число достигало почти тысячи человек, большинство из которых жило в деревне Засечье, меньше — в Пагиряй, Нарчяй, Стрела, Тетейкяй и др. Неизвестно, сколько еще материалов, заслуживающих публикации, польские языковеды найдут в архиве наследия J. Rozwadowskio, однако издание «Литовский диалект окрестностей Зетела в Новогрудском крае» останется одной из самых ценных литуанистических работ J. Rozwadowskio, обогативших литовскую диалектологию. За это мы выражаем огромную благодарность всем польским языковедам, участвовавшим в подготовке этой работы к печати.

Алоизас Видугирис

ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ТРУДЫ К СТОЛЕТИЮ ВЫДАЮЩЕГОСЯ ЯЗЫКОВЕДА

Европейское языкознание XX века неразрывно связано с именем польского языковеда Jerzy Kuryłowicza. Применяя методы структурного анализа, этот исследователь необычайно широкого кругозора открыл новые перспективы в сравнительном и общем языкознании, а свои новаторские идеи воплотил во многих монографиях и других трудах, тематика которых охватывает языки не только индоевропейской, но и других семей (особенно семитской). О том, насколько живы сегодня его идеи и традиции, наглядно свидетельствуют два крупных сборника статей, составленных Wojciechem Smoczyńskim и опубликованных к столетию со дня рождения Kuryłowicza. Один из этих сборников, посвященный балтистике и славистике, вышел четвертым томом хорошо известного нашим языковедам международного журнала «Linguistica Baltica» (Kuryłowicz Memorial Volume Part Two, Kraków, 1995, 333 p.). Другой, более объемный сборник посвящен общим и методологическим вопросам языкознания, а также развитию различных языков (преимущественно индоевропейских) (Kuryłowicz Memorial Volume Part One. Analecta Indoeuropaea Cracoviensia Vol. II, Kraków,1995, 593 p.). Этот сборник мы и хотели бы здесь кратко рассмотреть. Опубликованные в нем работы показывают, как идеи Kuryłowicza получают дальнейшее развитие и отражаются в современных исследованиях истории различных языков.

Для исторического языкознания литовского языка труды Kuryłowicza особенно важны своими методологическими и теоретическими принципами. Из множества опубликованных в сборнике статей я хотел бы обратить внимание на те, в которых рассматриваются вопросы, способные побудить наших языковедов осмыслить и более тщательно исследовать развитие соответствующих явлений литовского и других балтийских языков.

Биография выдающегося языковеда, его научные труды и заложенные в них методологические постулаты рассмотрены во вводной статье составителя и редактора сборника Smoczyńskio («Jerzy Kuryłowicz 1895–1978. On the hundredth anniversary of his birth», XI–XXIV). Применяя функциональный подход к языку в сравнительной грамматике индоевропейских языков, Kuryłowicz изучал главным образом не отдельные языковые элементы, а отношения между ними и генеалогию их систем; эти отношения между языковыми единицами он определял с учетом их оппозиций, случаев нейтрализации и иерархии.

248

Исследуя смену оппозиций и направление их развития, можно установить относительную хронологию языковых изменений. Следует отметить, что методика внутренней реконструкции, определенная и апробированная Kuryłowiczem, была использована и в трудах литовских языковедов Jono Kazlausko, Vytauto Mažiulio и др.; она успешно применяется и сегодня.

Исследователей категорий времени и вида в литовских и других балтийских глаголах должна заинтересовать статья Axelio Holvoeto («Jerzy Kuryłowicz on verbal aspect», 19–24). В ней развиваются идеи о реконструируемой для праиндоевропейского языка недифференцированной категории вида/времени, в рамках которой имперфективное настоящее противопоставлялось перфективному прошедшему времени (претериту). В славянских языках вид непосредственно не зависит от времени, а имперфект превратился в прошедшее время, поэтому Kuryłowicz считал такое состояние поздней ступенью развития категории времени/вида. Сопоставив данные славянских, романских и греческого языков, Holvoetas пришел к выводу, что различные видовые основы славянских глаголов могли сформироваться и независимо от форм времени, маркированных по виду. Следовательно, славянские имперфективные (несовершенного вида) формы могли быть ближе к древнему имперфекту, чем считалось до сих пор. Вместе с тем Holvoetas подчеркивает, что при дальнейшем исследовании категории вида очень важно различать два типа видовых оппозиций: непосредственно связанные с выражением времени и независимые от него.

В статье Leszeko Bednarczuko («Typologie et isomorphisme du système indo-européen», 39–48) предпринимается попытка рассмотреть важнейшие особенности грамматической системы праиндоевропейского языка с точки зрения современной типологии языков. Среди них автор отмечает значительную роль постпозиционного словообразования, синкретизм флективных окончаний, более развитые именные категории и менее развитые глагольные. Отношения между словами выражались падежами и постпозиционными предлогами (то есть послелогами, или постпозициями), а также постпозиционными союзами и многочисленными частицами. Порядок слов был вариативным, но преобладала модель SOP (resp. SOV). Автор утверждает, что предполагаемая некоторыми языковедами эргативная или активная структура предложения не оставила отчетливых следов в древнейших текстах индоевропейских языков. Употребление аккузатива в качестве падежа прямого дополнения считается аргументом против реконструкции эргативной структуры предложения для периода, когда индоевропейские языки имели флективный тип грамматической системы. В статье высказывается мысль, что элементы агглютинативного и изолирующего типов, наблюдаемые в некоторых индоевропейских языках, могли возникнуть под влиянием языков других семей и иных типов. Внешним влиянием языков другого типа объясняются также сужение системы глагольных времен, категория эвиденциальности (resp. косвенного наклонения), эргативная конструкция предложения и начальная позиция глагола в некоторых языках. Тем не менее следует учитывать, что в древних индоевропейских языках мы обнаруживаем больше агглютинативных черт, а функции реляционных морфем более дифференцированы, чем в более поздние периоды развития, когда усилились слияние морфем и синкретизм. Это, кстати, отчетливо видно и в истории флексии литовского языка, особенно склонения. Поэтому по крайней мере некоторые явления агглютинации (например, большая семантическая самостоятельность реляционных морфем, особенно суффиксов) могут быть…

249

унаследованы, их необязательно объяснять контактами с языками других типов.

Развитие конструкций с балтийскими инфинитивами и супином (сикином) помогает лучше понять результаты исследования ведийских языковых данных, представленные в статье José Luis Garcia-Ramóno («Zur Konkurrenz von Dativ und Akkusativ von Nomina actionis und Abstrakta im Indogermanischen», 101–114). Из них видно, что аккузатив отглагольных абстрактов с древнейших времён имел значение направленности (Ziel), а датив выражал цель (Zweck). Однако в случаях, обусловленных контекстом, с глаголами движения (вед. ā-yā ‘идти’, vah ‘ехать’ и т. п.) различие этих значений нейтрализовалось, и формы обоих падежей могли выражать назначение. Аккузатив чаще употреблялся с бесприставочными и непереходными глаголами, датив — с приставочными и переходными. Инфинитивы балтийских языков также произошли от датива, выражавшего назначение, а супин — от аккузатива, однако супин здесь обычно встречается только с глаголами движения. Тем не менее случаи употребления супина в литовских и латышских диалектах с глаголами со значениями ‘хотеть’, ‘мочь’ (ср. авт. LKK XXXIII, 100) позволяют предположить, что некогда и в балтийских языках дативы и аккузативы отглагольных абстрактов — предшественники инфинитива и супина — употреблялись подобно тому, как в древнеиндийском языке в ведийский период.

Об употреблении санскритских инфинитивов на -tum, восходящих к аккузативам отглагольных абстрактов, говорится и в статье Josto Gipperto («Zur Syntax des Infinitivs auf -tum im Altindischen», 255–277). Из многочисленных подробно проанализированных данных видно, что в безличных конструкциях с формой прилагательного среднего рода śākyam ‘можно’ эти инфинитивы сочетались и с аккузативом, и с номинативом, подобно литовской конструкции galima pjauti rugius / rugiai и т. п. Поэтому следует отметить вывод автора о том, что такие санскритские безличные конструкции имеют позднее происхождение и развились из личных. Это полезно иметь в виду при исследовании происхождения так называемого субъектного номинатива в литовском и латышском языках.

Балтистам, изучающим развитие системы глагольных времён, следует обратить внимание на статью Paolo di Giovine о претерите с долгим корневым вокализмом в западных индоевропейских языках («Sul preterito a vocalismo radicale lungo nelle lingue indoeuropee ‘occidentali’», 115–129). Как известно, формы прошедшего времени с долгим гласным в балтийских языках до сих пор интерпретируются по-разному: одни исследователи, вслед за Nicolas van Wijku, Christianu Stangu и Jonu Kazlausku, считают их древними, унаследованными, а другие согласны с Kuryłowicziumi, который считал их более поздними образованиями, возникшими на почве балтийских языков. Автор статьи, опубликовавший в 1990 г. большую книгу об индоевропейском перфекте (Studio sul perfetto indoeuropeo. Parte I, Roma: „La Sapienza“), приводит новые аргументы в пользу того, что формы претерита с долгим корневым вокализмом в латинском, кельтских и германских языках также являются не рефлексами древнего перфекта, а инновациями, независимо возникшими в каждой языковой группе по мере ослабления роли редупликации и исчезновения самого перфекта. О происхождении индоевропейского перфекта из перифрастической конструкции с глагольным именем и связкой говорится также в статье Witolda

250

Stefańskiego («L’origine du parfait en indo-européen», 131–135). В 1976 г. в журнале «Baltistica» XII (1), 25–29 была опубликована интересная гипотеза Eriko P. Hampo о возможных следах аугмента, характерного для перфекта индоиранских, греческого и армянского языков, в формах прошедшего времени литовских приставочных глаголов: эти следы, как предполагается, проявляются в переносе ударения на приставку с некогда стоявшего перед корнем, а позднее исчезнувшего ударного аугмента (ср. paduoda – padavė и т. п.). В статье, опубликованной в этом сборнике, автор аналогичным образом реконструирует аугмент (иде. e-) и в формах албанского глагола dha ‘давать’. Сравнивая их с соответствующими формами глагола в балтийских языках, он полагает, что это может быть общим явлением албанского, балтийских и славянских языков («Albanian dha ‘give’», 395–398).

Важные вопросы становления глагольной системы индоевропейских языков рассматриваются и в статье Reinhardo Stempelio о соотношении статива, перфекта и медиума («Stativ, Perfekt und Medium: Eine vergleichende Analyse für das Indogermanische und Semitische», 518–528). Оппозиция состояния и действия считается первичной, древнейшей. Утверждается, что глаголы состояния некогда не были дифференцированы ни по времени, ни по наклонению или залогу и составляли основу индоевропейского перфекта. Категория залога и противопоставление актива медиуму относятся только к формам глаголов со значением действия. Автор рассматривает случаи, когда формы медиума переняли у первичных глаголов состояния стативное и результативное значение, и указывает на параллели в семитских языках.

Количественные числительные литовского языка septyni ir devyni издавна возводят к реконструированным праиндоевропейским формам *septṇ/septṃ и *neun. Соответствующие формы германских и анатолийских языков рассматриваются в статье Kennetho Shieldso Jr. («On the Indo-European origin of the Germanic cardinals ‘7’ and ‘9’», 505–512). Здесь объясняется, что индоевропейское числительное со значением ‘7’ имело корень *sep-, к которому были добавлены «несингулярные» *-t и *-n. Так возникли дублеты *sep-t и *sepṇ > *sepṃ, а в результате их контаминации возникло *septṃ, рефлексом которого в латинском языке является septem. Однако ещё до превращения *sepṇ в *sepṃ к нему в германских и анатолийских диалектах был добавлен второй «несингулярный» элемент -t, и таким образом возникла реконструируемая для германских языков праформа *sepṇ t. Аналогичным образом к корню *new- был добавлен «несингулярный» *-n, а в германских и анатолийских языках ещё и *-t. Автор полагает, что исходные формы *sepṇt и *newṇt некогда существовали по меньшей мере в двух диалектах — германском и анатолийском. Согласно этому толкованию, числительные германских языков со значениями ‘7’ и ‘9’ следует возводить к несколько отличающимся праформам, чем соответствующие числительные балтийских языков.

Упомянутые здесь статьи, в большей степени связанные с проблемами литовской исторической лингвистики, составляют лишь небольшую часть опубликованных в книге работ. В ней содержится 61 статья, из которых 3 посвящены жизни и трудам Kuryłowicziaus, 8 — общим вопросам и вопросам методологии, 9 — проблемам индоевропеистики, 4 — хеттскому языку, 2 — тохарскому, 7 — индоиранским языкам, 2 — армянскому, 7 — греческому, 1 — албанскому, 3 — латинскому, 5 — кельтским языкам, 6 — германским, 3 — семитским и 1 — тюркским языкам. В сборник включена статья Woicie-

251

…чо Смочиньский составил библиографию трудов Куриловича (XXXV–XLVII), а в конце книги помещены указатели слов и фамилий. Эта превосходно подготовленная и весьма содержательная книга ни в чем не уступает лучшим западноевропейским изданиям такого рода. Вместе с уже упомянутым вторым томом, посвященным Куриловичу (Linguistica Baltica 4), и мемориальным сборником, подготовленным тем же Войцехом Смочиньским в честь Яна Сафаревича (Analecta Indoeuropea Cracoviensia Vol. 1, Cracoviae, 1995), она может служить примером того, как и нам следовало бы чтить память выдающихся литовских языковедов.

Vytautas Ambrazas

РУКОВОДСТВО ПО ИЗУЧЕНИЮ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

ТЕРЬЕ МАТИАССЕН. КРАТКАЯ ГРАММАТИКА ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА, Колумбус, Огайо, 1996: Slavica Publishers, INC, 256 с.

В последнее десятилетие во многих странах Европы наблюдается оживление интереса к изучению литовского языка. Курсы литовского языка читаются в университетах не только Латвии, Германии, Польши и России, но также Италии, Швеции, Норвегии, Финляндии, Чехии и других стран; во многих из них ведутся важные исследования по литуанистике и создаются новые периодические издания по балтийскому языкознанию¹. Однако до сих пор остро не хватало учебников грамматики литовского языка на английском, предназначенных для университетского обучения. Восполнить этот пробел помогает недавно вышедшая «Краткая грамматика литовского языка» профессора Университета Осло Терье Матиассена.

Автор грамматики — хорошо известный литовским языковедам балтист и славист, продолжающий в Норвегии традиции литуанистических исследований своего учителя Кристиана Станга. Он прекрасно говорит по-литовски и опубликовал множество важных работ по литовскому языкознанию. Долгое время преподавая литовский язык в Университете Осло, он приобрел большой опыт в этой области и использовал его при создании своей грамматики.

Грамматика состоит из краткого введения и 14 глав. Во введении приводятся некоторые сведения о месте литовского языка среди других языков, его основных диалектах и современном состоянии. В первой главе (21–36) описывается фонологическая система литературного литовского языка, ее реализация в устной и письменной речи, а также чередование гласных и согласных, ударение и интонация. В главах 2–7 (37–177) рассматриваются вопросы морфологии в соответствии с классами слов (так называемыми частями речи), их морфологическими категориями и словоизменением. С учетом практических потребностей читателя книги описание форм и их функций не разделено строго, книга—

¹ Один из наиболее новых — редактируемый Пьетро У. Дини и Николаем Михайловым сборник Res Balticae. Miscellanea italiana di studi baltistici. 1, 1995; 2, 1996; 3, 1997, Пиза.

252