактический материал, располагаются в таком порядке: a) предложения и выражения из советской литературы и печати, связанные с реалиями современной социалистической жизни; b) наиболее характерные высказывания из народной разговорной речи; c) иллюстративные примеры из фольклора; d) предложения и выражения из старых литовских письменных источников” (LKŽ III psl. III, это повторено и в LKŽ I₂ psl. V).

Политизация LKŽ в социалистические времена была неизбежной. Особенно это заметно в IV и V томах LKŽ. Тем не менее чрезмерный акцент на политизированных текстах, часто посредственных (А. Гузявичюса^*, Капсука и др.), не слишком снизил ценность словаря, поскольку преобладала унаследованная лексика, необходимая научному и культурному миру. Чем дальше, тем слабее становились наставления составителей инструкции к третьему тому — Я. Круопаса, А. Кучинскайте, Б. Ларина (Larin 1957: 143). Теперь они отодвинулись в тень.

Итак, LKŽ сохранил важнейшие научные принципы LKŽ, намеченные Я. Бальчиконисом; различия касаются лишь деталей (представления глаголов с приставками и отглагольных существительных, особенно образований с диалектными префиксами и суффиксами, а также некоторых других аспектов). По мере необратимого нивелирования говоров этот наиболее полный свод лексики литовского языка всегда будет важен для исследователей нашего языка.

LITERATŪRA

B a l č i k o n i s J. I–II: Rinktiniai raštai, 1, Vilnius: Mokslas, 1978; 2, Vilnius: Mokslas, 1982.

L a r i n B. A. 1957: Kratkij istoričeskij obraz litovskoj leksikografii. – Leksigrafičeskij sbornik 11, 119–144.

LKŽ I₁–II₁ – Lietuvių kalbos žodynas 1, Vilnius, 1941; 2, Kaunas: Valstybinė enciklopedijų, žodynų ir mokslo literatūros leidykla, 1947.

LKŽ I₂–II₂ – Lietuvių kalbos žodynas 1–2, Vilnius: Mintis, 1968–1969.

LKŽ III–XVI – Lietuvių kalbos žodynas 3–6, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1956, 1957, 1959, 1962; 7–9: Mintis, 1966, 1970, 1973; 10–15: Mokslas, 1976, 1978, 1981, 1984, 1986, 1991; 16: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1995.

V i t k a u s k a s V. 1995: Žodžio istorijos klausimai akademiniame “Lietuvių kalbos žodyne”. – Lietuvių katalikų Mokslo akademijos suvažiavimo darbai 15, 349–354.

* Kiek žinoma, jo romanų kalbą yra tvarkęs didelis gyvosios kalbos mokovas D. Urbas, tuo gal išvengęs represijų (iš pašnekesio su juo 1988.04.24).

9

Vitkauskas V. 1987: J.Balčikonio pažiūros į paveldėtąją leksiką. – Lietuvių kalbotyros klausimai, 26, 13–18.

Žinynas 1949: Didžiojo ir bendrinės lietuvių kalbos žodynų redagavimo ir išleidimo apsvarstymas. – Lietuvių Mokslų Akademijos Žinynas 5, 301–305.

Žinynas 1949 a: Didžiojo “Lietuvių kalbos žodyno” II-ojo tomo apsvarstymas LTSR MA. – Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Žinynas 5 298–299.

THE MAIN PRINCIPLES OF “LIETUVIŲ KALBOS ŽODYNAS” (THE DICTIONARY OF THE LITHUANIAN LANGUAGE) ESTABLISHED BY J. BALČIKONIS

Summary

The linguist Juozas Balčikonis prepared “Lietuvių kalbos žodynas” as a more concise Thesaurus.

1. The dictionary was to be a historical dictionary: its corpus was to contain all the words from written records and the live language (J. Balčikonis’ term for dialects).

2. The meanings of the words were to be arranged historically, according to their formation (a historical dictionary principle).

3. “Lietuvių kalbos žodynas” was to be a dictionary of separate words, forms and derivatives - not a dictionary of word families, the latter being rather inconvenient for its users when they have to find a language fact in it.

4. The most important for the editor were the dialectal data, which were abundant in the dictionary.

From 1948-1952 ideological deviations from J. Balčikonis’ principles were observed (the principles of the historicity of meanings, the priority of dialectal material were ignored, many short-lived international words found their way into the corpus). With the wave of politicised criticism having abated, the main principles established by J. Balčikonis are being gradually reinstated.

10