„Kablio“ figūros nominacinės sistemos raiška lietuvių kalbos tarmėse

Rolandas Mikulskas

Go to original

Preparing document pages…

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVI (2002), 81–119

Выражение номинативной системы фигуры «крюк» в литовских диалектах

Rolandas Mikulskas

Lietuvių kalbos institutas, Vilnius

Понятие «крюк» представляет собой пример лингвистически значимой прототипической фигуры. В каждом литовском диалекте существует собственная система названий предметов изогнутой формы, соотносимых с этой фигурой или с наиболее общим термином, способным её обозначать. Такие ономасиологические системы организованы иерархически: между отдельными элементами и доминирующим в системе общим термином существует отношение гипонимии. Географические границы диалектных ономасиологических систем определяются ареалами распространения общих терминов, обозначающих фигуру «крюк». Для установления этих общих терминов в отдельных диалектах необходим систематический подход, основанный на обширном массиве данных, содержащихся в картотеках «Словаря литовского языка». Цель настоящей статьи — сформулировать такие принципы. Можно надеяться, что, mutatis mutandis, они окажутся полезными и для установления общих терминов, обозначающих другие лингвистически значимые фигуры.

1. ФИГУРАТИВНЫЕ НОМИНАТИВНЫЕ СИСТЕМЫ

1.1. Основа языка как явления — врождённая способность человеческого интеллекта символически трактовать действительность (Karaliūnas 1997: 200). Символическую трактовку действительности следует понимать как особую форму её восприятия. Восприятие, или постижение, непрерывной действительности происходит в сознании посредством определённых дискретных элементов — образов. Их следует понимать как внутренние схемы, модели, проявляющиеся в виде генетически или культурно заданных ожиданий и определяющие избирательный характер восприятия действительности. Обобщённо указывая на фрагменты действительности, образы становятся символами их первичной репрезентации в сознании. Такая первичная символизация действительности и создаёт предпосылки для возникновения языка как системы конвенциональных знаков.

1.2. Многие исследователи языкового феномена разделяют мысль о том, что среди прочих репрезентаций действительности в нашем сознании наиболее важны, пожалуй, именно визуальные образы (см. Karaliūnas 1997: 228–229, Greimas 1989: 118–122). Именно визуальные образы обладают фигуративным синтезом: на основе конкретных образов создаются определённые обобщённые представления, приобретающие абстрактную символическую ценность. Пространственные объекты, предстающие перед нами как объективная реальность, могут стать источником языковой символики лишь тогда, когда приобретают инвариантность естественного знака. Этого достигают, сводя конкретные объекты действительности к наиболее простым…

¹Действительность здесь и далее понимается как всё то, на что направлено восприятие познающего индивида, то есть как некое доязыковое

82 |

ROLANDAS MIKULSKAS

менее совершенные геометрические фигуры, не обращая внимания на их назначение. Связанный с событиями и случайный уровень мира объектов таким образом заменяется уровнем мира фигур, включающим конечный инвентарь. Итак, упомянутый фигуративный синтез по существу является операцией редукции, в ходе которой получаются общие фигуры. Эти фигуры уже могут служить определёнными схемами упорядочения и организации субстанции. Продолжая анализировать общие фигуры, можно предицировать оппозиции, складывающиеся из элементарных пространственных категорий и имеющие соответствия в языке, например: прямое vs кривое, выпуклое vs вогнутое, закрытое vs открытое, полное vs пустое и т. п.

1.3. Отдельные фигуры мира, понимаемого таким образом (обычно важные для языкового сообщества в том или ином отношении), могут становиться структурным ядром различных номинативных систем. Возьмём, например, фигуру «круга». В категориальном режиме «круг» воспринимается как замкнутая кривая, то есть для формирования его понятия необходимы уже имеющиеся a priori в сознании категориальные оппозиции: кривое vs прямое и закрытое vs открытое. «Круг» как существенная фигура распознаётся в семантической структуре многих слов — названий предметов действительности. Например, возьмём названия ratas, ratėlis (прялки), žiedas, lankainis, ratlankis, skrytuolė (такое орудие), skridinys, kamuolys и т. д. Значения двух последних слов, вероятно, основаны на понятиях более сложных пространственных фигур — «диска» и «шара», которые, помимо упомянутых ранее пространственных категорий, соответственно дополняются другими оппозициями: полное vs пустое, вогнутое vs выпуклое. Некоторые из перечисленных здесь слов обозначают вполне конкретные объекты действительности, например: ratlankis, skrytuolė, lankainis; другими можно назвать несколько или больше таких объектов, например: ratas (телеги, водяной мельницы, машины и т. д.), žiedas (обручальный, косы, цепи и т. д.), kamuolys (нитей, дыма, игры и т. д.). О последних говорят, что их референция шире, а значение более общее. Поэтому они легко приобретают производные значения, а также часто употребляются в переносном смысле. Перенос значения в рассматриваемом случае обычно происходит на основе фигуративного сходства обозначаемых объектов. Так можно говорить о круге года, круге времени (замкнутый цикл), об кольце окружения и т. д. Чем более общим является значение слова, тем больше у него возможностей стать названием той или иной фигуры, её представителем на языковом уровне. Этот представитель и может стать структурным ядром, объединяющим другие названия, если обозначаемые ими объекты имеют существенное фигуративное сходство.

1.4. Из сказанного ясно, что соответствия в языке имеют не только элементарные пространственные категории, образующие форму проявления естественного мира. В системе языковых номинативных единиц соответствия имеют также фигуры, конструирующие семиотический код визуального проявления этого мира и образуемые сочетаниями таких пространственных категорий. В достаточно однородном этнолингвистическом пространстве, каким в идеале были бы диалекты одного языка, можно с достаточной уверенностью говорить об универсальности репертуара этих фигур. Это, в свою очередь, обусловливает возникновение в диалектах номинативных систем, соотнесённых с названиями этих фигур. Понятия, соответствующие фигурам, охватываемым горизонтом фигуративного режима, становятся фактором, объединяющим элементы номинативных систем, а названия, способные наилучшим образом представлять эти фигуры, становятся доминантами данных номинативных систем. Название, наиболее тесно связанное с концептом визуальной фигуры, по сравнению с другими элементами номинативной системы отличается наиболее общим значением и наиболее широкой референцией. Последняя не только охватывает референцию остальных элементов системы, но и может быть расширена за счёт номинации на основе фигуративного сходства новых объектов действительности, чьи

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 83

названия многих из которых уже закрепились в языке и образованы на основе другого номинативного признака. В силу этого обстоятельства о названиях с наиболее общим значением можно говорить как о названиях, обладающих наибольшим номинативным потенциалом.

1.5. Рассматриваемые номинативные системы формируются посредством включения в сферу номинации общего названия других названий объектов соответствующей фигуры. Между названием, образующим такую систему, и другими названиями устанавливаются отношения ВКЛЮЧЕНИЯ, или гиперонимо-гипонимические отношения. Это означает, что в определённых коммуникативных ситуациях при построении высказываний названия с общим значением могут выбираться вместо названий со специфическим значением. Например, говорящий (адресант), обращаясь к слушателю (адресату), которого считает менее сведущим, может выбрать для дескрипции денотата название с более широкой референцией. Тем самым как бы происходит апелляция к «общему фонду знаний». В этом отношении можно говорить об отношениях ЗАМЕЩЕНИЯ между названиями. Иерархически упорядоченный инвентарь названий, охватываемых концептом одной фигуры, удобен для пользователя языка благодаря своей экономичности. С точки зрения выбора названий при построении высказываний эта системная модель, по-видимому, эффективнее других аналогов, основанных на правилах трудовой деятельности или логической дедукции.

1.6. Одна из значимых для языкового сообщества фигур, обычно хорошо отражённая в словаре разных языков, — прототипическая фигура «крюка». Система названий, формируемая понятием фигуры «крюка», выбрана для исследования не случайно. Во-первых, благодаря своей простоте сама фигура легко распознаётся в соответствующих формах действительности. Во-вторых, объекты, охватываемые её концептом, составляют легко поддающийся подсчёту перечень орудий труда. В-третьих, вследствие сходного характера хозяйственной деятельности представители всех диалектов литовского языка издавна пользовались примерно одними и теми же орудиями труда. Не случайно названия этих орудий хорошо представлены в картотеке Словаря литовского языка (далее — LKŽK). Собранные здесь примеры употребления показывают не только специфику конкретных орудий изогнутой формы, но и виды работ, для выполнения которых их использовали ещё совсем недавно, а иногда используют и сейчас. Это позволяет удобно судить о семантической структуре этих слов-названий. Кроме того, в LKŽK немало примеров контекстов (предсказуемых коммуникативных ситуаций), в которых одни рассматриваемые термины заменяют другие. На их основе можно судить о системных отношениях (отношениях замещения) между названиями.

Элементы номинативной системы фигуры «крюка» объединены образом предмета (орудия) изогнутой формы. Для формирования его понятия важна оппозиция элементарных пространственных категорий кривое vs прямое. Однако релевантная для языковых номинаций фигура «крюка» — не дедуктивно постулируемая геометрическая фигура, а скорее инвариант всех орудий изогнутой формы, выведенный путём абстрагирования. Для этого инварианта существенно не только понятие изогнутости, но и общая функция подвешивания.

В разных регионах бытования литовского языка номинативная система фигуры «крюка» имеет своеобразное выражение. Поэтому можно говорить об ареальных, или диалектных, системах названий орудий крюкообразной формы. Географические границы выражения отдельных номинативных систем очерчивает распространение общих названий. Эти названия (которые далее мы определим как ОБЩИЕ НОМИНАТОРЫ) не столь очевидны исследователю словаря литовского языка. Их приходится выявлять по обширным данным LKŽK о различных названиях орудий изогнутой формы, руководствуясь определённой методикой. Формулированию принципов такой методики по существу и посвящена данная статья. Вместе с тем

84 |

ROLANDAS MIKULSKAS

Предполагается, что эти принципы mutatis mutandis подойдут и для установления общих названий других фигур, значимых для языкового сообщества. Кроме того, применение этой методики позволяет на диалектном материале верифицировать функциональность модели названий иерархической структуры в целом.

2. МЕТОДИКА УСТАНОВЛЕНИЯ ОБЩИХ НАЗВАНИЙ ФИГУРЫ «КРЮКА» В ДИАЛЕКТАХ

2.1. Даже беглый просмотр данных LKŽ и LKŽK показывает, что в разных регионах употребления литовского языка номинативная система фигуры «крюка» имеет своеобразное выражение. Говоря о различиях в выражении, мы прежде всего имеем в виду, что в каждом регионе есть свое слово наиболее общего значения, лучше всего способное обозначить фигуру «крюка». Другие региональные названия орудий крюкообразной формы располагаются (приобретают статус) относительно этого наиболее общего названия и тем самым создают своеобразную номинативную систему данной фигуры, характерную только для носителей языка этого региона. Границы территорий, на которых закрепилась та или иная номинативная система рассматриваемой фигуры, не полностью совпадают с границами диалектов. Последние, как известно, языковеды определяют по определенным фонетическим соответствиям. Однако диалекты, несомненно, различаются не только фонетикой. Скорее, их следует считать региональными разновидностями одного и того же языка, которым присущи своеобразные системные черты всех уровней, то есть не только фонологического или морфологического, но и синтаксического, а также лексического. Формирование диалектов обусловлено своеобразием этноса отдельных регионов, которое поддерживает их устойчивость. Этот этнос, в свою очередь, формируют социальные, политические, административные и другие факторы. Диалект не является единственным проявлением этноса как исторически сложившегося человеческого генотипа. Он также проявляется в своеобразных обычаях и материальной культуре. С последней теснее всего связана диалектная лексика. Это наиболее мобильный пласт системы языка (диалекта). При взаимодействии диалектов структурные элементы одного диалекта могут распространяться в другом. Больше всего фактов смешения диалектов, несомненно, наблюдается в пограничных зонах. Диалект как языковая система — закрытая система. Один диалект заимствует фонему или морфему другого лишь в том случае, если в нем «возникают предпосылки для введения нового элемента, а именно для корректировки сложившегося структурного равновесия, заполнения пустых ячеек системы и т. д.» (Karaliūnas 1997: 343). Диалектная лексика гораздо более открыта для заимствований. Слова, обозначающие материальные объекты (например, различные орудия), могут легко переходить из одного диалекта в другой вместе с самими объектами. Со временем заимствования, входя в семантически близкие лексические группы, могут приобретать в них определенный статус, часто оттесняя на периферию собственные названия соответствующих объектов.².

2.1.1. Границы закрепления в диалектах номинативных систем фигуры «крюка» определяем по распространению центрального названия этих систем. Забегая вперед, скажем, что ареалы употребления этих систем в основном укладываются в границы крупных диалектов, хотя местами в пограничных зонах и выходят за них. Примером может служить западноаукштайтское

² Под статусом названия мы понимаем его место относительно центрального названия системы. От него непосредственно зависит номинативный потенциал слова (номинативная ценность, номинативный вес) в системе.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 85

Употребляемое в западной части каунасского говора общее название vašžo далеко вклинивается в ареал южножемайтского рассейняйского диалекта. В пределах некоторых диалектов употребляются даже две рассматриваемые номинативные системы. Так, как мы увидим, у жемайтов есть системы, в которых доминируют два общих названия — kōbinio и kebėklio³. Разумеется, они распространены в разных ареалах диалекта. Другие названия с более узкой референцией могут входить в разные номинативные системы. Например, gėmbė ‘настенная вешалка для одежды’ употребляется на всей территории жемайтов, то есть как в номинативной системе kōbinio, так и в системе kebėklio. Пересекая границы диалекта, одно и то же слово может приобретать в номинативной системе иной статус. Так, vašžas, являясь центральным названием номинативной системы фигуры «крюка» в западной части западноаукштайтского каунасского говора, в жемайтском диалекте обозначает лишь стационарное приспособление для подвешивания котла над очагом (зап.-аукш. vaškaras). Общее название восточных аукштайтов kablys у литовцев Восточной Пруссии употреблялось только для обозначения орудия для разбрасывания навоза и т. д.

2.2. Хотелось бы несколько подробнее остановиться на вопросе выражения центрального названия рассматриваемых номинативных систем, а также обстоятельнее рассмотреть связанное с этим понятие НОМИНАТИВНОГО ПОТЕНЦИАЛА слова. Итак, один или несколько аналогов «крюка», имеющихся в каждом диалекте, делят территорию употребления литовского языка на зоны, в которых доминируют соответствующие номинативные системы. По-видимому, эти слова наиболее общего значения различаются происхождением, внутренней формой и вытекающими из этого семантическими свойствами. Например, восточноаукштайтское kablys, жемайтское kobinys или kebėklis⁴ связаны словообразовательно с глаголом kabinti: соответственно, это производные с суффиксами -ys, -inys, -eklis, сохраняющие словообразовательное значение названий орудий (nomina instrumenti). Как названия, они по-прежнему мотивированы номинативным признаком функции подвешивания. Подобным образом распространенное в восточной части западноаукштайтского каунасского говора kūkis образовано от употребляемого здесь же глагола kūkti, означающего ‘гнуться, изгибаться’. Следовательно, это общее название непосредственно мотивировано номинативным признаком изогнутой формы. Семантический признак функции подвешивания здесь подразумевается признаком формы. Что же касается vašžo, распространенного в западной части этого диалекта, то его словообразовательное значение сегодня едва ли можно распознать. Для современного носителя языка это название полностью деэтимологизировалось. Нет смысла говорить и о словообразовательной мотивации заимствования kriūkas⁵, закрепившегося в южноаукштайтском и восточноаукштайтском вильнюсском диалектах. Далее мы выясним, насколько особенности семантики этих слов обусловили их выдвижение на доминирующее положение в соответствующих номинативных системах. Однако уже сейчас можно предположить, что упомянутые различия внутренней формы и номинативной мотивации могли по-разному направить развитие их внутренней семантики. Ведь семантическая деривация слов, сохранивших словообразовательное значение, может (по крайней мере, некоторое время) определяться и ИСХОДНЫМ номинативным значением. А слова, утратившие структурную мотивацию или не имевшие ее (заимствования), свободнее приобретают новые значения; их число в большей степени зависит от номинативных потребностей и удобства употребления.

³ Вариант kibėklį, чаще встречающийся в северо-западной части, мы считаем фонетическим вариантом того же названия.

⁴ kebėklis <kabėklis вследствие регрессивной ассимиляции гласных; последняя форма зафиксирована в Скирснемуне и Меркине соответственно в значениях «зацеп двери» и «настенная вешалка».

⁵ Dėl kriūkas, kriūkas, krūkas, krūgas fonetinių skirtumų žr. Mikulskas (1995: 64); patogumo dėlei toliau vartosime vieną, kriūko formą.

86 |

ROLANDAS MIKULSKAS

2.2.1. Несмотря на различия во внутренней семантической структуре рассматриваемых слов и, вероятно, вытекающие из этого несколько иные парадигматические отношения с другими лексическими единицами, положение, которое они занимают в собственных номинативных системах, одинаково: это наиболее общие наименования, охватывающие референцию всех членов системы. Кажется, что такой статус они приобрели не вследствие особенностей их внутреннего семантического развития. Ведь в силу существующей взаимосвязи между образным видением мира и языком фигуры этого видения (ментальные образы) имеют в языке соответствия — языковые знаки (слова). Если согласиться с тем, что репрезентативная функция является основной функцией языка, то появление таких слов, которые лучше всего могут назвать упомянутые фигуры, запрограммировано самой генезой языка. Поэтому для наиболее общего обозначения рассматриваемой фигуры «крюка» носитель языка неизбежно находит то или иное «наиболее подходящее» слово. Последнее является доминантой иерархической номинативной системы, соотносясь как гипероним с остальными членами системы. Эта основанная на принципе включения система наименований, как и роль наиболее общего наименования, априори предопределена характером нашего мышления. Как известно, познающий человек на основе отношений подобия классифицирует восприятия внешнего мира, распределяя их по логическим классам предметов. Рассматриваемые иерархические номинативные системы и представляют собой фрагментарное отражение этих логических классов на языковом уровне.

2.2.2. Говорить о номинативном потенциале слова — значит говорить о его референции⁶. Нетрудно понять, что референция наиболее общего наименования в рассматриваемых номинативных структурах охватывает референцию всех членов системы. Говоря о номинативном потенциале этого наименования, следует выяснить, в какой мере он зависит от его центрального положения в системе, а в какой — от семантической структуры. Последнее понятие предполагает семантическую деривацию слова, его многозначность. Определяя сущность номинации как обозначение объектов действительности в процессе порождения высказываний, основными единицами номинации мы считаем слова. Мы понимаем их как двусторонние языковые знаки, обладающие собственной формой выражения и концептуальным значением. В акте номинации эти языковые знаки указывают на объекты действительности (денотируют их) или, в случае абстрактных понятий, на самих себя. Таким образом, слова в высказывании приобретают конкретное значение. С другой стороны, при указании на конкретные реалии в акте коммуникации реализуется только одно из значений «многозначного» слова. Итак, в акте номинации фигурирует так называемое АКТУАЛЬНОЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ СЛОВО (ср. Jakaitienė 1988: 28).

2.2.3. Нет смысла говорить о номинативном потенциале слова, реализованного в тексте. Однако некоторые лингвисты, например Nikitinas (1983: 9–11), говорят о его номинативности, понимая под ней способность слова (номинатора) самостоятельно, без других элементов высказывания, выражать (быть осознанным — актуализировать) связанную с ним мысль. Поэтому номинативность слова в реализованном тексте рассматривается как функция его синтаксической автономии. Говорят даже о различной номинативности отдельных частей речи, определяющих будущие синтаксические роли. С этой точки зрения номинативность существительного и именных словосочетаний считается наибольшей. Номинатор, реализованный в тексте, с точки зрения Nikitinas, грамматически маркирован. Однако, по его утверждению, языковая систе-

⁶Лингвисты, понимающие референцию как понятие речевого плана, говорят здесь о РЕФЕРЕНТНОМ ПОТЕНЦИАЛЕ СЛОВА (Telija 1977: 136), РЕФЕРЕНТНОЙ ОБЛАСТИ ГИПЕРОНИМА (Nikitin 1983: 29), ДЕНОТАТИВНОМ ПОТЕНЦИАЛЕ НАИМЕНОВАНИЯ (ibid., 31).

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 87

ме существует немаркированный номинатор. Далее Nikitinas (ibid., 22) утверждает, что этот номинатор можно охарактеризовать как лексему, имеющую значение, инвариантное для многих речевых номинаторов. Значение немаркированного номинатора — не просто абстракция слов, употребленных в конкретных высказываниях. Это значение обозначено немаркированным номинатором как одно из его значений.

2.2.4. К понятию немаркированного номинатора близко понятие ВИРТУАЛЬНОГО СЛОВА. По словам Jakaitienė (1988: 28), оно также не является лишь абстракцией слов, проявляющихся в конкретной речи, а представляет собой «объективно существующую единицу языковой системы, связанную в сознании членов языкового сообщества с определённым содержанием». При исследовании номинативных единиц языковой системы и их системных связей термин «виртуальное слово» был бы весьма удобен. В языке это виртуальное слово выполняет функцию номинатора не как многозначное слово, а как целостное слово-знак, которому присуще определённое ПЕРВИЧНОЕ ЗНАЧЕНИЕ⁷. Это первичное значение — неотъемлемая часть слова как двустороннего языкового знака. Оно непосредственно известно носителям языка и распознаётся ими как его смысл. Именно это значение играет важнейшую роль в конкретных языковых ситуациях при выборе подходящего номинатора для объектов действительности. Таким образом, виртуальные слова составляют инвентарь номинативных единиц носителя языка. Если считать виртуальное слово исходным пунктом номинативного акта, о других значениях следует говорить как о конкретных речевых реализациях первичного значения. Некоторые из этих значений закрепляются в узусе, становятся регулярными, а значит, тоже должны считаться частью знания, языковой компетенции (следовательно, и языковой системы). Между ними и первичным значением часто по-прежнему ощущается связь семантической деривации. Языковая компетенция проявляется в производных значениях в том, что носитель языка, запоминая их и осознавая существующую между ними и первичным значением связь, усваивает правила, по которым может порождать другие значения, то есть (на основе отношений сходства или смежности) номинировать тем же словом соответствующие объекты действительности (ср. Nikitin 1988: 72).

2.3. Чтобы исследовать выражение номинативных систем фигуры «крюка» в литовских диалектах, важно научиться выявлять виртуальные слова с наиболее общим значением — основные номинаторы систем. Это приходится делать, изучая конкретные высказывания, в которых в качестве номинаторов выступают актуальные функциональные слова. Определить значения последних помогает не только синтаксис высказываний, но и выводимые из них обстоятельства разговора (коммуникативная ситуация). Для исследования мы используем высказывания, зафиксированные в картотеке LKŽ. О номинативных системах, как, впрочем, и о языковой системе, имеет смысл говорить только в синхронном аспекте. Поскольку материал, накопленный в LKŽK, охватывает почти весь двадцатый век⁸, в нём, безусловно, зафиксированы изменения лексики, происходившие в диалектах. Однако, пытаясь построить модель рассматриваемых номинативных систем, мы неизбежно должны отказаться от диахронического подхода к собранному материалу, то есть будем считать, что он отражает определённое статичное состояние лексики литовских диалектов⁹. Это не означает, что

⁷Термин «первичное значение» мы употребляем без диахронического оттенка, который здесь был бы неуместен при рассмотрении вопросов языка как системы. Здесь он просто означает (как мы увидим далее) первенство по отношению к другим, производным значениям.

⁸К. Буга начал собирать материал в 1902 году.

⁹ Karaliūnas (1997: 45), komentuodamas F. de Saussure’o teiginį, jog statinėje lingvistikoje be sąlyginio duomenų supaprastinimo joks įrodymas nesąs galimas, kalba, kad, nors absoliuti būsena apibūdinama pakitimų nebuvimu, praktiškai kalbos būsena nesanti taškas, bet ilgesnis ar trumpesnis laiko tarpas, kai pakitimų suma esanti minimali. Tas tarpas gali būti dešimt metų, žmonių karta, šimtmetis ar netgi daugiau.

88 |

ROLANDAS MIKULSKAS

не следует учитывать некоторые аспекты исторического развития исследуемых названий. Ведь при синхронном рассмотрении языка обнаруживаются не только системные связи между названиями. В семантической структуре многих названий еще живо ощущаются связи словообразовательной мотивации или семантической деривации. Они являются результатом исторического развития слова и вообще изучаются специальной наукой об этимологии, однако, если носители языка живо ощущают эти связи и используют их для создания новых наименований, то они становятся также реалией языковой синхронии.

2.3.1. Инвентарь исследуемых номинативных систем фигуры «крюка» состоит преимущественно из различных названий сельскохозяйственных орудий и предметов домашнего обихода, а также орудий ремесел, тесно связанных с хозяйственной деятельностью. Нередко эти инструменты или приспособления изогнутой формы имеют несколько названий, образованных на основе разных номинативных признаков. Возьмем, к примеру, хотя бы названия орудия для вытаскивания сена с чердака (длинная жердь с одним, а иногда даже с тремя зубьями на конце). В LKŽ находим такие примеры: pešėklis, peštukas, šienpešys (šienpešis, šienpeša, šienpešė) — указание на назначение, и kobinyš, kablys, kūkis — номинативным признаком (с точки зрения современного носителя языка) служит изогнутая форма. Даже в одном и том же говоре могут употребляться несколько названий одного и того же орудия. Например, в северножемайтском тельшяйском говоре наряду с kōbinio (Жаренай, Тельшяй, Алседжяй, Жемайчю-Калвария) употребляются также šienpešis (Плателяй, Шатес, Скуодас), šienpešys (Алседжяй); в западноаукштайтском каунасском говоре наряду с peštuko (Велюона, Сережюс, Аукштойи-Панемуне) говорят также kūkis (Запишкис, Дарсунишкис). Какое название говорящий выбирает в разговоре, указывая на то или иное орудие изогнутой формы, по-видимому, зависит как от распространенности названия в говоре, так и от обстоятельств общения.

2.3.2. Если мы хотим выделить среди разнообразных названий этих орудий названия с наиболее общим значением, при исследовании отдельных высказываний нам следует учитывать два обстоятельства. Прежде всего необходимо установить наиболее широкую референцию таких названий. В силу упомянутого (заданного a priori) положения в номинативной системе эти названия в определенных коммуникативных ситуациях могут заменять более привычные, более конкретные названия орудий. Обстоятельства общения, при которых один более общий термин заменяет другой, более конкретный, могут быть различными. Предположим, респондент пытается объяснить записывающему интервьюеру «неизвестный» тому термин, пользуясь более привычным гиперонимом с более общим значением. Такая ситуация общения, например, проясняется при чтении записанного в Варняй предложения: Льняные головки срезают, вычесывают чесалками, то есть шестью-семью крюками. Или другой пример: Во дворе навоз такими крюками переворачивают (Шакына). Здесь термин более широкого объема употребляется вместо термина более узкого объема, чтобы «уравнять» различия в осведомленности говорящего и слушателя. В других случаях говорящий употребляет общее название, не вспомнив (редко используемого) названия какого-либо орудия, например, в предложении из Кантаучяй: Ведь было же название у этого крюка? Могут быть и другие обстоятельства разговора, способствующие замене терминов.

2.3.3. С другой стороны, констатируя, что то или иное название имеет наиболее широкую референцию, мы должны обращать внимание и на семантическое строение этого названия, то есть восстанавливать его как многозначное слово. Поскольку в речевых актах это общее слово проявляется во множестве конкретных значений, необходимо установить, какие из них являются регулярными (закрепившимися в употреблении), а какие — окказиональными, выведенными из первичного значения для конкретного речевого случая с применением правил переноса значения.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 89

Некоторые регулярные значения настолько закрепились в употреблении, что носители языка обычно непосредственно связывают их со словом так же, как означаемое связывается с означающим. Число регулярных значений не только свидетельствует о номинативном потенциале слова, но и закрепляет его в языковой системе. Здесь следует помнить, что общее (или, с точки зрения номинации, первичное) значение рассматриваемых слов не является абстракцией узуальных значений, а представляет собой одно из значений слова, реально функционирующее в языке. С этим значением слово употребляется не только в упомянутых случаях замещения, но и выступает в сравнительных конструкциях как эталон сравнения, например: Мать та скрючилась, как криюкютис (Йежнас); Высох, как кобинис (Кликаляй) и т. д. В других случаях слова с общим значением используются для описания, например: Из кобинисного дерева (то есть из двузубой ветки в форме «крюка») делают о́кусы, чтобы чесать шкуры (Жидики). В метафорах также обычно используется это общее значение (ср. предложение из Эришкяй: Крюк журавлей закаркал на юг). Кроме того, сюда следует добавить так называемые детерминативные сложные слова: каблианосис (Папилис, Палевене, Эришкяй, Межишкяй, Пагиряй), криюканосис (Руднинкай, Пелеша), какианосис (Пренай), каблиадантіѕ (Крекенава), krijukagalvis (Рудамина) и т. п. В них первый компонент также представляет общее значение предмета изогнутой формы.

Следовательно, при попытке построить модель системы значений рассматриваемых названий на первое место следует выдвинуть это общее значение предмета изогнутой формы. С точки зрения синхронии другие регулярные значения следует считать производными от этого общего значения, хотя с точки зрения диахронии некоторые из них могли появиться в употреблении раньшеⁱ⁰. И хотя в актах номинации регулярные значения нередко, по-видимому, могут участвовать непосредственно, даже в таких случаях исследователю следует различать лежащее на втором плане первичное значение.

2.4. Углубляясь в семантику такого цельного номинатора, мы неизбежно должны будем ответить на вопрос, откуда проистекает деривационная сила первичного значения, как она соотносится с номинативным потенциалом названия (последний предполагает системные связи и за пределами слова), какова семантическая структура этого первичного значения.

2.4.1. Следует признать, что высший статус рассматриваемых названий в номинативных системах, или их наибольшая парадигматическая ценность (о термине см. Ufimtceva 1977: 24.), в значительной мере зависит от деривационной силы первичного значения или, в ономасиологическом плане, от силы номинативного признака. Чаще всего такие слова имеют наибольшее количество производных значений или на основе одного и того же номинативного признака могут называть наибольшее число объектов действительности. Именно такие слова на уровне языка лучше всего подходят для репрезентации образов фигуративного зрения. Эта пригодность обусловлена тем, что концепт первичного значения этих слов НАИБОЛЕЕ ТЕСНО связан с соответствующей фигурой. В нашем случае, следует полагать, понятие изогнутости, выражаемое первичным значением, наиболее тесно связано с фигурой «крюка». Следовательно, очевидно, что деривационная сила первичного значения рассматриваемых названий проистекает из доминирующего в его структуре признака изогнутости.

¹⁰ Так, по-видимому, обстоит дело с kōbinio: обилие записанных примеров как будто указывает на то, что прежде это слово обозначало прежде всего орудие для вытаскивания сена или длинную жердь с изогнутым концом, используемую для иных целей. И сейчас это название в говорах конкурирует с названиями šienpešio и vertėklio. Подобным образом употребление этого слова в жемайтских или южноаукштайтских говорах, то есть за пределами ареала, где оно выступает как основное название фигуры «крюка», по-видимому, указывает на то, что прежде в литовском языке этим словом называли приспособление для ПОДВЕШИВАНИЯ.

90 |

ROLANDAS MIKULSKAS

…го признака. Этот признак входит в семантический состав всех производных значений и по отношению к ним выступает как гиперсема¹¹. Таким образом, между первичным значением и производными значениями устанавливаются гиперонимические (отношения включения) связи. Слова, употребляемые в отдельных (производных) значениях, выступают в языке как названия конкретных инструментов изогнутой формы; их можно было бы назвать АКТУАЛЬНЫМИ НОМИНАТОРАМИ. Поскольку, как мы уже упоминали, у этих инструментов обычно есть и другие названия (образованные на основе других признаков этих объектов действительности), упомянутые актуальные номинаторы, конкурируя в языке с последними, одновременно вступают с ними в гипонимические отношения с наиболее общим по значению словом. Таков путь формирования рассматриваемых номинативных систем.

2.4.2. Применив критерий количества значений, мы уже можем предварительно выделить основные диалектные названия фигуры «крюка». Более точная методика их выявления будет рассмотрена далее. Теперь попробуем рассмотреть семантический состав первичного значения этих слов, обращая внимание на словообразовательное значение там, где оно еще сохраняется. Как мы уже упоминали, восточноаукштайтское kablys, северо-восточное жемайтское kobinys или северо-западное, западное и юго-западное жемайтское kebėklis (kibėklis) — суффиксальные производные глагола kabinti «вешать», в которых сохраняется инструментальное словообразовательное значение. В этом отношении они ничем не отличаются от других рассматриваемых в данной работе названий инструментов, например: pešėklis, peštukas, vertėklis, vertyklė и т. п. Номинационный признак в таких названиях выражен первой частью производного слова. Обычно на него указывает действие, обозначаемое глаголом, выступающим производящей основой. Именно это действие определяет общее назначение или функцию называемого производным словом инструмента. Таким образом, kablys по способу образования — инструмент, чтобы kabinti («вешать»), а pešėklis соответственно — инструмент, чтобы pešti («драть»), и т. д. Можно представить, что именно таким путем давались названия конкретным инструментам, с помощью которых выполнялись те или иные конкретные работы. Поэтому наряду с общим словообразовательным значением такие названия сразу приобретали конкретное лексическое значение, соответствующее характеру работы.

2.4.3. Такие названия nomina instrumenti также могут иметь производные значения. Их количество, по-видимому, зависит от широты идеи действия, выраженной их первичным значением. Можно обоснованно утверждать, что референция названий, выражающих идею действия «вешать», шире референции названий, выражающих идеи действий «переворачивать» или «драть». Следовательно, деривационный потенциал первичных значений таких слов выше, и они могут иметь несколько производных значений. Однако следует отметить, что названия, в первичном значении которых доминирует номинационный признак функции, неудобны для закрепления связей между названиями. Для системных связей, устанавливающихся между понятиями и представляющими их словами, важна устойчивость семантических признаков. Но номинационный признак функции, характеризующий то или иное название инструмента, неустойчив. Ведь назначение этих инструментов нередко меняется: их могут использовать не по назначению или, иными словами, одни и те же инструменты могут выполнять несколько функций. Например, pešėklis используют не только для того, чтобы вытаскивать сено из сеновала, но и чтобы вытягивать лен из мочила; būsokas¹² используют

¹¹ Šį terminą vartoja Nikitinas (1988: 61) kalbėdamas apie intensionalo semantinę struktūrą. Intensionalu jis vadina semantinių požymių visumą, apibrėžiančią denotatų klasę. Semantine apimtimi intensionalas atitiktų mūsų pirminę reikšmę.

¹² А если обратиться к происхождению названия, то мы увидим, что изначально этим словом обозначали корабельный багор (нем. Bootshaken), то есть крюк, чтобы отталкивать или подтягивать судно.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 91

не только для разборки стен строений в случае пожара, но и, при необходимости, для подъема ведра воды из колодца и т. п.

2.4.4. Гораздо удобнее, по-видимому, систематически группировать инструменты по их форме, применяя к ним ту или иную пространственную фигуру из репертуара фигуративного мышления. Так или иначе, анализ языка показывает, что именно этим путем формируются номинативные системы инструментов крюкообразной формы и подобные им системы. Концепты пространственных конфигураций удобны как средство семантической группировки, поскольку все носители языка воспринимают их более или менее одинаково. Кроме того, основанные на них номинационные признаки устойчивее соответствующих функциональных признаков. Таким образом, таксономия фундаментальных понятий проявляется в поле зрения фигуративного мышления. Формирующиеся на такой основе номинативные системы отвечают естественной склонности нашего сознания воспринимать объекты внешнего мира как образы.

2.4.5. Возвращаясь к ранее упомянутым названиям фигуры «крюка», которые словообразовательно продолжают соотноситься с глаголом kabinti, нетрудно заметить, что признак функции подвешивания, присутствующий в структуре их первичного значения, ОБЯЗАТЕЛЬНО предполагает признак изогнутой формы. Иными словами, любой инструмент, предназначенный для подвешивания, подразумевает «крюк». Со временем признак функции подвешивания, прежде имевший при словообразовании первостепенное значение, уступает ведущую роль более универсальному и, следовательно, более эффективному с таксономической точки зрения признаку изогнутой формы. Так, в структуре первичного значения названий kablio, kabinio bei kebeklio начинает доминировать сема изогнутой формы. Теперь именно она определяет характер производных значений. Кстати, признак функции подвешивания не исчезает из состава первичного значения рассматриваемых названий. Он лишь меняется местами с признаком изогнутой формы, то есть теперь признак формы подразумевает функцию.

2.4.6. У восточных западноаукштайтцев-каунасцев употребляется слово наиболее общего значения kūkis, производное с помощью окончания -is от глагола kūkti «гнуться, изгибаться». Поскольку этот глагол употребляется в той же местности, связь между kūkis и kūkti для упомянутых западных аукштайтцев остается живой: производное слово и производящая основа связаны общим семантическим признаком изогнутой формы, благодаря чему словообразовательное значение результата действия (kūkis — nomina acti) еще хорошо ощущается наряду со значениями более конкретных названий инструментов, развившимися позднее. В данном случае словообразование обусловило то, что деривационный потенциал первичного значения слова с самого начала основывается на доминирующем в нем номинационном признаке изогнутой формы. Последний, разумеется, обязательно подразумевает общий признак функции подвешивания. Оба они и составляют основу первичного значения. Его, как и в ранее рассмотренных случаях, можно определить как обозначающее любой инструмент изогнутой формы, или просто «крюк».

2.4.7. У западных западноаукштайтцев-каунасцев наиболее общим названием фигуры «крюка» является vąšas. Строго придерживаясь синхронного подхода, его следует считать непроизводным словом. Это означает, что для современного носителя языка у этого слова нет ни словообразовательной структуры, ни словообразовательного значения. Сопоставление диалектных данных позволяет предположить, что когда-то значение слова vąšas было более узким. По-видимому, это название связано с функцией ПОДВЕШИВАНИЯ. Так, у жемайтов vąšas — это «крюк», на который подвешивают котел при варке над очагом. В юго-восточной части южноаукштайтского ареала vąšų называют жердь колодезного журавля с «крюком». В диалекте западных аукштайтцев-шауляйцев слово vąšas почти не зафиксировано, однако употребляемое ими vąškaras (vąškarys, vąškarys), обозначающее здесь котел или дугу ведра, привязь, свидетельствует о том, что и для носителей этого диалекта vąšas когда-то означало приспособление для подвешивания.

ROLANDAS MIKULSKAS

Возвращаясь к разговору о первичном значении этого названия и его деривационной силе, последнюю, по-видимому, следует связывать только с признаком изогнутой формы, доминирующим в семантической структуре слова. Разумеется, он обязательно подразумевает общий признак подвешивания, а последний — инструментальное назначение называемых объектов. Но vąšas как виртуальное слово, способное называть любой другой инструмент изогнутой формы, не мотивировано словообразовательным значением. Поэтому по сравнению с рассмотренными ранее названиями это слово должно быть удобнее для вторичных номинаций. Таксономия других названий, охватываемая им, также должна быть менее сложной. С синхронной точки зрения следует считать простым соглашением тот факт, что носители языка выбрали звуковую форму vašo для обозначения одной из фигур своего фигуративного восприятия. Наиболее широкая референция этого названия (а значит, и деривационная сила его первичного значения) непосредственно опирается на его высочайший статус в системе, который, в свою очередь, обусловлен наиболее тесной связью значения слова с образом фигуры «крюка» в сознании говорящего.

2.4.8. То же самое можно было бы сказать и о названии kriūko. Будучи заимствованием, оно, конечно, словообразовательно немотивировано. Номинативный потенциал этого слова и деривационная сила его первичного значения непосредственно связаны с занимаемым им положением в системе названий инструментов изогнутой формы. Согласно данным Атласа литовского языка (LKA, 56), kriūkas (и его фонетические варианты) распространено по всей Литве в значении подвесного дверного устройства. Статус наиболее общего названия фигуры «крюка» это слово имеет лишь в южной части южноаукштайтского говора и, возможно, в восточноаукштайтском виленском говоре.

В литовских говорах kriūkas, по всей вероятности, распространилось вместе с каким-либо привезённым из-за рубежа орудием, использовавшимся в хозяйственных работах, или просто бытовым приспособлением. Это могло быть и упомянутое подвесное дверное устройство. Такое название не инициировало структурных изменений в рассматриваемых номинативных системах и занимало в них периферийное место. Его распространение в номинативной системе упомянутых пограничных говоров связано прежде всего с двуязычными группами людей, живущими на этих территориях¹³. Следует полагать, что для местного члена двуязычного сообщества, сопоставляющего соответствующие номинативные системы, белорусское название фигуры «крюка» kpyk могло показаться более подходящим (например, из-за более широкой референции), чем его литовский эквивалент. Утвердившись в номинативной системе литовского говора, kriūkas оттеснило собственное общее название на периферию, тем самым структурно перестроив данную номинативную систему.

2.5. Пытаясь выделить аналоги «крюка» из имеющегося под рукой материала LKŽK и как можно точнее очертить границы их распространения в литовских говорах, можно пойти двумя путями. На первом пути мы исходили бы из утверждения, что номинативная сила названия определяется количеством имеющихся у него регулярных значений. Таким образом, выделяя из собранных в LKŽK разнообразных названий предметов изогнутой формы наиболее общие, мы применяли бы критерий КОЛИЧЕСТВА ЗНАЧЕНИЙ. При следовании вторым путём важнее всего было бы отследить случаи, когда исследуемые слова употребляются в наиболее общем значении, то есть непосредственно называют фигуру «крюка». О РЕАЛЬНОМ функционировании таких значений в системе языка (говора) мы уже говорили. В данном случае наибольшее внимание следует уделить семантическому синтаксису фрагментов речевых актов — высказываний, имеющихся в LKŽK. Здесь мы имеем в виду не только уже упомянутые

¹³ Žr. Karaliūnas (1997: 356), kur autorius teigia, jog „kalbos įtakos laidininkai ir interferencijos sukėlėjai yra bilingviai visuomenės nariai“.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 93

случаях, когда слова с наиболее общим значением выполняют функцию стандарта сравнения в сравнительных конструкциях, но также и когда они употребляются (обычно в позиции предикатива) в описательной (атрибутивной или квалифицирующей) функции. Последние случаи употребления обычно связаны с соотношением старой и новой информации (темы и темы) в высказывании. Содержание слова, занимающего позицию субъекта, в предикативной дескрипции не ИДЕНТИФИЦИРУЕТСЯ (иначе высказывание было бы бессмысленным!), а КВАЛИФИЦИРУЕТСЯ, включаясь в понятие более широкого объёма. Между понятиями, выраженными обоими словами (между номинациями, занимающими обе позиции), устанавливается гипонимико-гиперонимическое отношение¹⁴. При новом введении объекта в акт коммуникации (в интродуктивной позиции) для его наименования также выбирается слово с максимально общим значением, то есть указывающее на признаки класса этих объектов. Например: Он такой крючочек написал (Tauragė). На класс объектов указывает и употребляемое в таких случаях рядом с названием указательное или неопределённое местоимение со значением существования (ср. также: На той удочке какую-то там kōbinį зацепил (Sedà)). Здесь мы вкратце перечислили далеко не все случаи, когда в высказываниях название употребляется в самом общем значении и тем самым непосредственно проявляется как виртуальное название фигуры «крючка» в том или ином диалекте. К этим вопросам мы ещё вернёмся.

2.5.1. Сопоставляя оба представленных здесь метода, нетрудно заметить, что результаты, полученные при следовании вторым путём, удобно использовать для проверки (или корректировки) данных, полученных с применением критерия количества значений. Поэтому в дальнейшем исследовании мы попытаемся сочетать результаты, полученные обоими способами. Одного метода недостаточно также из-за неполноты и неравномерности материала LKŽK. Следуя первым путём, из отдельных случаев употребления мы должны реконструировать многозначное слово (путь лексикографа), а в нём выявить виртуальное слово с первичным (номинативным) значением. В идеале собранные в LKŽK примеры должны были бы достаточно и адекватно (то есть приблизительно в соответствии с частотностью употребления) отражать распространение отдельных значений исследуемых слов в говорах. Однако по некоторым говорам данных недостаточно даже для подтверждения того или иного значения, хотя представителям соответствующих говоров, несомненно, знакомы соответствующие инструменты изогнутой формы. Поэтому виртуальное слово приходится реконструировать, делая определённые предположения. Такая нехватка данных может сказаться на точности определения границ распространения рассматриваемых номинативных систем. При следовании вторым путём искомое виртуальное слово не абстрагируется из отдельных случаев употребления, а непосредственно выводится из сигнификативного значения слова. Здесь обилие данных не столь важно: достаточно знать, что в говоре «так говорят», то есть что в определённой синтаксической позиции (выполняя заданную в ней семантическую функцию) употребляется одно слово, а не другое.

2.6. Теперь мы подробнее рассмотрим метод критерия количества значений. Применяя его, мы будем исходить из двух предпосылок. Первая состоит в том, что на синхронном уровне языка количество значений слова становится показателем его номинативного потенциала. Согласно второй предпосылке, так называемое положение дел на территориях, охватываемых литовскими говорами, одинаково. Остановимся отдельно на каждой предпосылке.

2.6.1. Разъясняя первую предпосылку, отметим, что она, в свою очередь, опирается на другую предпосылку: общее, концептуальное значение слова со временем сформировалось из отдельных

¹⁴Определение есть не что иное, как таксономическое оформление понятия, выражаемого субъектом. В этом и проявляется перевод старой информации высказывания (связанной с субъектом) на новый уровень знания (ремы).

94 |

ROLANDAS MIKULSKAS

слов, обозначающих предметы¹⁵. Однако в синхронной системе языка это общее значение стало основой последних, определяющей новые возможности именования слова. Теперь об общем значении мы говорим как о первичном, а остальные значения по отношению к нему являются производными. Их количество не только свидетельствует о деривационной силе первичного значения. В сознании носителя языка эти значения сложились в определённую семантическую парадигму, модель, в соответствии с которой учатся их умножать. Именно этим путём и возникают новые номинации.

2.6.2. В системе языка слово закрепляется не только при употреблении в своём общем значении, как номинативное слово (о термине см. Jakaitienė 1988: 24), но и посредством своих производных, особенно регулярных, значений. Кроме того, оно закрепляется не только как языковая память (слов-знаков), но и как компетенция (усваиваемые правила семантической деривации). Количество производных значений слова извне регулируется потребностями языкового сообщества в номинации. Здесь мы подходим ко второй предпосылке, касающейся одинакового положения вещей в диалектах. Упомянутое нами сходство хозяйственной деятельности литовских диалектных сообществ обусловливало бы и тождество используемых ими инструментов изогнутой формы. Теоретически рассматриваемые общие названия орудий крючкообразной формы должны охватывать все эти инструменты. Поэтому весьма вероятно, что в семантической парадигме этих названий хотя бы некоторые значения, обозначающие упомянутые инструменты, закрепляются как регулярные. Теперь мы можем строже сформулировать критерий количества значений: КОЛИЧЕСТВО РЕГУЛЯРНЫХ ЗНАЧЕНИЙ СТАНОВИТСЯ ПОКАЗАТЕЛЕМ НОМИНАЦИОННОГО ПОТЕНЦИАЛА СЛОВА.

2.6.3. В принципе нетрудно отличить регулярные значения слова от окказиональных. Понимание слов, употребляемых в последних значениях, обычно зависит от контекста. Поэтому основанные на них номинации характеризуются как косвенные. Они понимаются только через промежуточное контекстуальное слово (слова) (ср.: Журавлиный крюк отстучал на юг (Eriškiai) — ОПОРНЫМ словом для понимания номинации крюка здесь является журавли). К косвенной номинации прибегают ради выразительности; называемый ею объект имеет другое, обычное название. Разумеется, и здесь можно усмотреть некоторую регулярность: например, «крюками» обычно называют сгорбившихся (старых) людей или человеческие носы и т. п. В силу зависимости от ограниченного круга контекстуальных (опорных) слов номинативность таких значений (функциональных слов), если пользоваться термином М. В. Никитина, весьма невелика. Эти номинации в большей степени относятся к речевым актам, чем к системе языка.

2.6.4. Употребление слов в регулярных значениях гораздо меньше зависит от контекста. Исследователь распознаёт их по частоте употребления. Будем считать, что эту частоту хотя бы приблизительно отражают данные LKŽK. Однако из-за упомянутой неравномерности заполнения картотеки не следует полагаться только на число употреблений¹⁶. Здесь помогло бы языковое чутьё-

¹⁵ Говоря здесь о предметах, мы имеем в виду не конкретные объекты действительности, а их классы. Различные названия инструментов изогнутой формы (даже узкого назначения) уже при своём возникновении были не именами конкретных орудий, а обозначениями определённых классов. Следовательно, изначально их номинация основывалась на выделении общих (существенных) признаков соответствующих групп инструментов. Лишь в речевых актах с их помощью мы указываем на конкретный пешекль, на конкретный канабек и т. д.

¹⁶ Ещё осторожнее следует судить о частоте употребления значения, а следовательно, и о его регулярности, по статьям LKŽ. Понятно, что из-за избранного лексикографического метода, при недостатке данных, тому или иному значению не присваивается статус регулярного, однако нередко этот статус присваивается явно окказиональному употреблению.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 95

антимантами довольно широко используется метод ВНУТРЕННЕЙ ИНТРОСПЕКЦИИ. Мы уже отмечали, что некоторые значения настолько закрепились в употреблении, что в сознании говорящих они нередко непосредственно соотносятся со звуковой формой слова, как сигнификат с сигнификантом. В речевых актах слова в этих значениях употребляются как самостоятельные номинаторы. В определённом смысле их также можно считать (однозначными) номинативными словами. Поэтому исследователь, располагая большим или меньшим числом случаев однозначного употребления, мог бы дополнительно судить о регулярности значения, опираясь на языковое чутьё, которое подскажет ему, насколько тесно это значение связано со звуковой формой слова. Говоря терминами семиотики, его задачей в данном случае было бы путём внутреннего постижения определить степень «знаковости» номинаций¹⁷.

2.6.5. Это были бы внутренние критерии определения регулярности значений, основанные на употреблении языка и языковой компетенции. Однако нельзя исключать и внешние критерии, связанные с потребностью в номинациях. Ведь, если говорить конкретно о нашем случае, наиболее вероятно, что в семантических парадигмах общих названий фигуры «крюка» наибольшей регулярностью отличаются те значения, которые указывают на инструменты, наиболее часто используемые в хозяйственной деятельности. Членам языкового сообщества они знакомы лучше всего и чаще всего упоминаются в речи. Следовательно, отобрав эти инструменты, мы можем обоснованно ожидать регулярности и их номинаций общим словом. Для отбора этих инструментов, по нашему мнению, достаточно двух критериев. Во-первых, называемый исследуемыми словами инструмент должен использоваться (а соответствующее его значение — быть известным) по всей Литве. Во-вторых, эти инструменты должны быть связаны с традиционными ремёслами. Материалы LKŽK показывают, что для надёжного суждения о распространении аналогов «крюка» в том или ином диалекте достаточно зарегистрировать данные о номинациях шести-семи наиболее обычных инструментов этими словами с наиболее общим значением.

2.6.6. Учитывая всё это, мы отобрали инструменты, предназначенные для выполнения следующих работ: выгребать навоз из телеги, вытаскивать сено из стога или с конца сеновала, ловить рыбу на удочку, вязать крючком, свивать верёвки. Далее мы регистрируем номинации этих инструментов названиями орудий изогнутой формы с наиболее широкой референцией (наибольшим числом значений), зафиксированными в конкретных населённых пунктах. Мы уже установили, что больше всего значений имеют следующие слова: kebėklis (kibėklis), kobinys, kablys, kriūkas, kūkis, vašas. Примеры высказываний из LKŽK, в которых эти слова обозначают упомянутые инструменты, мы считаем свидетельством соответствующих регулярных значений исследуемых слов; их определениями могли бы служить приведённые выше характеристики назначения этих инструментов. Иначе-

¹⁷ Проблема регулярности значения отчасти связана с проблемой статуса значения многозначного слова в системе номинативных средств. Последнюю следует понимать как проблему определения степени связи значений слова (десигнатов) с общим десигнатором. По мнению Никитина (1983: 59), силу этой связи прежде всего определяют следующие факторы: a) СПОСОБ НОМИНАЦИИ (то есть является ли связь десигната с десигнатором прямой или опосредованной); b) ЧАСТОТА УПОТРЕБЛЕНИЯ; c) РЕФЕРЕНЦИОННАЯ ДОСТАТОЧНОСТЬ (при прямой номинации значение обладает большей референционной достаточностью, чем при косвенной); d) СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ СВЯЗИ (значение слова, имеющее более длинный деривационный ряд, претендует на более высокий статус); e) СИНТАГМАТИЧЕСКИЕ ЛЕКСИЧЕСКИЕ СВЯЗИ (лексическая сочетаемость); f) КОНКРЕТНОСТЬ ИЛИ АБСТРАКТНОСТЬ ЗНАЧЕНИЯ (конкретные значения рельефнее запечатлеваются в сознании говорящего и поэтому легче в нём актуализируются). Из этого списка для нашего исследования, по-видимому, наиболее актуален пункт о словообразовательных связях. При недостатке данных о распространённости (а значит, и регулярности) какого-либо значения в диалекте косвенно о ней могло бы свидетельствовать употребление образованных от него слов. Так, распространённость глагола vašúoti в значении «смягчать шкуру» в юго-западной части западноаукштайтского каунасского диалекта свидетельствует и об употреблении в этой местности производного слова vašas в значении орудия для смягчения шкур, хотя данных LKŽK об этом не хватает (об этом подробнее см. Mikulskas 1995: 59–60).

96 |

ROLANDAS MIKULSKAS

… географически фиксируем употребление упомянутых шести слов в следующих регулярных значениях: «инструмент для сбрасывания навоза с телеги», «инструмент для вытягивания сена из стога или с конца сеновала», «рыболовное приспособление», «инструмент для вязания», «приспособление для скручивания верёвок». К ним добавляем ещё более общее значение — «инструмент, чтобы что-либо вытягивать, подвесив». Так можно было бы определить значение слова, обозначающего инструмент более общего назначения. Мы описали бы его как длинную жердь с загнутым концом, используемую для вытаскивания брёвен из реки, зачерпывания воды, извлечения упавшего в колодец ведра, разбора стен строений во время пожара и т. п. Чтобы было яснее, о чём идёт речь, приведём несколько примеров из Восточной Аукштайтии:

1. Сбегаются люди с вёдрами, с kabliais, туда, где горит; бывало (Лелюнай).

2. Ведро отцепилось, теперь вылавливаем с помощью kabliu (Кринчинас).

3. Kablỹs, которым вытягивают лён из мочила (Науяместис)¹⁸.

Однако это значение выбрано дополнительно ещё и потому, что оно обусловило значения многочисленных глагольных производных, образованных от некоторых из отобранных нами существительных. Возьмём такие производные глаголы, как važúoti (: važàs) и kabliúoti (: kablỹs). Во-первых, значения этих производных дополнительно иллюстрируют распространённость соответствующих значений их производящих слов в диалекте. Во-вторых, можно даже утверждать, что последние через первые как бы «пустили корни» в том или ином диалекте. Эту мысль подтверждает и употребление упомянутых производных глаголов в переносных значениях, которое, помимо прочего, косвенно свидетельствует о расширении значений производящих слов, а вместе с тем и о более широких номинативных возможностях этих слов в соответствующем диалекте. Например, в двух отдельных диалектах (западно- и восточноаукштайтском) производные глаголы со словообразовательным значением «манипулировать предметом, обозначаемым производящим словом (инструментом изогнутой формы)» ассоциативно начинают обозначать другое, внешне сходное действие — «есть ложкой, жадно есть», однако в каждом из упомянутых диалектов для этого есть своё слово: для западных аукштайтов это (iš)važúoti, для восточных аукштайтов — (iš-, pa-, už)kabliúoti.

2.6.7. Места, где общеупотребительные названия фигуры «крюк» зафиксированы в шести перечисленных выше значениях, представлены в таблице и на карте в конце статьи. При использовании этой методики идеально было бы, если бы в каждом включённом в таблицу населённом пункте употребление соответствующего общего названия было зафиксировано во всех шести значениях. К сожалению, из-за неравномерного и несистематического пополнения картотеки её данные в этом отношении неполны¹⁹. Поэтому, исходя из предположения, что диалектам, а значит, и их лексике, свойственна определённая цельность, считаем, что в указанных в таблице и отмеченных на карте местах²⁰ рассматриваемые названия регулярно употребляются во всех шести значениях (на карте для подчёркивания этого факта можно даже ввести одинаковое условное обозначение)²¹. Таким образом, получаем предварительное представление о компактном распространении диалектных аналогов «крюка»

¹⁸ Также ср. распространённый здесь фразеологизм su kabliù traukti žõdį (iš burnõs) «с трудом разговорить», например: Tik kalbėk nuėjus, kad nereikt traukt su kabliukù žõdžio iš burnõs (Суредигис).

¹⁹ Например, kāblio в ареале распространения это употребление в достаточной мере зафиксировано только в Купишкском районе. Несколько лет подряд в этот район направлялись экспедиции сотрудников LKŽ под руководством д-ра К. Восилите.

²⁰ При условии, что эти места не удалены от компактной области употребления названия.

²¹ Принимая это предположение, следует осторожно судить о степени регулярности значения по числу его фиксаций в диалекте. Лишь необычно многочисленные фиксации в L.KŽK в данном случае свидетельствовали бы о популярности значения, и наоборот.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 97

картину. Границы употребления общих наименований, а вместе с ними и распространения доминируемых ими номинативных систем, мы уточним позднее, фиксируя те диалектные высказывания, в которых эти наименования непосредственно указывают на своё сигнификативное значение.

2.7. Ранее, обсуждая структуру номинативных систем, мы говорили об отношениях замещения. Теперь, прежде чем сделать ещё один шаг, позволяющий уточнить распространение ОБЩИХ НОМИНАТОРОВ²² в диалектах, мы хотели бы подробнее рассмотреть возможности применения термина ЗАМЕЩЕНИЕ и его пользу для нашего исследования. Однако прежде этого следует более обстоятельно обсудить тесно связанный с этим термином термин РЕФЕРЕНЦИЯ. Последний, как уже должно быть ясно, мы используем для обозначения назывных возможностей слова-наименования (номинативного потенциала). Слова как языковые знаки представляют или — в процессе коммуникации — замещают внеязыковые объекты действительности. Как мы уже упоминали, они делают это обобщённо, выражая эти объекты. Следовательно, слово символизирует не конкретную вещь действительности, а определённый её идеал, образованный существенными признаками предметов данного рода. Эти признаки и составляют концептуальное содержание слова как языкового знака. С точки зрения употребления языка слово-знак характеризуется интенсиональностью. Выражая тот или иной концепт, оно всегда направлено на определённый класс объектов действительности, то есть как наименование подходит всем элементам этого класса и способно их называть. Более того, ёмкость некоторых выражаемых словами концептов (общность составляющих их признаков) позволяет им по сходству называть также элементы другого класса объектов. Таким образом, в ходе номинативной деятельности класс объектов меньшего объёма включается в класс большего объёма. Элементы классов (большего или меньшего объёма), которые могут выступать объектами называния, и образуют референцию слова-наименования. Это количественная характеристика слова, отражающая круг возможных номинаций, в которых оно выступает как наименование. Можно сказать, что референция наименования существует в языковом сознании как память о его прежних коммуникативных ролях и как предвосхищение будущих коммуникативных ролей, отчасти зависящих от прежних. Однако её определяют не только все случаи прежнего употребления, но и парадигматическая ценность или статус наименования в собственной номинативной системе.

2.7.1. Из сказанного ясно, что референцию слова мы понимаем как понятие языкового плана. Она определяет объём наименования как единицы номинативной системы языка. Никитин (1988: 50), говоря об объёме понятий и значений (по существу, он их не различает), использует термин экстенсионал, определяя содержание значения как контенсионал. Референция же для этого лингвиста — понятие речевого плана, то есть так он называет то, на что указывает (что называет) слово, реализованное в конкретном высказывании. Поскольку эти вопросы будут актуальны и для нас, мы будем обозначать их термином ДЕНОТАЦИЯ. Слово как наименование, обладающее более широкой или более узкой референцией, в реализованном высказывании указывает на конкретный объект действительности или класс объектов, то есть денотирует (обозначает) его. Следовательно, здесь оно может иметь конкретную денотацию (обозначать конкретную вещь) или общую денотацию (обозначать любого представителя класса или класс целиком in corpore). Ниже приведены три высказывания жмудского диалекта, в которых одно и то же название vertėklės имеет разные денотации:

²²Полагаем, что этот вводимый нами новый термин точнее определяет центральное наименование рассматриваемых номинативных систем с иерархической структурой как средство вторичной номинации. Однако в дальнейшем изложении мы не будем полностью отказываться и от старого термина — общего наименования.

98 |

ROLANDAS MIKULSKAS

1. Su vertekle liuob versti mėšlus [из повозки] в поле (Гирдишке).

2. Ta vertekle, teip šitai nagai buvo užkumpe (Эндреевас).

3. Ta ten su verteklem išėmė [что-то] (Седа).

Verteklė, как видим, — орудие, которым выгружают навоз из повозки в поле. Местные жители описывают его как вилы с загнутыми зубьями (чаще) или как kobinys либо kebėklis (реже). По существу, таково контенсиональное, или семантическое, содержание этого слова. Референция данного наименования — класс орудий для выгрузки навоза. Вряд ли оно может использоваться для более широкой номинации (по крайней мере, таких случаев не зафиксировано). В первых двух случаях verteklė представляет весь класс этих орудий, следовательно, её денотация — класс орудий типа vertėklė. Она совпадает с референцией наименования sui generis²³. В третьем примере речь идёт о конкретных verteklė, использованных для выполнения конкретной работы. В этом случае денотация наименования конкретна и не совпадает с его референцией как единицы номинативной системы. Кстати, и здесь при желании можно усмотреть указание на упомянутый класс орудий. Только в случае конкретной денотации это указание как бы отходит на второй план. Можно сказать, что на уровне коммуникации оно не раскрывается, поскольку для передаваемой информации и коммуникативной задачи указание ещё и на класс было бы избыточным. Для получателя информации, слушателя, обычно важно только содержание сообщения. Однако исследователю высказывания всегда важно и то, что это содержание представляет. Поэтому ему трудно не заметить, что в речи для указания на конкретные предметы всегда используются единицы с более широким семантическим объёмом. Дело в том, что он рассматривает конкретное высказывание и с точки зрения языковой системы: в элементах высказывания, словах, он всегда усматривает реализации единиц номинативной системы, обладающих более широкой или более узкой референцией. Кратко говоря, для обычного участника коммуникативного акта слова чаще всего лишь замещают объекты действительности, о которых идёт речь, тогда как для исследователя языка, помимо репрезентации, они выполняют также описательную функцию.

2.7.2. Высказывания, в которых наименования с более широкой референцией денотируют классы объектов меньшего объёма или конкретные элементы этих классов — объекты действительности, — позволяют нам говорить об отношениях замещения в ходе номинативного акта. В частности, нас интересуют случаи, когда функцию замещения выполняют наименования с наиболее широкой референцией — общие наименования, доминанты рассматриваемых номинативных систем. Но прежде всего следует выяснить, насколько оправдано употребление термина замещение. Говорящий, порождая высказывание, выбирает слова-наименования (из инвентаря номинативной системы) в зависимости от своих намерений, осведомлённости слушателя и коммуникативной ситуации — в целом от обстоятельств, в которых происходит разговор. Например, говоря о рассматриваемых нами орудиях, он выберет одно название при общении с человеком из своего круга, когда речь — лишь составная часть их совместной работы, средство координации действий; другое название того же орудия он выберет, разговаривая с человеком из чуждой ему среды (в высказываниях LKŽK слушателем часто оказывается записывающий слова собеседник, лингвист, то есть человек из городской среды). В разговоре с последним говорящий стремится не столько указать на предмет, о котором его спрашивают, сколько описать его. Так, апеллируя к «общему фонду знаний», он «выравнивает» неравную осведомлённость участников коммуникативного акта. В таких случаях обычно выбирается об-

²³ Во втором случае общая денотация дополнительно фиксируется демонстративом со значением существования.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 99

Слово с более широким значением, указывающее на видовое отнесение рассматриваемого инструмента. Такое название отсылает к принадлежности инструмента к более узкому или широкому классу инструментов данного вида (формируемому на основе сходства признака либо признака и функции). Иногда общее название выполняет лишь описательную функцию, ничего не денотируя²⁴. Обычно это встречается в предикативных дескрипциях, например:

Перевёртка — приспособление, которым переворачивают навоз из валка kobiny s (Жидикай).

Итак, если говорящему удаётся адекватно решить коммуникативную задачу, можно утверждать, что в каждом речевом акте выбирается «подходящее» название. Поэтому говорить о замене одних названий другими на уровне коммуникации было бы неточно. При намеренном выборе другого названия менялся бы и общий смысл высказывания. Однако исследователь, располагающий иерархически упорядоченной моделью номинативной системы, может говорить, что в определённых коммуникативных обстоятельствах одни единицы системы (чаще всего с более широкой референцией) могут заменять другие (с более узкой референцией). В этом смысле термин «замещение» характеризует выбор говорящим названий как однонаправленное движение языкового сознания: названия с более общим значением (более широкой референцией) замещают специфические термины с более узкой референцией, но не наоборот. Ближайшая наша задача — научиться распознавать эти случаи замещения в высказываниях, а также хотя бы в общих чертах показать те коммуникативные обстоятельства, в которых обычно происходит такая «замена» названий.

2.7.3. Примеры диалектных высказываний, собранные в LKŽK, представляют собой те минимальные контексты, которые позволяют хотя бы приблизительно судить об обстоятельствах состоявшегося разговора: о коммуникативных установках говорящего, типе слушателя, речевой ситуации и т. п. Сравнивая высказывания из ареалов одной и той же номинативной системы, при реализации которых выбираются названия с различной референцией (связанные гипонимическими отношениями), мы часто можем предположить мотивы различного выбора. Например, ср. предложения из Векшняй:

1. Куда ты положил вертекли, надо идти переворачивать навоз из валка?

2. Навоз нужно перевернуть с помощью ко̄биниса.

В первом случае, в обычной речевой ситуации, когда адресат — человек из своего окружения, участвующий в общей хозяйственной деятельности, конкретный инструмент называют привычным в данной местности словом (севернее также употребляется vertūklė, западнее — vertēklė). Здесь денотируется конкретный предмет действительности. Во втором же случае говорящий, по-видимому, объясняет человеку из другого окружения (горожанину), с помощью какого инструмента вообще переворачивают навоз (из телеги в поле). Здесь денотация обобщённая — указывается (описывается) класс инструментов определённого вида. Денотация названия в последнем высказывании проясняется из подразумеваемых обстоятельств состоявшегося разговора; она, как и во многих подобных случаях, не фиксируется на уровне текста. Однако возможна и такая фиксация. На принадлежность к классу объектов обычно указывают неопределённые или указательные местоимения со значением существования, например:

²⁴ О пользе такого нереферентного употребления слов для нашего исследования мы поговорим позднее.

100 |

ROLANDAS MIKULSKAS

3. Во дворе навоз с такими кобинямиТОКИАИС кобинями стоит (Шакына).

Фиксация денотации возможна и грамматическими средствами, например, посредством употребления прошедшего многократного времени, ср.:

4. Вертекле постоянно возили навоз (= возили) на поле (Гирдишке).

В примерах (2, 3), где орудие называется тем же словом, которое в этом ареале выполняет и роль общего номинатора, соотношение между референцией названия и его денотацией неочевидно. Теоретически эти две величины могут быть двоякими. Кобинь в этой местности прежде всего обозначает весь класс орудий изогнутой формы. В таком случае его референция была бы шире класса орудий для разбрасывания навоза, денотируемого в упомянутых предложениях. Однако лишь дополнительное исследование употребления может показать, может ли это слово иметь и регулярное значение рассматриваемого орудия. Тогда его референция была бы равна референции другого названия того же орудия — вертеклюс (вертекле, вертеклес), а эта референция в упомянутых высказываниях была бы равна объёму денотируемого класса орудий (ср. в этом отношении пример 4).

2.7.4. Исследование распространённости нескольких названий одного и того же орудия в том или ином ареале показывает, что обычно в одной местности доминирует одно название, а другое (или другие) встречаются значительно реже. Это не обязательно должно быть специфическое название данного орудия, чаще всего указывающее на его функцию. В качестве основного названия того или иного орудия (или приспособления) может выступать и распространённый в этой местности общий номинатор. Речь идёт о его регулярных значениях. Существенные признаки того или иного класса орудий, составляющие содержание этих значений, в таком случае «вмещаются» в первичное значение общего названия, которое, как мы уже выяснили, обычно отражает образное восприятие объектов. Проиллюстрируем эти положения несколькими примерами. Северные жемайты-тельшяйцы, а также северо-восточная окраина южных жемайтов-варняйцев (ареал можно было бы очертить линией Шатес – Алседжяй – Плунге – Ретавас – Лаукюва – Каркленай – Шаукенай – Куршенай – Шакына – Жагаре; см. карту в конце статьи) употребляют слово кобинис как общее название орудий изогнутой формы. В этой местности тем же словом регулярно называют и орудие для вытаскивания сена. Некоторые респонденты, отвечая на вопрос, что такое кобинис, прямо указывают на это орудие (что свидетельствует о статусе значения), например:

1. Кобинь — приспособление, которым вытаскивают сено (Тельшяй).

Ср. также:

2. Кобинь был большим. Три таких кобиньчика (значение последнего слова общее) (Акмене).

На северо-западе указанной местности встречается также другое название, прямо указывающее на назначение орудия. Зафиксировано несколько его вариантов: шенпеша (Мажейкяй), шенпешис (Шатес, Седа), шенпеше (Шатес, Барстичяй, Гегренай)²⁵. В этом значении денотация кобинио, реализованного в высказывании, может быть как конкретной, так и общей, указывающей на весь класс рассматриваемых орудий. В последнем случае денотация кобинио не выходит за пределы общей денотации аналогично употреблённого специфического названия, например, шенпешио. Предположим, что-

²⁵ Вариативность основы этого образования свидетельствует о том, что название не является устоявшимся и широко распространённым.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 101

В высказывании: Для сенокосной косы нужен крепкий, крепкий дуб (Шатес) вместо сенокосной косы может употребляться название kōbinio. Однако, поскольку в рассматриваемом ареале kobinȳs является также общим названием фигуры «крюк», при его употреблении нередко уточняется назначение называемого инструмента²⁶, например:

3. Твой нос — как крюк для сгребания сена (Жемайчю-Кальвария).

4. Крюк для сгребания сена (Шатес).

5. Сделай крюк, чтобы сгребать сено (Луоке).

В этом отношении ср. также предложение из ареала распространения kebėklis (kibėklis):

6. Сделай новый крюк для сгребания сена, старый сломался (Моседис).

Аналогично можно было бы рассмотреть и kāblis, употребляемое в значении инструмента для переворачивания навоза. Примеры показывают, что такое употребление этого названия обычно. Регулярность значения подтверждает и употребляемый в этом ареале соответствующий производный глагол: kabliuoti «переворачивать навоз крюком» (Дусетос, Сурвилишкис). Ср. также:

1. Возьми крюк, а то не будет чем вывернуть навоз из двора (Камайяй).

2. Видел бы ты, как Адолис крюком переворачивает навоз — ну, отцу с ним не сравниться! (Сурвилишкис).

Местами здесь зафиксировано и другое название рассматриваемого инструмента — mėšlakablis (Шимонис). Появление такого сложного слова легко объяснить. Поскольку в этом ареале kablýs одновременно является и общим названием фигуры «крюк», для уточнения инструмент называют mėšlakabliu, то есть одной из разновидностей kāblis.

2.7.5. Теперь должно быть ясно, что в рассмотренных случаях говорить об отношениях замещения было бы затруднительно. Вероятно, в этом отношении полезнее обратить внимание на названия инструментов загнутой формы, которые не являются одновременно и общим номинатором ареала. Например, в ареале употребления kebėklis регулярное название упомянутого инструмента для сгребания сена — pešėklis. Это означает, что в обычных обстоятельствах общения, скорее всего, будет употребляться именно это название, ср.:

Сгребай сеномешалкой — гораздо легче и быстрее (Куляй).

В иной коммуникативной ситуации pešėklis в этом ареале может замещаться названием с более широкой референцией — kebėklis.

2.7.6. Рассмотренные примеры позволяют точнее определить понятие замещения. Итак, о ЗАМЕЩЕНИИ имеет смысл говорить тогда, когда, во-первых, обычное диалектное название в определённых коммуникативных обстоятельствах сменяется названием с общим значением, а во-вторых, значение обычного названия не является одним из регулярных значений общего названия.

²⁶ Для нашего дальнейшего исследования важно отметить, что необходимость уточнять название свидетельствует о его употреблении в общем значении в этом ареале.

102 |

ROLANDAS MIKULSKAS

2.8. Нетрудно понять, что случаи замены свидетельствуют об употреблении общих номинаторов в том или ином диалекте. Очевидные примеры такой замены названий могут помочь точнее установить границы распространения слов общей референции. В этом отношении весьма полезным может быть исследование в диалектах высказываний, в которых употребляются названия приспособления для подвешивания одежды («крючка» на стене). Ведь это простое приспособление для развешивания одежды, без сомнения, было или до сих пор есть в доме каждого литовского крестьянина. Во многих диалектах у рассматриваемого приспособления есть свои издавна привычные названия: согласно данным LKŽK, западные, северные и южные жемайтские варнишки употребляли для него слово gėmbė, а западные аукштайты-каунишки, часть южных аукштайтов (в юго-западном углу), восточные аукштайты-утенишки и соседние с ними вильнишки называют подвес для одежды vagis. Далее нам предстоит зарегистрировать диалектные высказывания, в которых эти привычные названия заменяются общими, то есть kabliu, vašų, kukiu, kebekliu или krūku.

2.8.1. Случаи замены названий gėmbė и vagis можно добавить в таблицу регулярных значений общих названий, записав их в отдельной графе. Как мы уже упоминали, случаи замены не дают исчерпывающей информации об употреблении общих номинаторов в диалектах литовского языка. Они лишь уточняют границы распространения общих названий, устанавливаемые другими способами. Однако и в этом отношении данный способ может помочь нам не везде. Прежде всего потому, что в некоторых регионах Литвы упомянутые названия, по-видимому, вовсе не употребляются или встречаются редко. Если верить данным LKŽK, ни vagis, ни gėmbė не являются основным названием настенного подвеса у западных аукштайтов-шауляйцев. Vagis (и тем более gėmbė), по-видимому, незнакомо ни южной части восточных аукштайтов-вильнишков, ни восточной части южных аукштайтов. Из-за нехватки данных из этих регионов мы также не можем сказать, какими словами здесь чаще всего называют рассматриваемое приспособление.

2.8.2. При поиске случаев замены в диалектах, где употребляются названия vagis или gėmbė, необходимо также сделать несколько оговорок. Например, в ареале преобладания kablys (его можно очертить линией Жеймелис — Линкува — Пакруойис — Шедува — Байсогала — Сурвилишкис — Пагиряй — Сесикай — Ширвинтос — Криаунос — Молетай — Лабанорас — Линкменис — Салкас — Зарасай; см. карту в конце статьи) настенное приспособление для подвешивания одежды, несомненно, является одним из регулярных значений этого слова. Об этом свидетельствуют не только многочисленные примеры, но и распространённое здесь производное с суффиксом, образованное на основе этого значения, kablinė (подружка невесты), а также связанные с этой ситуацией²⁷ фразеологизмы, например: pasodinti ant kablėlio (Саламиэстис), sėsti ant kablėlio (Аникщяй), ant kablėlio palikti (Сурдегис) и т. п. Только в восточной части ареала, преимущественно в диалекте утенишков, наряду с kablys встречаются также названия vagis (Шимонис, Дуокишкис, Судейкяй) и kablėlis (Утена, Алунта, Антазаве). Поэтому в ареале преобладания kablys, как мы уже установили ранее, говорить о замене названия рассматриваемого приспособления было бы затруднительно. Поэтому, внося в таблицу места, где зафиксировано употребление слова kab-lys в значении настенного подвеса, на этот раз мы отмечаем не случаи замены, а ещё одно регулярное значение этого слова, которое наряду с другими свидетельствует о распространении в регионе общего номинатора.

2.8.3. Случаи замены можно уверенно искать в диалектах, где vagis является основным названием настенного подвеса. Это западные аукштайты-каунишки, а также

²⁷ Младшую подружку невесты обычно усаживали (сажали) в конце стола, у вешалки для одежды, то есть на не слишком почётное место.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 103

юго-западный угол южных аукштайтов. В этих диалектах vągis в определённых коммуникативных обстоятельствах заменялось соответственно словами vąžas, kūkis или krūkas.

2.8.4. В Жемайтии, как мы уже упоминали, наиболее распространённое название приспособления для подвешивания одежды — gėmbė. Другие названия встречаются гораздо реже²⁸. Привычное название gėmbė в жемайтском диалекте могут заменять общие названия kebėklio (kibėklio) или kōbinio.

2.8.5. И случаи замены названий gėmbė и vągis в конечном счёте свидетельствуют о распространении общих номинаторов в соответствующих диалектах. Однако при более внимательном рассмотрении семантической структуры этих слов, по-видимому, можно утверждать, что не во всех случаях замена двух названий одинаково мотивирована. Например, vągis во многих диалектах сохранило старое значение деревянного гвоздя, колышка, клина и т. п. Поэтому приспособление для подвешивания одежды vągis прежде всего воспринимается как деревянный колышек, вбитый в стену (ср.: In-kalk vągi stienon, bus nor guncė an ko pakart (Сейрияй)). Без сомнения, такое приспособление для подвешивания удобнее, если оно изогнуто. Однако в записях LKŽK крайне редки контексты, в которых проявляется сема изогнутости, заключённая в этом названии (по-видимому, для этого слова она не является основной), ср.:

1. Vągis — КРЮК для подвешивания одежды или других вещей (Даукшяй).

2. Видел — есть ИЗОГНУТАЯ ветка вишни, будет хороший крючок (Судейкяй).

Поэтому следует полагать, что, хотя название vągis входит в номинативную систему предметов изогнутой формы, из-за невыраженности семы изогнутости оно занимает в ней периферийное место. А общими номинаторами оно называется скорее не из-за сходства формы, а из-за общей функции подвешивания. Эта функция, как мы уже выяснили ранее, обязательно подразумевает в общих названиях сему изогнутости²⁹. Не случайно случаев, когда vągis заменялось словами vąžas или krūkas, то есть названиями, не мотивированными словообразовательно (деэтимологизированными), зафиксировано больше, чем аналогичных случаев с kūkis. Ведь благодаря живой словообразовательной связи с глаголом kūkti «изгибаться, свисать» последнее слишком явно связывается с признаком изогнутости.

2.8.6. Совсем иначе обстоит дело с gėmbė. В LKŽK множество контекстов, показывающих, что в семантической структуре этого слова доминирует признак изогнутости. Прежде всего это высказывания, в которых gėmbė выступает в функции эталона сравнения, например:

1. Он скрючился, как gėmbė (Приекуле).

2. Свиньи исхудали (то есть отощали, скрючились), как gėmbės (Тельшяй).

²⁸Среди них следует упомянуть kėngė (Плунге, Эржвилкас), а также встречающиеся на западе kabinōkšlis (Паланга, Кретинга, Эндриеявас), kabinōklis (Жидикай, Моседис), kabinėklis (Швекшна). Последние названия явно мотивированы номинативным признаком функции, то есть соотносятся с глаголом (pa)kabinti. Они могут называть вешалку для одежды самостоятельно, без посредства признака изогнутости. В Мажейкяй также зафиксировано название knābio. Благодаря живой словообразовательной связи с глаголом knābti «изгибаться, свисать вниз» это слово может иметь и более общее значение. Из-за преобладающей в его семантической структуре семы изогнутости / кривизны это название может обозначать не один предмет сходной формы, в том числе и настенный подвес. Возможно, на этот раз оно заменяет более привычное название gėmbė.

²⁹Так, например, в типичной коммуникативной ситуации, способствующей замене названия, говорят: Платья ВЕШАЛИ на kukūtis, шкафов или вешалок у нас не было (Гизай).

104 |

ROLANDAS MIKULSKAS

Также и так называемые детерминативные сложные слова, например:

3. Нос как ге̇мбе̇, все ге̇мбноза называют DunŽ (Dirvėnonai).

В приведённых выражениях ге̇мбе̇ приобретает общее значение предмета изогнутой формы, по-видимому, из-за гораздо более часто встречающихся в подобных контекстах ко̄бинио или кебе̇клио, а также установившихся синонимических отношений между этими названиями и ге̇мбе̇³⁰, ср.:

1. Высохший, скрюченный — настоящий кобинис (Kuršėnai).

2. Эта свинья высохла, как кобинис (Klykoli̇ai).

3. Когда человек стареет, все пальцы сгибаются в ко̄бинис (Laukūva).

4. Не согнулась бы я в такой кебе̇клис, если бы позвала доктора (Judrėnai).

5. Пальцы прямо как кебе̇клисы (Kvėdarna).

Возможно, благодаря приобретённому таким образом общему значению ге̇мбе̇ иногда может обозначать некоторые инструменты изогнутой формы, например «крючок» удочки (Salantai, Kuliai) или приспособление для свивания верёвок (Tirkšliai, Akmenė). Название ге̇мбе̇ для последнего предмета могло быть перенесено также из-за сходства денотатов — оба устройства крепятся к стене.

То, что ге̇мбе̇ издавна имеет в своей семантической структуре признак изогнутости/кривизны, показывает также значение этого слова ‘изгиб, поворот’, употребляемое в диалектах восточных аукштайтов-купишкяйцев, аникщяйцев и северных утенишцев, и употребляемый рядом глагол (iš)gemb(i)uo-^ti³¹. В этой связи ср. также употребляемое в паневежском диалекте pėr(si)gėmbti ‘пере(за)крутить, пере(за)гнуть’³².

Таким образом, очевидно, что кобинис или кебе̇клис (кибе̇клис) заменяет название ге̇мбе̇ на основании общего признака изогнутой формы.

В конечном счёте неважно, происходит ли замена из-за функции рассматриваемого устройства или из-за сходства формы: следуя этим путём, в обоих случаях мы получаем дополнительные сведения о распространении общих номинаторов в диалектах литовского языка.

2.9. Теперь подробнее рассмотрим те случаи, в которых рассматриваемые названия употребляются в выражениях в самом общем значении, то есть прямо обозначают фигуру «крючка».

³⁰ Синонимические связи укрепляются также благодаря употреблению ге̇мбе̇ в упомянутых сложных словах gembnosà (Dirvėnonai), gembnõsis, -ė (Gegrėnai). Хотя сложные слова *kobinianosis, -ė или *kebeklianososis, -ė не зафиксированы (ср. аналогичные kablanõsis, -ė; važanõsis, -ė, kukanõsis, -ė, riukanõsis, -ė в других диалектах), однако ввиду существующего сходства семантических структур таких сложных слов и сравнительных выражений (эти сложные слова легко преобразовать в сравнительные конструкции; подробнее см. Mikulskas 1995: 69–70) контекст сложного слова в рассматриваемом отношении эквивалентен контексту соответствующего сравнения. Кстати, отсутствие сложных слов, первым компонентом которых были бы упомянутые общие названия, можно было бы объяснить действием ограничительного правила словообразования (словосложения). Это правило ограничивало бы образование сложных слов с первым компонентом длиннее двух слогов. Напротив, похожие сложные слова с двусложным первым компонентом встречаются в жемайтском диалекте и чаще, например: oknosà (Žemaičių Kalvarija, Šatės, Barstyčiai), kabnosà (Ylakiai). Однако, по-видимому, это правило не действует в других диалектах литовского языка, ср.: važkamõsis, -ė (Vadvžgiris, Skirsnemunė, Gelgaudiškis, Plokščiai, Keturvalakiai), kabeliānos, -ė (Dusetos, Tauragnai).

³¹ Аналогичное производное от ге̇мбе̇ вместо правильного *gembėti, поскольку именные формы *gembas или *gembis не зафиксированы.

³² С исторической точки зрения, ге̇мбе̇ могло бы быть образовано от этого глагола —gėmbti — посредством суффиксации, сохранив и поныне значение результата действия (nomina acti). Географическое распространение глагола и существительного показывает, что сейчас эта словообразовательная связь прервалась.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 105

Значение употребляемого таким образом слова как единицы номинативной системы языка равно его первичному значению, или, говоря терминами семантики, составляет его сигнификат. Мы увидим, что в большинстве подобных высказываний эти наименования выполняют ОПИСАТЕЛЬНУЮ функцию³³ по отношению к денотату, уже введённому в акт коммуникации под другим названием. Служа моделью для характеристики этого денотата, они не имеют конкретной денотации. В других случаях они описывают денотат опосредованно, относя его к более широкому классу объектов данного рода или (в случае замещения) указывая на этот класс.

2.9.1. Описательная функция связана со свойством имени существительного не только репрезентировать денотат, но и одновременно описывать его (см. Nikitin 1988: 25). Например, когда денотат вводится таким названием в акт коммуникации, обычно в позиции субъекта, оно выполняет обе функции. То же название, употреблённое в позиции предикатива, выполняет только описательную функцию. Эту функцию оно выполняет по отношению к денотату, уже введённому в высказывание другим (или тем же!) названием, выражая дедуктивно определённый концепт. Последний составляют существенные признаки описываемого объекта (в рассматриваемом нами случае это были бы закруглённость, пригодность для выполнения любого действия подвешивания). Поэтому даже такие высказывания, как город есть город, деревня есть деревня, не являются тавтологиями и имеют смысл, — их субъекты определяются через их собственное сигнификативное значение (см. Nikitin 1983: 73–74). Однако такие мнимые тавтологии явно относятся к периферии коммуникации. Эти выражения употребляются как стилистическое средство, позволяющее кратко выразить мысль. Абсолютное большинство подобных предикативных³⁴ дескрипций в позиции предикатива имеет название с более широкой референцией, чем в позиции субъекта. Именно анализ таких высказываний был бы полезен для нашего исследования. Рассмотрев интересующие нас диалектные высказывания сходной структуры, можно констатировать, что описательную функцию в позиции предикатива чаще всего выполняет общий диалектный номинатор — название фигуры «крюк». Так мы непосредственно получаем данные о распространённости этих названий в той или иной диалектной области. Однако, помимо констатации этих фактов, было бы интересно поразмышлять о том, в какой мере выбор таких названий для описания определяется внутренней логикой решения коммуникативных задач, а в какой — подчиняется требованиям, предъявляемым синтаксическими позициями.

2.9.2. Пытаясь ответить на этот вопрос, прежде всего вспомним, что суть таких предикативных дескрипций заключается в том, что тот же денотат, уже введённый в высказывание названием с более узкой референцией, определяется (или описывается) через родственное название с более широкой референцией. Иными словами, акт предикации устанавливает между этими названиями родо-видовую связь. Оставаясь на уровне реализованного высказывания (то есть синтаксиса), мы можем лишь констатировать, что определённые роли, выполняемые названиями в предложении, ФИКСИРУЮТ их сигнификативное значение. Интенсионал многозначного слова в этих позициях становится простейшим, а экстенсионал — наиболее широким. Благодаря этому оно и способно

³³ Rusų kalbininkė Arutjunova (1977: 304) ją vadina ATRIBUTYVINE arba KVALIFIKATYVINE funkcija. Lietuvių kalbininkų dažniau vartojamas APIBŪDINAMOSIOS funkcijos terminas.

³⁴Уделяя больше внимания опосредованному характеру описания (дескрипции), здесь можно было бы употреблять и термин ПРЕДИКАТИВНАЯ дескрипция. Термин ПРЕДИКАЦИОННАЯ (не предикатная!) дескрипция мы выбрали, чтобы подчеркнуть дескриптивное назначение определённого рода синтаксических конструкций. Выражая сам акт предикации, они по существу выполняют роль логических определений. А предикатив — лишь концептуальный партнёр этого акта.

106 |

ROLANDAS MIKULSKAS

имплицировать название с более узким объёмом, одновременно квалифицируя его по проявляемым им признакам. И наоборот, высказывание стало бы бессмысленным (действительно тавтологичным), если бы предположить, что в позиции предикатива (или в другой позиции описания, как мы увидим далее) многозначное название сохраняло бы одну из своих значений, пусть даже наиболее распространённую. Очевидно, таким образом, что выполняемые в предложении роли обусловливают колебания семантики слова в определённых пределах — от специфического значения до общего. Это ясно показывают и упомянутые выше мнимые тавтологии. Рассматривая совокупность реализованных высказываний, так называемый узус, можно утверждать, что синтаксические роли названий закрепляют в номинативной системе языка определённые семантические параметры, проявляющиеся как компетенция носителей языка. Однако при порождении высказываний, в которых общие названия выполняют описательную функцию (как мы увидим далее, это не обязательно должны быть эксплицитно выраженные предикационные дескрипции), часто полагаются не только на эту компетенцию. С одной стороны, такие высказывания обычно включаются в более широкий текст, имеющий собственное чередование новой и старой информации. Из-за этого чередования семантика употребляемых в высказывании названий зависит не только от синтаксической позиции, но и от актуального членения высказывания. Воспринимать это членение слушателю помогают определённые сигналы текста — указательные или неопределённые местоимения (например: тот, такой, какой (именно) и т. п.), выполняющие в высказывании функции определённого или неопределённого артиклей. «Неопределённый артикль, — пишет Rosinas (1996: 69), — заставляет адресата обратить внимание на то, что за артиклем следует маркированная информация и адресат сталкивается с актуальным фокусом. Напротив, определённый артикль сигнализирует адресату, что за ним следует немаркированная информация и что адресат сталкивается с погашенным фокусом». С другой стороны, и это важнее всего для нашего исследования, эти местоимения, употребляемые рядом с общими названиями по упомянутым причинам, благодаря одновременному выражению существования способны фиксировать их денотацию в пределах определённого класса (описываемых объектов). Тем самым приравнивая денотации описывающих общих названий к денотациям описываемых названий, они становятся для слушателя дополнительными идентификационными показателями. Кроме того, идентифицировать денотацию описывающего названия помогают не только артикли со значением существования, но и слова, определяющие это название, ср.:

Vasiūkai – MEDINIAI kukučiai (pančiams vyti) (Šunskai).

*Vasiūkai – TOKIE kukučiai (pančiams vyti).

2.9.3.Несмотря на упомянутую зависимость семантики слов от синтаксиса, нетрудно понять, что именно выбор говорящего, порождающего высказывания, обусловливает появление в определённых синтаксических позициях названий с наиболее широкой референцией. Таким образом, вопрос выбора решается на уровне коммуникативных задач. Прежде чем породить высказывание, говорящий (сознательно или нет) оценивает условия коммуникации, формулирует сообразно им коммуникативные задачи и предусматривает средства для их реализации. Без сомнения, как компетентный носитель языка, он знает об упомянутых выше «позиционных» колебаниях значений выбираемых названий.

Анализ высказываний из LKŽK показывает, что наиболее типичная коммуникативная ситуация, в которой говорящий выбирает слова с наиболее общим значением для описания денотатов, возникает тогда, когда он оценивает другого участника беседы, слушателя, как менее осведомлённого о предметах разговора

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 107

…лы. Следовательно, устранение неравномерности информированности участников коммуникативного акта было бы основным мотивом выбора общих наименований для описания. Логика такого выбора заключалась бы в том, что таким образом как бы апеллируют к «общему фонду знаний». Так поступают, даже если предполагают, что так называемый общий фонд знаний (в данном случае его представляют общие наименования) не выходит за пределы диалекта говорящего, а собеседнику — представителю другого диалекта или города — используемое для описания слово может быть незнакомо.

Такое выравнивание неравномерности информированности собеседников — не единственный мотив, по которому для описания денотатов выбираются общие номинаторы. Как мы увидим далее, к этим наименованиям прибегают как к моделям, чтобы как можно образнее и выразительнее описать внешность людей или предметов. В данном случае оба участника разговора — говорящий и слушающий — могут быть представителями одного и того же диалекта и одной и той же среды. Мотив выбора здесь прагматический. Правда, используемые таким образом наименования, как правило, уже не являются свободными и чаще всего имеют устойчивое лексическое окружение. При порождении высказываний ими нельзя свободно распоряжаться: из лексического состава языка выбираются уже готовые фразы.

2.9.4. В предыдущем разделе мы уделили больше внимания высказываниям, в которых общие наименования выполняют описательную функцию в позиции предикатива, то есть выступают именной частью сказуемого или предикативным определением. Однако для собственно описания эти наименования могут использоваться и в позиции приложения или несогласованного определения, а также в функции обстоятельства образа действия. Как мы увидим, и в сравнительных выражениях, которые могут выполнять в предложении различные синтаксические функции, стандартом сравнения также чаще всего служат общие наименования.

2.10. Далее мы остановимся на наиболее характерных высказываниях (или более коротких контекстах) из LKŽK, в которых интересующие нас наименования выполняют исключительно описательную функцию, то есть непосредственно выступают как общие номинаторы того или иного диалекта. Как мы уже упоминали, эти и подобные случаи помогут точнее очертить ареалы употребления наименований фигуры «крюк». Поэтому составляемую таблицу дополним ещё одной графой: в ней укажем места, где рассмотренные наименования могут обозначать любой инструмент в форме «крюка», а иногда — просто предмет изогнутой формы.

2.10.1. Начнём с чистых предикативных дескрипций. Приведём пару примеров:

1. Ва̀шюкай — деревянные КУКИЧЯЙ для подвешивания (Шунскай).

2. Ва̀гис — КУКИС для подвешивания одежды или других предметов (Даукшяй).

Таких высказываний в LKŽK немного. В них либо информант объясняет собирателю слов значение спрашиваемого названия инструмента, либо сам собиратель слов объясняет наименование, употреблённое в следующем высказывании. В последнем случае мы можем воспользоваться объяснением, только если достоверно знаем, что собиратель слов является представителем этого диалекта.

Прежде всего отметим, что с точки зрения структуры такие предложения представляют собой своеобразные тождества, в которых значения наименований в позиции субъекта отождествляются со значениями наименований, занимающих позицию именной части составного сказуемого. Семантически такое отождествление возможно, поскольку предикативное слово, имеющее только сигнификативное значение, актуализирует тот же концепт и в значении субъекта. Экстенсионалы (денотаты) обоих наименований уравниваются посредством предикативов, указывающих на назначение или материал

108 |

ROLANDAS MIKULSKAS

признаками. Для простоты их можно было бы заменить идентифицирующими артоидами. Тогда предложения можно было бы переписать так:

1°. *Vašiūkai – TOKIE kukučiai.

2°. *Vāgis – TOKS kūkis.

Однако с точки зрения коммуникации эти предложения-уравнения не являются ни равенствами, ни тавтологиями — они содержат сообщение, выражающее намерение говорящего охарактеризовать одно название посредством другого. Формально эта характеристика, или описание, осуществляется опосредованно: денотат, введённый названием субъекта, относится к гиперонимически более высокому классу орудий. Kūkis в этих высказываниях обозначает любое орудие класса «крючков». Однако отнесение к более высокому классу объектов, или установление родо-видового отношения между названиями, как мы уже упоминали, не является конечной целью рассматриваемых высказываний, а лишь способом охарактеризовать интересующий нас денотат. Поэтому, чтобы выяснить смысл подобных высказываний, следует обращать внимание не столько на то, что сигнификативное значение названия в позиции предикатива указывает на гиперонимически более высокий класс «крючков», сколько на то, что таким образом проявляются существенные признаки объектов этого класса — изогнутая форма и общее предназначение для подвешивания. Именно эти признаки и становятся средством квалификации денотата, введённого в высказывание в позиции субъекта.

2.10.2. Иногда гипонимико-гиперонимическое отношение между двумя названиями становится ясным из минимального фрагмента разговора, например:

3. – Ведь было же название у TAS kobinėsys?

– Ва̄шас (Kantaučiai).

Первый собеседник, не вспомнив название жмудского приспособления для подвешивания котла (оно уже стало архаизмом), заменяет его общим номинатором. Второй собеседник напоминает ему это название — vāšas. Коммуникативная ситуация, в которой порождаются высказывания, — это уже упомянутое выравнивание неравномерности информированности, только здесь оно направлено в обратную сторону. В представленном фрагменте разговора описательная функция общего названия не столь очевидна, поскольку отношение между родовыми названиями выявляется из пересечения высказываний двух собеседников. Однако этот диалог легко свести к уже рассмотренной предикативной дескрипции. Возьмём за отправную точку полный ответ второго участника разговора: (название этого kōbinio vardas yra) vāšas, что подразумевает, что vāšas — это TOKS kobinėsys. При таком преобразовании фрагмента разговора указательное местоимение tas из первого предложения, которое здесь фактически выполняет функцию определённого артоида, приходится заменить другим указательным местоимением — toks, которое в силу инверсии темы и ремы становится уже неопределённым артоидом. В обоих случаях этим артоидам свойственно экзистенциальное значение, суть которого состоит в том, что они идентифицируют денотат kōbinio как представителя некоторого подкласса kōbinių. Иными словами, с их помощью (в ранее приведённых примерах это делали определения) денотация kōbinio сужается до денотации vāšo, которая здесь равна классу приспособлений для подвешивания котла. Только после такого выравнивания объёмов понятий, выражаемых названиями, становится возможным адекватное предикативное описание, которое, как мы видели, может быть выражено как эксплицитно, так и имплицитно. Такое по-

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 109

Имплицитная, или «перевёрнутая», предикативная дескрипция может содержаться и в одном высказывании, например:

4. А если подвесишь котёл побольше, тогда КАКОЙ крюк, обычно говорили (Notėnai).

Для простоты перепишем это высказывание так: КАКОЙ (подходящий для подвешивания котла побольше) крюк мы называли vašas, или ещё проще: КАКОЙ (побольше) крюк мы называли vašas. Последнее высказывание подразумевает, что vašas — это КАКОЙ (побольше) крюк или просто vašas — это ТАКОЙ крюк.

2.10.3. Как мы уже упоминали, общеупотребительное диалектное название выполняет описательную функцию, выступая в роли несогласованного определения (5) или приложения (6, 7), например:

5. Из дерева-крюка делают крючки для чесания шкур (Židikai).

6. Головки льна срезают, вычёсывают гребнями, то есть шестью-семью крюками (Varniai).

7. Знаете, серпы, крючки ТАКИЕ (Daugailiai).

Эти названия, соотносимые с определяемым словом, функционально близки к предикативам; ср.:

Дерево для крюков → дерево, которое является (как) крюком.

Серпы, крючки ТАКИЕ → серпы, которые являются (как) крючками.

Рассмотрим также пару типичных случаев замещения, ср.:

8. Внутреннюю часть всю выдалбливали долотами, выскребали ТАКИМИ крючками (Juodupė).

9. Чтобы был КАКОЙ-нибудь крючок, тогда, может, и зацепил бы (Alksnėnai).

По данным Атласа литовского языка, в первом предложении название инструмента, заменяемого названием крюка, употребляемое в Юодупе и её окрестностях, — ведега (см. LKA₁ 87 (карта № 33)). Во втором предложении кукис заменяет специальное название инструмента, используемого в подобных ситуациях, — прикис (заимствование из немецкого языка). Можно предположить, что употребление в последнем высказывании общего диалектного названия обусловлено не столько коммуникативной ситуацией (различной осведомлённостью говорящего и слушателя), сколько самим характером предполагаемой деятельности. Для выполнения нужного действия здесь подошёл бы любой инструмент, похожий на прикис, например пештукас или канабекас. Общие названия фигуры «крюка», замещая в этих случаях названия конкретных инструментов, одновременно выполняют и описательную функцию по отношению к ним. При их употреблении нередко как бы обращаются также к «общему фонду знаний». Наряду с этими названиями чаще всего встречаются неопределённые местоимения с экзистенциальным значением (артроиды), которые, определяя денотацию своих существительных, тем самым отождествляют её с денотацией не названных членов гипонимико-гиперонимического отношения. Фактически в таких высказываниях также заключены предикативные дескрипции. Например, интересующую нас часть первого высказывания: внутреннюю часть выскабливали с помощью ТАКИХ крючков, мы легко могли бы развернуть в внутреннюю часть выскабливали ведегами, которые являются ТАКИМИ крючками.

110 |

ROLANDAS MIKULSKAS

2.10.4. Иногда общие номинаторы используются в предикативных дескрипциях не для выявления родо-видовых отношений между объектами, называемыми двумя именами, а как модели для описания различных других объектов действительности. Эти названия, выступающие именной частью сказуемого, употребляются не в именительном, а в творительном или местном падеже. Значение таких дескрипций близко к сравнениюм, ср.:

10. Уже рожь krūkel iuosa, а всё ещё не жнут (Армонишкес);

≈уже рожь как krūkeliai³⁵.

11. Krūkel ių [есть] его клюв (Žietela);

≈его клюв как krūkelis.

Как и в сравнениях, здесь общие названия употребляются нереферентно, то есть без конкретной денотации.

2.10.5. В высказываниях общие названия, входящие в сравнительные обороты, выполняют функцию стандарта сравнения (о структуре сравнительных оборотов подробнее см. Ambrazas, red. 1996: 634). Сами сравнительные обороты при этом выполняют описательную функцию. В нашем случае, исходя из сходства с предметом изогнутой формы (который представляет обобщённый образ «крючка»), они характеризуют субъект действия (12, 13, 14), объект (средство) (15) или результат самого действия (16, 17, 18). В предложении эти обороты соответственно могут выступать именными частями сказуемого, определениями или обстоятельствами образа действия. Ср. высказывания:

12. Твой нос как vąšiūkas (Кетурвалакяй).

13. Пальцы прямо как kebėkliai (Кведарна).

14. Дочь осталась с горбом, как крючок (Жагаре).

15. Жали серпами ведь как крючками, может, приходилось видеть? (Салдутишкис).

16. Мотка там скрутилась, как крючочек (Лейпалингис).

17. Идёт согнувшись, как крючок (Ейшнас).

18. Эта свинья иссохла, как крючок был (Кликоляй).

В первых четырёх высказываниях сравнение проводится по всем признакам. Иначе говоря, оба предмета (и лица), обозначенные существительными, сопоставляются по всем признакам; можно сказать, что нос, пальцы, дочь, серпы, служащие основанием сравнения, просто отождествляются со vąšiūkas, kebėkliai, kobinys, kabliai, обозначающими стандарт сравнения. Разумеется, такое сравнение, или отождествление, основано на общем семантическом признаке, присущем обоим членам сравнения, — изогнутой форме.

В трёх последних высказываниях критерий сравнения человека или животного с инструментом изогнутой формы выражен предикатами скрутилась, (идёт) согнувшись, иссохла. Этот критерий — изогнутая форма (в последнем случае критерий сравнения указан косвенно: глагол сохнуть в нашем сознании всегда ассоциируется с такими действиями

³⁵ В другом диалекте это свойство перезревших хлебов выражается иначе, ср.:

1. Рожь совсем высохла, некому её сжать (Немайюнай).

2. Ячмень уже так высох (Пильвишкяй).

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 111

названиями, такими как изгибаться, наклоняться и т. п.). С точки зрения говорящего, порождающего высказывание, можно было бы сказать, что признак изогнутой формы предицируется глаголами субъектам, обозначенным первыми существительными, и дополнительно фиксируется (определяется) общими названиями «крюка», обозначающими эталон. По-видимому, так эти высказывания приобретают форму сравнительной конструкции. Все три члена этой конструкции — участники сравнения — образуют гармоничное семантическое сочетание. С другой стороны, с точки зрения слушающего, воспринимающего высказывание, рассматриваемое сочетание возможно (или сравнение имеет смысл) лишь при наличии семантического соответствия между его членами. Это означает, что три слова, представляющие их, имеют общий семантический признак.

2.10.6. По существу, сравнение, но с большей степенью уверенности, содержится и в высказывании:

19. Высохший, скрюченный — настоящий kobinäys (Куршенай).

Описательную функцию выполняет и глагольное производное от kāblio sukablėti в высказывании:

20. Он был весь скрюченный, а теперь как будто оправился (Анташова).

Здесь мы сталкиваемся с так называемой минимизацией семантических актантов, когда они включаются в значение предикатного слова (см. Jakaitienė 1988: 68). Действительно, первую часть этого высказывания нетрудно развернуть в он стал похож на kāblį или он стал как kāblýs. Таким образом, и в этом высказывании заключено сравнение.

2.10.7. Описательную функцию выполняет обстоятельство образа действия, выраженное творительным падежом общего названия или падежом с предлогом (в диалектах здесь может употребляться иллатив), например:

21. Журавли летят крюком (Куктишкес).

22. Этот медлительный-то сидит ведь крюком (Швенчёнис).

23. Почернел, скрючился в kōbinį, закапывая DunŽ (Куршенай).

24. Уже старая, согнулась kriūkelin ZtŽ.

25. Разве я была бы так kebėklį согнулась, если бы выпила лекарство? (Юдрёнай).

26. Когда человек стареет, у него все пальцы сгибаются в kōbinius, что их и не выпрямить (Лаук ува).

Эти обстоятельства образа действия описывают (или уточняют) действие предиката, а через него и субъект, подобно сравнительным оборотам — по сходству с фигурой «крючка». Фактически между тремя членами предложения — субъектом, предикатом и обстоятельством образа действия — существует та же семантическая гармония, что и в сравнительном обороте. Предикат здесь часто непосредственно указывает на основу семантической гармонии, как и аспект сравнения в сравнительном обороте, — изогнутую форму. Ср. предикаты высказываний 23–26: свернулся, согнулся, (bučio) сгорбилась, сгибается. Эти высказывания легко можно преобразовать в сравнительные обороты — изменится только степень достоверности или возможности предикации признака. Ср.: свернулся в kōbinį роясь → свернулся, как kōbinys, роясь.

2.10.8. Так называемые детерминационные композиты (подробнее о них см. Urbutis 1978: 173–174) также можно считать контекстами, близкими к сравнительным оборотам. Действительно, такие композиты мотивированы целыми сравнительными оборотами. Например, kablianōsis — это тот, у кого нос как kablýs. Итак, назначение первого компонента этих композитов — служить эталоном сравнения

112 |

ROLANDAS MIKULSKAS

Стандартом. Обозначаемый объект (или основание сравнения) в таких сложных словах обычно представляет собой человеческий нос, ср.:

27. Некрасивый такой старик, kablenosis (Эришкяй).

28. Ой, какой некрасивый, какой kukianosis (Пренай).

29. Как же мне за тебя замуж выйти, если ты kriūkanosis да и так некрасивый! (Пелеса).

30. И отец был vaškanosis, и все дети такие (Велюона).

Однако бывает, что подобие обнаруживается и в других частях тела, причём не только у людей, ср.:

31. Да этот kabliadantis ничего не сделает! (Крекенава).

32. Kriūkagalvi, куда ты мчишься! (сказано о лошади) (Рудамина).

Примеры показывают, что такие композиты прагматически ориентированы и имеют отрицательную коннотацию. Несмотря на это, их первый компонент чаще всего обладает нейтральным в этом отношении сигнификативным значением общего наименования. Он не обозначает конкретный инструмент изогнутой формы, тот или иной броский признак которого мог бы мотивировать прагматическую номинацию, а репрезентирует общую фигуру «крючка». Разумеется, у каждого более крупного терминологического ареала здесь есть свой репрезентант, что видно из приведённых примеров. Такие наименования с наиболее общим значением, основанные на одном или двух существенных признаках референта, лучше всего подходят для его описания в фигуративном аспекте. Однако детерминированные композиты от этих наименований не отличаются выразительностью, — их отрицательная коннотация, по-видимому, обусловлена прагматической установкой говорящего и предшествующими соответствующими употреблениями. Возможно, поэтому в диалектах нередко образуются аналогичные композиты с первыми компонентами, обозначающими конкретные инструменты изогнутой формы. По прагматическим соображениям, разумеется, выбираются репрезентанты с более рельефными признаками. По-видимому, так в жемайтском диалекте возникли сложные наименования gembnōsis, -ė, oknošà, в западноаукштайтском диалекте — vaškamōsis, -ė, в восточноаукштайтском диалекте — kabelanōsis, -ė. Мы также уже отмечали, что между этими конкретными наименованиями и общими наименованиями, встречающимися в аналогичных контекстах, устанавливаются синонимические отношения. По этой причине референция некоторых наименований более узкого объёма, например gembės или kabelio, может расширяться: ими время от времени или постоянно могут называть различные другие инструменты изогнутой формы⁳⁶.

2.10.9. Своеобразным свидетельством распространения общего наименования служат и композиты иного типа — vaškarà, vaškaras, обозначающие в западноаукштайтском каунасском диалекте приспособление для подвешивания котла при кипячении над очагом (второе слово может также означать жердь рычага колодца с «крюч-

³⁶ Например, в западноаукштайтском каунасском диалекте vaškarà (vaškaras) приобретает общее значение эталона сравнения не только в композитах vaškamōsis, -ė, но и, соответственно, в сравнительных конструкциях или метафорических номинациях, ср.:

1. Нос как vaškarà (Синтаутай).

2. Убери-ка свой vaškaròs, милый, не суй его! (Лукшяй).

Здесь vaškarà (vaškaras) выполняет функции фигуративного моделирования объектов действительности, как и гораздо чаще встречающееся в аналогичных контекстах vašas. Однако более широкий круг значений vaškarai (vaškarui) в данном случае не характерен. По-видимому, из-за ещё сохраняющегося словообразовательного значения общий потенциал наименования остаётся нереализованным.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 113

лю“). Как мы уже знаем, у жемайтов vašas обозначает приспособление для подвешивания котла. В западной части западных аукштайтов-каунишкяй vašu может называться любой инструмент изогнутой формы, которым, к тому же, чаще всего можно свободно манипулировать. Поэтому очевидно, что название vašo для упомянутого приспособления для подвешивания котла (или подобного) неудобно как минимум по двум причинам: из-за своей многозначности, или широкой референции, и из-за специфики приспособления — стационарного крепления. Поэтому мы могли бы обоснованно предположить, что возникает мотив образовать более подходящее название путем сложения. Так появляются vašk aras ar vaškarà. Их словообразовательное значение можно определить так: ‘приспособление, чтобы что-либо (pa)крепить (подвешивать) с vašu на конце’. Первый компонент словообразовательной основы vašas здесь имеет общее значение орудия для подвешивания, которое, разумеется, обязательно подразумевает семантический признак изогнутой формы. Таким образом, в данном случае сема изогнутости выражается косвенно. Этим эти сложные слова отличаются от рассмотренных ранее (в частности, от vašanósio), в которых эта сема выражалась непосредственно аналогичным компонентом³⁷.

2.10.10. Реже встречаются сложные слова такого типа, как mėšlakablis (Шимонис) или mėšlakriukš (Лейпалиньгис). Они также свидетельствуют о распространенности общих номинаторов в соответствующих диалектах. Причину их появления можно объяснить так же, как и в случае рассмотренных ранее сложных слов: общие названия с чрезмерно широкой референцией не всегда удобны для обозначения инструментов узкого назначения, поэтому их объем сужается путем сложения.

2.10.11. Общее название, воплощающее признак изогнутой формы, может метафорически использоваться для обозначения какого-либо объекта, выделяющегося этим признаком. Метафоры, как известно, создаются и используются в языке по прагматическим причинам. Их назначение — не репрезентировать денотаты, обозначаемые в речевых актах, а характеризовать их в каком-либо отношении. Правда, эта характеристика дается не прямо, а с помощью обычного названия другого объекта (класса объектов). Это возможно при установлении связей сходства, или, говоря обыденным языком, — при обнаружении некоторого сходства между обоими предметами действительности. Следовательно, метафоры по сути являются скрытыми сравнениями (ср. Nikitin 1983: 56; 84). В нашем случае круг метафорически называемых объектов довольно узок — чаще всего это те же предметы, которые фигурируют в сравнительных выражениях: человеческое тело, некоторые его части, реже другие вещи (например, вереница летящих журавлей), ср.:

33. Какие были руки, а теперь крючья (Шаукотас).

34. Этот крючок (высохшего старика) не могу не видеть [на] поле. ДуНЖ (Рауденай).

35. Вереница журавлей крючья прогремела на юг (Эришкяй).

Общий признак изогнутой формы особенно очевиден при сопоставлении носа и инструмента изогнутой формы. Поэтому нередко он становится основой переноса значения, когда vašas, крючок и т. д. начинают прямо означать нос (или клюв). Например, в предложении Куда ты опустил свой крючок? (Шяуляй) таким образом заменяется известный фразеологизм опустить нос ‘огорчиться’, ср. также:

³⁷ Совсем о другом свидетельствуют формально похожие сложные слова, употребляемые в диалекте западных аукштайтов-шауляйцев. Как мы упоминали ранее, здесь vaškans, vaškaris ar vaškarýs означает обруч котла или ведра, ручку. Таким образом, словообразовательное значение таких сложных слов — ‘место, за которое подвешивается vašas’. Последнее название в диалекте почти не зафиксировано, однако, вероятнее всего, во время образования сложного слова шауляйцы, как и живущие по соседству жемайты, называли им упомянутое приспособление для подвешивания котла.

114 |

ROLANDAS MIKULSKAS

36. Сплю, повесив крючок [у люльки сестричек] (Сурдегис).

На основе общих семантических признаков часто составляются загадки. Так их основные денотаты кодируются метафорами. Отгадав эти признаки, разгадывают загадку. Ср. два варианта одной и той же загадки из разных мест:

37. На одном конце вилка, на другом — хвост, а посередине как шар (Дидвижяй) [ласточка].

38. На одном конце вилка, на другом конце крюк, латинская одежда, чужая речь (Пильвишкес).

Для нашего исследования важно отметить, что в этих вариантах одной загадки общие наименования репрезентируют собственные ареалы доминирования.

Общие наименования могут метафорически обозначать и соответствующие графические фигуры, например, письменные знаки, ср.:

39. По-русски прочитать трудно — одни крючки (Приекуле).

40. Он такую закорючку написал, птичку нарисовал, научил того ребёнка (Таураге).

Некоторые из этих наименований лежат в основе глагольных производных, например:

41. Письмо я так закорючками исписал, а красиво, аккуратно писать не умел [писать] (Эндриеявас).

Рассмотрев проявления общих номинаторов в термических выражениях, в заключение можно представить полную таблицу, наглядно показывающую географическое распределение доминируемых ими номинационных систем. Ареальное распределение общих наименований ещё яснее представлено на карте, составленной на основе данных этой таблицы. Места, где эти наименования зафиксированы в употреблении во всех шести регулярных значениях, и места, где они зафиксированы только в сигнификативном значении, на этой карте обозначены одинаковыми символами. Так же обозначены и более регулярные случаи замещения.

3. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

3.1. Пригодность названий, доминирующих в номинативных системах фигуративного сходства, для обозначения концептов пространственных фигур обусловлена ИЗОМОРФИЗМОМ их семантических структур этим фигурам. Ядро структуры значения таких названий составляют существенные (то есть важные для членов языкового сообщества) признаки обозначаемых фигур. Эти признаки формируют номинативное (первичное) значение названий, которое носители языка распознают как их знаковый смысл. Номинативное значение названия играет основную роль при обозначении объектов действительности в речевых актах, если эти объекты связаны фигуративным сходством. Регулярные значения слова, формирующиеся на основе таких денотаций, следует считать вторичными (производными) по отношению к номинативному значению.

3.2. Общие диалектные названия фигуры «крюк» — это доминанты названий орудий той же формы, сформировавшихся путем ВКЛЮЧЕНИЯ. В синхронном плане наибольшая номинативная сила (номинативный потенциал) общих названий обусловлена их занимаемым высшим положением в иерархии системы, которая, в свою очередь, зависит исключительно от приспособленности семантических структур этих названий к адекватному представлению фигуры «крюк» и не зависит от их происхождения или внутренней формы. Последние могут обусловливать словообразовательные связи названий, актуализируемые на уровне реализованного текста, когда эти названия употребляются рядом с глаголами, составляющими основу их образования. Таким образом, для воспринимающего высказывание (адресата) эти словообразовательные связи значимее, чем для его создателя (адресанта). Для последнего, по-видимому, удобнее таксономия названий, образующая иерархические слои на основе фигуративного сходства денотатов.

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 115

занимаемого высшего положения в иерархии системы, которая, в свою очередь, зависит исключительно от приспособленности семантических структур этих названий к адекватному представлению фигуры «крюк» и не зависит от их происхождения или внутренней формы. Обусловленные последней словообразовательные связи названий могут актуализироваться на уровне реализованного текста, когда эти названия употребляются рядом с глаголами, составляющими основу их образования. Таким образом, для воспринимающего высказывание (адресата) эти словообразовательные связи значимее, чем для его создателя (адресанта). Для последнего, по-видимому, удобнее таксономия названий, образующая иерархические слои на основе фигуративного сходства денотатов.

3.3. Наибольшее значение для распространения общих номинаторов фигуры «крюк» имеют границы крупных диалектов или поддиалектов. Например, для территориального распределения употребляемых жемайтами названий kebėklis (kibėklis) и kobinys решающее значение имеет граница между северными жемайтскими поддиалектами кретингишки и тельшишки. Соответственно, для географического распространения употребляемых западными аукштайтами-каунишками названий vąšas и kūkis существенна граница между этническими группами занавыков и капсуков. С исторической точки зрения можно утверждать, что те же политические, административные, физические и прочие факторы, обусловившие различия в фонетике диалектов, сформировали и их своеобразные номинативные системы. С синхронной точки зрения тот факт, что определённые номинативные системы, несмотря на свойственную лексике подвижность, в той или иной мере сохраняются в границах диалектов, следует объяснять тем, что диалекты обладают чертами замкнутой языковой системы. Поэтому в отношении номинативных единиц они проявляются как отдельные языки. Это означает, что люди, чья речь заметно отличается от речи соседей, идентифицируют себя как отдельную этническую группу, как «своих», которые в общении друг с другом употребляют привычные им названия предметов действительности и без необходимости не допускают на их место соответствия, используемые другими, «чужими». Своеобразная номинативная система диалекта обусловливает, что аналогичные названия из других диалектов (или языков) не принимаются без большей или меньшей адаптации. Иными словами, последние, если заимствуются, должны найти своё место (занять определённое положение) в иерархии соответствующих номинативных подсистем.

СОКРАЩЕНИЯ

Dūnž–Vitkauskas, V. 1976: Šiaurės rytų dūnininkų šnektų žodynas, Vilnius: Mokslas.

LKA₁ – Атлас литовского языка 1. Лексика, ред. K. Morkūnas, Vilnius: Mokslas, 1977.

LKŽ – Словарь литовского языка 1–19, ред. J. Balčikonis, J. Kruopas, K. Ulvydas, V. Vitkauskas, 1941–1999.

LKŽK – картотека словаря литовского языка: Институт литовского языка.

ZtŽ – Vidugiris, A. 1998: Zietelos šnektos žodynas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

LITERATŪRA

Ambrazas, V., red. 1996: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

Arutjunova, N. D. 1977: Номинация и текст. Серебренников, Б. А., Уфимцева, А. А., ред., Языковая номинация: Виды наименований, Москва: Наука, 304–357.

Greimas, A. J. 1989: Semiotika. Darbų rinktinė, sudarė R. Pavilionis, Vilnius: Mintis.

Jakaitienė, E. 1988: Leksinė semantika, Vilnius: Mokslas.

Karaliūnas, S. 1997: Kalba ir visuomenė: Psichosociologiniai ir komunikaciniai kalbos vartojimo bruožai, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

Mikulskas, R. 1995: Žodžių vōkas, vokūoti kilmė onomasiologiniu požiūriu. Lituanistica 4 (24), 58–74.

116 |

ROLANDAS MIKULSKAS

1 LENTELĖ. BENDRŲJŲ „KABLIO“ FIGŪROS PAVADINIMŲ PAPLITIMAS TARMĖSE

Riestos formos

Įrankis

įrankio pavadinimas

Mėšlui iš

Šienui iš kūgio

Kam traukti

Meškeriojimo (pp. mažybinė forma)

vežimo versti

ar šalinės galo pešti

pakabinus

mažybinė forma

kablys

SRv, Km, Ds, Kp

SKp, SDk, SLK

Nj, Krč, Ut, Lel, Kp; Klp, Nd, Jrb Sur; Jnš, prk.: SRv, Bsg, Skrb, Všk, Ppl, Vb, Slm, Alz, Kp, Šmn, SKp, PnmR, Rk, Č, Km, Dkk, Žr, Aln, Kkl, Ukm, Pg, Er, Tr, An, Sb; Jrb

važąs

Erž, Vdk

Snt, Jrb, Skr; Rmš, Nmj, prk.: Pjv, Plv, Pžrl, Pnma, Al, Mrs

Všt, Gs

kūkis

Krok, Pun, Jz

Zp, Drs

Ss, Ūd, Jz, Prn

Bgt, Skrd, Šil, Jz, Ūd, Ldvn

kebėklis (kibėklis)

Klvrž, Plt, Slnt, Grsl, Ms, Šts, Yl; Žr, Žd

Tž, Kv, Slnt, Šts

Plt; Nm

kobinys

Vkš, Škn; Šl, Btg

Akm, Rdn, Lk, Žr, Tl, Als, Klvrž, Šts

Brs, Žr, Varn, Vkš, Trk; Vn, Šl, Kv

Sd, Trk, Krš, Žr

kriūkas

Vs, Lš, Lz, Dv; Aps, Brsl

Drsk, Mrc

Krsn, Smn, Srj, Rud, Nč, Žt, Lz, Dv; Švnc, Skdt, Plv

Sn, Mrk, Žt, Auk; Švnc, Rš, Upn

Pastabos: 1) vietų santrumpos tokios pat kaip LKŽ; 2) po kabliataškio pateikiamos vietų, esančių toli nuo kompaktiško pavadinimų vartojimo ploto, santrumpos; 3) po pažymos prk. pateikiamos vietų, kuriose užfiksuoti tokie veiksmažodiniai vediniai kaip kabliuoti ar vašiuoti santrum-

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 117

Nėrimo (ppr. mažybinė forma)

Įtaisas virvėms vyti (gali būti mažybinė forma)

Gembė, vagis

Bet koks riestos formos įrankis

Tarmės

BSG, SKP, PC

PS, SKP, JDP, ZR, ŽL

SML, PAĮ, PS, SLM, KP, SKP, JDP, RK, DS, TRGN, SSK, KUR, AN, SUR; ŽSL

KRKN, UPT, ĖR, MŽS, PPL, KPR, ANTŠ, PLVN, ŠMM, PND, JDP, DGL, SLD, KTK, SUG, ALN, KKL, ŠR, PG; ŠVNČ, ŠKT, ŠL

Rytų aukštaičiai: panevėžiškiai, kupiškėnai, anykštėnai, širvintiškiai, uteniškiai

ErŽ, PnmŽ; Grd, Nmn

Šn, Mrj, Kt, Gž, VlkV, Grš, Vlkj, Jd, Grk, Btg, Vdk; Jsv, Ldv, Gdž, Grl, Vv, Krok

Jrb, Snt, Mrj; Tlž

Kt, Gs, Gž, Grš, Lkš, Snt, Slv, Erž, Vdžg, Rs, Grk, Stak, Ar, Jd, PnmŽ, Rdd, Lkč, Vlkj, Vl, Plk; Jsv, Prn

Vakarų aukštaičių kauniškių vakarinė pusė

Al, Brb, Mrj, Gž

Rmš, Nmj, Brb, Gdl, Šil

Vv, Gž

PnmA, Prn, Ūd, Krok, Dks, Mrj, Klvr, Alk, Plv, Šn, Grl

Vakarų aukštaičių kauniškių rytinė pusė

Klp, Sg, Vn, Kv, Kl, Plt, Slnt, Lkž, Ms, Yl, Brs, KlvrŽ, Sd; Lpl, Lž

Vyž, Šll

Als, KlvrŽ, Sd, Šts, Nt, Pln, End, Jdr, Kv, Šll, Prk

Vakarų žemaičiai, pietų žemaičių vakarinė pusė, šiaurės žemaičiai kretingiškiai

Sd, Šts, Žr, Užv, Rdn, Škn, Krp; Rd

Žlb, Krš; Slnt, Prk

Šts, Žd, Sd, Trk, Akm, Klk, Žg, Škn, Krš, Rdn, Krkl, Lkv, Knt; Kv, Trg, Šlv, Mšk

Šiaurės žemaičiai telšiškiai, pietų žemaičių varniškių rytinė pusė

Klvr, Kpč, Drsk, Vrn, Vlk, Dsm, Dg, Pun

Rdm, Bd, Pns, Sn, Srj, Lš, Drsk, Pls, Zt, Lz

Klvr, Vrn, Pls, Zt, Lz; Sdk

Rdm, Bd, Lzd, Švn, Sn, Kpč, Lp, Rud, Pls, Zt, Arm, Dv, Rūd, Dsm, Jz

Pietų aukštaičiai (išskyrus šiaurinį kampą), kai kurios rytų aukštaičių vilniškių salos

pos. Ppr. jie turi perkeltinės reikšmės ‘godžiai (kabinat) valgyti’ ar ‘skobti’ ir taip netiesiogiai nurodo į savo pamatinius daiktavardžius, kaip bendros paskirties kabinimo įrankių pavadinimus.

118 |

ROLANDAS MIKULSKAS

1 PAV. BENDRŲJŲ „KABLIO“ FIGŪROS PAVADINIMŲ PAPLITIMAS TARMĖSE

„KABLIO“ FIGŪROS NOMINACINĖS SISTEMOS RAIŠKA | 119

Nikitin, M. V. 1983: Лексическое значение слова: Структура и комбинаторика, Москва: Высшая школа.

Nikitin, M. V. 1988: Основы лингвистической теории значения, Москва: Высшая школа.

Rosinas, A. 1996: Lietuvių bendrinės kalbos įvardžiai: Funkcijos ir semantika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

Telija, V. N. 1977: Вторичная номинация и ее виды. Серебренников, Б. А., Уфимцева, А. А., ред. Языковая номинация: Виды наименований, Москва: Наука, 129–221.

Ufimtseva, A. A. 1977: Лексическая номинация. Серебренников, Б. А., Уфимцева, А. А., ред. Языковая номинация: Виды наименований, Москва: Наука, 5–85.

Urbutis, V. 1978: Žodžių darybos teorija, Vilnius: Mokslas.

Rolandas Mikulskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 2055 Vilnius, Lietuva

Gauta 2002 05 07

Выражение номинативной системы фигуры «крюк» в литовских диалектах

1. ФИГУРАТИВНЫЕ НОМИНАТИВНЫЕ СИСТЕМЫ

2. МЕТОДИКА УСТАНОВЛЕНИЯ ОБЩИХ НАЗВАНИЙ ФИГУРЫ «КРЮКА» В ДИАЛЕКТАХ

3. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

СОКРАЩЕНИЯ

LITERATŪRA

Document details