Rita Miliūnaitė. „Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai“

РИТА МИЛЮНАЙТЕ ВАРИАНТЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОГО ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2009, 248 p. Рецензируемая книга Риты Милюнайте, вторая монография автора, представляет собой, можно сказать, закономерное продолжение первой (Основы нормирования грамматики литовского языка, 2003). Уже в той монографии рассматривается понятие грамматического варианта, классификация таких вариантов, выделяются формальные и функциональные варианты, характеризуются дистрибутивные отношения и степени оценки вариантов; уже там варианты определяются с точки зрения употребления литературного языка, а не языковой системы, то есть очень широко (см. Miliūnaitė 2003: 38, прим. 17). Теперь это понимание закреплено термином варианты употребления, охвачены все виды вариантов. Решая вопрос о том, являются ли варианты явлением языка или речи, автор считает приемлемой точку зрения, согласно которой вариантность закодирована в системе и при необходимости реализуется в структуре (опираясь на позицию Алдонаса Пупкиса); из этого следует понимание изучаемого явления: «Такой подход позволяет в некоторой степени отделить вариантность как свойство языка от непосредственной связи с системой и нормой, а на варианты смотреть как на конкретные проявления этого свойства в употреблении.» (с. 124; выделено автором). Предмет исследования чрезвычайно актуален, поскольку вариантов (особенно понимаемых широко) много на всех уровнях живого языка, и постоянно появляются новые. Выводы и данные исследований вариантов необходимы школе: учащихся важно знакомить с теми вариантами употребления, которые наиболее характерны для их окружения, учить оценивать и выбирать: «Более широкая классификация вариантов важна не только для исследований употребления, но и для методики преподавания литературного языка, поскольку в школах пока больше говорят об ошибках речи, чем о том, как вообще оценивать различные проявления вариантности употребления». (с. 176). Характер и назначение описанных в монографии исследований достаточно точно определены следующими утверждениями: «В этой работе вариантность в основном связывается с языковыми нормами и их функционированием в употреблении — с изменениями норм, колебаниями и нарушениями. Однако следует подчеркнуть, что имеется в виду не вариантность языковых норм, а вариантность в более широком понимании, охватывающая как нормативные, так и ненормативные вар- 348 KALBOS KULTŪRA | 83 ьирующие в употреблении явления» (с. 119–120); «проведённое разведочное исследование употребления и его вариантов служит основой для составления свода вариантов на основе данных, имеющихся в этой картотеке» (с. 219). Упомянутая в последнем предложении картотека — это картотека современного употребления, которую на протяжении нескольких десятилетий (систематически — с 1988 года) автор монографии собирает в своей семье на материале письменных СМИ, интернет-источников и других сфер публичного употребления (с. 92–113, 156). В книге также используются данные этой картотеки. Подчёркивая, что функционирование вариантов в употреблении и их отношения не являются непосредственным предметом этой монографии, а, как предполагается, станут предметом дальнейшего исследования (с. 160, 220), автор всё же уже в этой работе представляет общие функциональные признаки вариантов, проявляющиеся в употреблении (сама она называет их гипотетическими, с. 160), характеризует возникающие в употреблении гнёзда вариантов (с. 197–199), вновь актуализирует проблематику дистрибутивных отношений вариантов (с. 199–201). Книга состоит из двух частей: «Современное употребление и его явления» (с. 15–113) и «Варианты употребления» (с. 115–214). В первой части (4 главы) рассматриваются понятие употребления, признаки современного употребления литовского языка, характер исследования явлений употребления и их фиксация; во второй части (3 главы) излагается понимание вариантности, рассматриваются её проявления и обзорно описываются отношения между вариантами. Все главы завершаются обобщениями, а монография — заключительными замечаниями. В книге 17 рисунков (в основном это схемы) и 9 таблиц. По ним хорошо видно, как автор стремится не только к непротиворечивой классификации языковых явлений, но и к наглядности научных выводов и обобщений. Рассматривая различные теоретические вопросы вариантности, автор постоянно держит в поле зрения составляемый и готовящийся к печати свод вариантов современного употребления литовского языка, поэтому монографию вполне обоснованно можно считать прочной теоретической основой этого свода (сама автор говорит, что теоретические вопросы вариантности употребления рассматриваются главным образом во второй части), а раздел 1.4 первой части («Фиксация явлений употребления», с. 92–113) представляет собой первоначальное описание этого свода, своего рода введение к будущему своду: здесь рассматривается указатель свода вариантов и приводится его фрагмент (с. 108–109). Основой составления свода служат форма вариантов и их структурные признаки (с. 177). Как понимается основной объект исследования в работе — варианты употребления? «В монографии опираются на самое широкое понимание вариантности, позволяющее объективно рассматривать варьирующие явления употребления, без оценочной установки, необходимой позднее, в нормализаторской работе, когда уже установлены сами отношения между варьирующими явлениями в употреблении». (с. 217). Сяу- R. MILIŪNAITĖ. Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai [Rec.] 349 Для иллюстрации узкого и широкого понимания вариативности особенно выразителен пример словообразовательных вариантов voveruška: voveraitė. Показав, как менялась оценка гибрида voveruška в изданиях Словаря современного литовского языка (в издании 1954 г. voveruška ещё считалось нормативным синонимом, в 1972 г. было связано отсылкой с voveraite, а начиная с издания 1993 г. гибрид уже оценивается как не рекомендуемый для литературного языка и помечается сокращением ntk.), автор говорит: «В публичном употреблении voveraitė в этом [грибном] значении теперь также является очевидной образцовой нормой. Итак, согласно узкому пониманию варианта voveruška и voveraitė какое-то время были вариантами, а затем отношения вариативности между ними исчезли. Согласно широкому пониманию варианта voveruška и voveraitė следует считать вариантами употребления». (с. 152). Многие языковые единицы с одним и тем же значением, традиционно считающиеся синонимами (лексическими или грамматическими), автор включает в вариации, например: procentas и nuošimtis, издательство «Versmė» и издательство «Versmės» (с. 207; к морфологическим вариантам, например, отнесены конкурирующие сочетания единственного и множественного числа piešinio: piešinių [конкурс] (с. 172), к синтаксическим вариантам — высказывания взорвавшаяся бомба разрушила [склад]: бомба взорвалась и разрушила [склад] (с. 173). Различаются два вида вариантов: формы и значения (с. 214). Вариантами формы называются случаи, когда варьируется форма одной и той же языковой единицы, а значение не меняется; функциональные (стилистические) признаки этих вариантов могут различаться. Это, можно сказать, узкое понимание языковых вариантов, имеющее определённую традицию в нашем языкознании. Лингвисты, придерживающиеся такого употребления термина, стремятся как можно яснее отграничить варианты от синонимов. Вариантами значения называются разные языковые единицы, системно имеющие одно и то же значение или функцию (например, абсолютные синонимы), либо такие единицы, одна из которых наряду со своим прямым значением приобретает в употреблении значение другой. Варианты второго типа значительно расширяют понятие вариативности. Нельзя не обратить внимания на то, что автор говорит также о лексических вариантах близкого значения: «На основе одинакового или очень близкого значения варьируются лексические единицы — слова или лексикализованные, нередко устойчивые словосочетания» (с. 164), — и обобщает свои положения следующим образом: «вариантами современного литовского языка в употреблении следует считать регулярно повторяющиеся языковые явления, имеющие одинаковое или очень близкое значение и вступающие в отношениях вариативности — возможности заменять друг друга.» (с. 177; выделено автором). Выбранное понимание вариантов позволяет автору связать традиционную нормализаторскую работу над языком с социолингвистическим подходом к вариативным явлениям употребления 350 KALBOS KULTŪRA | 83 (с. 151–153, 215). Социолингвистический характер исследования обосновывается в книге неоднократно. Например, отмечается, что «в нормализаторской работе над литовским литературным языком оценочному аспекту до сих пор как раз не хватало более тесной связи с исследованиями реального употребления» (с. 217); показывается взаимосвязь социолингвистики, языкового планирования и культуры речи (с. 121–122). Искать и находить эти связи автору помогают не только знакомство с современными социолингвистическими трудами других стран, но и углублённое изучение традиции нормирования литовского литературного языка (этому, по существу, была посвящена первая монография), а также внимание к более ранним и современным работам по литовскому языкознанию. Это особенно ценное качество в наше время, когда немало лингвистов-литуанистов молодого поколения (чаще — лингвисток-литуанисток) способны смотреть на родной язык только чужими глазами. Примечательная черта монографии — стремление упорядочить варьирующуюся лингвистическую терминологию и, при необходимости, предлагать новые термины. Несколько корректируется терминология функциональных стилей. Стиль, который в литовском языкознании называют по-разному — повседневно-бытовым, разговорным стилем, просто бытовым или разговорным, — в монографии назван повседневным (с. 42); можно напомнить, что именно этот термин Бронису Савукинасу казался удобнее, чем повседневно-бытовой (см. Savukynas 1977: 19, прим. 2). Предлагается термин для обозначения членов гнезда вариантов: «Все остальные члены гнезда вариантов, кроме основного, можно было бы назвать соотносительными вариантами»; в данном случае термин побочные варианты не подходит, поскольку он понадобится на следующем этапе исследования вариантов — «для обозначения неравноценности вариантов с точки зрения норм» (с. 198). Ставится цель создать непротиворечивую систему терминов, прежде всего тех, которые в нашем языкознании употребляются в сходном значении, нередко вперемешку. В подразделе «Проявления вариативности» рассматриваются термины, обозначающие близкие понятия (варианты, дублеты, синонимы, конкуренты, соответствия и замены), и различные понятия, обозначаемые ими (с. 140–196). Наиболее подробно, разумеется, рассматривается понятие вариантов: самое узкое и самое широкое понимание, структурные и функциональные признаки вариантов, их классификация (с. 140–177; о типах вариаций см. также с. 201–211). Реализация одного инварианта — гнездо вариантов и сложившиеся в нём отношения между вариантами — называется вариацией (с. 163, прим. 98; 201). Вариативность автор определяет как «самое общее свойство языковых явлений регулярно иметь в одном и том же контексте тождественное или очень близкое значение либо выполнять тождественную или сходную функцию, — то есть способность заменять друг друга.» (с. 192; выделено автором). R. MILIŪNAITĖ. Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai [Rec.] 351 Важнейшими проявлениями вариативности считаются варианты и синонимы; представлены различные взгляды на соотношение этих понятий (с. 132). Главный признак синонимов и широко понимаемых вариантов — общность значений языковых единиц с различным выражением (с. 181). Автор подробно рассматривает вопрос о различии синонимов и вариантов (с. 180–188), делает определённые выводы, но, подчеркнув, что вопрос этот трудно распутать (с. 183), не ставит перед собой задачу окончательно его «распутать». Ясно одно: широко понимаемые варианты употребления охватывают часть тех языковых явлений, которые до сих пор обычно относили к синонимике (с. 128); синонимы «включаются в круг рассмотрения вариантов в основном в той мере, в какой они связаны с нормативностью» (с. 194). К вариантам относятся и ненормативные явления, однако считать последние системными синонимами было бы нецелесообразно, поскольку они представляют собой проявления другой, не литературной, языковой системы. Поэтому и говорится: «Подобные ненормативные явления [имеется в виду конструкция dėti ant keptuvės, употреблённая в значении „положить на сковороду“] ставят вопрос о том, могут ли они считаться предметом исследования синтаксической синонимии» (с. 185). Автор полагает, что термин синонимы в данном случае был бы обоснован: «[е]сли понимать синонимы широко — как явление общенационального (а не только литературного) употребления, то с точки зрения норм литературного языка синонимы могут соотноситься как норма и мотивированно употребляемая ненорма» (с. 193, прим. 112). Разумеется, некодифицированные языковые средства могут считаться контекстуальными, ситуативными синонимами. Автор как бы развивает утверждение Алдонаса Пупкиса о том, что «вариативность и синонимика не являются строго самостоятельными, полностью обособленными явлениями; в некоторых случаях они пересекаются, перекрещиваются, в ходе развития языка одно может превращаться в другое» (с. 132), и говорит: «Некоторые варианты со временем приобретают определённые оттенки, дополнительные признаки и становятся уже не конкурирующими вариантами, а синонимическими средствами выражения» (с. 90). Говоря о синонимах, можно обратить внимание на одну мелочь. В монографии напоминается, что в литовском языкознании группы синонимов принято называть рядами синонимов или синонимическими рядами, однако среди лингвистов, использующих последний термин, назван только Альвидас Умбрасас (2004) (с. 197). Я хорошо знаю, что этот термин предложил Станис Кяйнис, отдающий ему предпочтение перед сочетанием ряд синонимов (см. также написанную им статью sinonimų eilutė; ссылка на эту статью приведена при термине sinonimų eilė KTŽ 1990: 183). В первой монографии автора о конкуренции языковых средств лишь упоминалось (см. Miliūnaitė 2003: 40; 57, прим. 32; 167), а теперь она стала одним из центральных понятий вариативности (с. 188–190); речь идёт о конкуренции вариантов и её степенях (с. 211–213). Литовские лингвисты термины kon- 352 KALBOS KULTŪRA | 83 kurentai, konkurencija daugiausia vartoja aptardami kalbos kitimą, tokius atvejus, kai viena raiškos priemonė stumia iš vartosenos kitą, ypač – kai bendrinei kalbai teikiamo varianto vietoje vartojami neteiktini, nekodifikuoti variantai. Taigi, akivaizdus diachroninis požiūris. Būtent tokį požiūrį kitados yra išdėstęs Aleksas Girdenis: konkurencijos terminas „plačiai vartojamas diachroninėje kalbotyroje <...>. <...> paprastai konkuruoja kurį laiką kažkokie kalbos reiškiniai. Sakysim, buvo kokia naudininko su dalyviu konstrukcija, dativus absolutus, paskui ji užleido vietą padalyvio konstrukcijai. Tai tikra diachroniškai suprantama konkurencija“; sinchroniškai suvokiami konkurencijos reiškiniai esą „galėtų būti apibūdinami stilistine opozicija. Aš įsivaizduoju tokius atvejus: Parėjo žmonės dainuodami ir Žmonės pardainavo“ (cituojama iš Alekso Girdenio kalbos habilitacijos komiteto posėdyje Vilniaus universitete 1996 m. vasario 8 d. stenogramos). Рита Милиюнайте не столь категорична; она полагает, что одни и те же термины конкуренции в культуре речи и стилистике могут обозначать несколько разные понятия: «в стилистике конкуренция переносится из отношений между языковыми явлениями, складывающихся в употреблении на протяжении длительного времени, в конкуренцию средств выражения в момент их выбора» (с. 189); «в отличие от стилистики, варианты считаются конкурентами не в момент выбора для употребления, а тогда, когда в употреблении, в определённом контексте они регулярно используются попеременно, независимо от их отношения к кодификации» (с. 190). Здесь стоит хотя бы кратко напомнить, опираясь на более новые публикации, о понимании конкуренции в чешской лингвистике, поскольку именно из неё это понимание было заимствовано литовской стилистикой. Чешские лингвисты также рассматривают конкуренцию двояко: либо как процесс, при котором одно или несколько средств выражения вытесняются синонимичным средством, либо как предпочтение одного средства выражения синонимичным. Таким образом, конкуренция понимается как динамическое явление, которое можно изучать как изменение либо как его последствия и проявления «в синхронном срезе языка», поэтому различают конкуренцию языковых средств и параллелизм (paralelnost). Сторонники этого подхода не говорят о конкуренции, когда имеют в виду очевидные параллельные употребления дублетных средств (paralely), обозначающих определённое значение или выполняющих определённую функцию. В последнее время в чешской лингвистике конкуренцию и параллелизм чаще всего не разграничивают; конкуренцию определяют как употребление разных средств для выражения одного и того же содержания, как такую возможность с точки зрения системы, то есть как совокупность языковых средств, предоставляемых языковой системой для акта коммуникации или разных типов коммуникации (см. Martincová 1997: 161; Jelínek 2002: 223). R. MILIŪNAITĖ. Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai [Rec.] 353 Развивая идею конкуренции средств выражения, стоило бы также подумать о рабочей группе терминов от глагола конкурировать. Уже, можно сказать, устоялись и не вызывают сомнений термины конкуренты, конкурирующие (варианты), конкуренция, возможно, и конкурентное (выражение). Однако в таблице «Признаки вариантов» (с. 161) находим прилагательное конкурентоспособный, а существительное — конкурентоспособность. Может быть, всё-таки конкурентность? Или конкурентный и конкурентность? Поскольку термин «конкуренция» как метафора заимствован из экономики или других социальных наук, все возникающие в лингвистике термины этой группы могли бы опираться на кодификацию, закреплённую в этих науках1. Связь вариантов с другими проявлениями вариативности обобщается следующим образом: «Синонимы раскрывают более разнообразные возможности употребления вариантов, дублеты служат признаком того, что вариативность избыточна и, возможно, подлежит устранению, а конкуренты показывают отношения между вариантами с точки зрения их закрепления в употреблении» (с. 193). Во всей монографии, во многих её разделах, автор выделяет и подчёркивает стилистический уровень исследования вариативности. Одна из характеристик употребления, определяемых по способу использования языка, — это описание с точки зрения так называемых стилей употребления: на этом основании различаются неофициальное и официальное употребление (с. 34–47). «Возможно, важнейшим критерием становится официальность — непринуждённость. По этой оси современное употребление литовского языка достигло определённого равновесия: средства языкового выражения всё больше дифференцируются по этому критерию как в письменной, так и в устной форме»; «уже не подходят прежние, достаточно надёжные критерии письменной — устной речи и публичности — приватности»; «употребление литературного языка всё больше определяется целью употребления и адресатом» (с. 216–217); «неофициальное употребление складывается как отдельный стиль языка» (с. 47). К стилистике относится исследование мотивированных нарушений нормы (с. 196). Например, в контексте, приведённом на с. 194–195, употреблённое «включение вымыть магистраль <...> нарушает языковые нормы» (с. 195), однако эта метафора кажется стилистически мотивированной (ср. Наступили затяжные дожди, моросили, хлестали по Вильнюсу всю неделю]. Balt. LKŽ X 583). (О стилистическом уровне языка см. также с. 50; 90; 112; 173, прим. 105; 195.) В некоторых местах автор корректирует свои прежние взгляды и формулировки. Так, говорится, что «публицистический стиль ввиду его неоднородности следует разделить как минимум на две части — информационную и экспрессивную. В рекомендациях по языку это 1 Pavyzdžiui, Rūtos Vainienės Ekonomikos terminų žodyne (Vilnius: Tyto alba, 2005) yra konkurencija, konkurencingumas ir konkurencinis pranašumas (p. 139–140). Žodyne skaitome padėkė neįvardytiems kalbininkams, bet jame, deja, nėra įrašo apie aprobaciją Valstybinėje lietuvių kalbos komisijoje, tad nieko negalima pasakyti apie žodyne pateikiamų terminų kodifikacijos lygį. 354 KALBOS KULTŪRA | 83 сделано не совсем точно: публицистическим стилем названа лишь его экспрессивная часть, отделённая от информационной» (с. 41, прим. 22; автор монографии — составитель нескольких брошюр «Рекомендации по языку» и один из их авторов). В целом соглашаясь с таким уточнением, всё же должен сказать, что при отделении информационного стиля от публицистического никакой ошибки допущено не было — просто был выбран иной подход к делению стилей. Скажем, в английской стилистической традиции газетный (то есть информационный) стиль отделяется от публицистического (см. Galperin 1971: 306–318; автор подраздела «Газетный стиль» — V. L. Najeras (Nayer)), тогда как в русской стилистике газетный стиль понимается как центральная часть публицистического; используется даже двойное название газетно-публицистический стиль (см. Стилистика 2007: 116). Долгое время находясь под влиянием русской стилистики и имея с точки зрения стиля и жанров похожие газеты и сходную публицистику, мы точно так же классифицировали стили; поэтому за несколько десятилетий сложилась такая же, как в русском языке, литовская традиция классификации стилей и их разновидностей (подстилей, жанров). До восстановления независимости такой лингвостилистический подход, разумеется, соответствовал стилистической реальности языка. Возможно, и сейчас ещё рано перенимать установки английской или какой-либо другой западной стилистики. Решительнее менять устоявшуюся классификацию стилей можно было бы лишь после тщательного исследования современного употребления с точки зрения стиля (то есть после накопления надёжных данных) и чёткого формулирования критериев деления стилей. Несколько слов о разграничении единиц языка (системы) и речи (говорения). В работах наших языковедов одни и те же названия единиц понимаются по-разному. Автор в этом отношении последовательна, однако читателю пригодилось бы объяснение, почему выбран именно такой подход. Опираясь на «Основы языкознания» Йонаса Пальониса (1985), говорится, что «фонемы и морфемы — единицы языка, а слова, словосочетания и предложения — единицы речи» (с. 153–154). В работах других авторов находим несколько иную трактовку термина предложение. Например, в «Словаре лингвистических терминов» предлагается своеобразное переходное определение: «Предложение является основной единицей конкретного характера, выражающей мысль, — языковой единицей, поэтому само оно относится к речи (говорению). <...> Однако типы синтаксической структуры предложения относятся к более абстрактному уровню — языку». (КТЖ 1990: 175). Несколько иначе (как мне кажется, точнее всего) сформулировал это соотношение Витас Лабутис (1994: 57): «Подлинный факт коммуникации — это индивидуальное предложение текста, тесно связанное с контекстом и ситуацией употребления. В настоящее время для такого предложения текста применяется термин „высказывание“ или „фраза“. <...> Самое важное, R. MILIŪNAITĖ. Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai [Rec.] 355 что мы проводим различие между высказыванием как единицей коммуникации и предложением как единицей языковой системы.» (Везде выделено при цитировании.) Публичные высказывания одного и другого нашего языковеда о нынешнем состоянии литовского языка, о месте различных разновидностей языка показывают, что существуют не только разные, но даже противоположные взгляды на литературный язык и на языковые изменения. Всё зависит от того, какая роль отводится родному языку. Мы слышим мнения о том, что все разновидности языка (в том числе и жаргоны?) равны, что литовский язык меняется естественным образом, поскольку главное — удовлетворять потребности общения, а некоторое поблекновение образности, книжность (с одной стороны) и коллоквиализация (с другой стороны) — это нормально. Рита Милиунайте иначе видит ситуацию с нашим языком, она не считает, что всё сложится само собой; она не согласна с попытками перенять эгалитаризм — взгляд, согласно которому все разновидности и способы использования языка равны (с. 131). Она утверждает: развитие литературного языка утратило равномерность, сферы его употребления сокращаются, множатся некодифицированные средства выражения, письменная речь утратила «статус однородного и хорошо организованного языкового образования» (с. 83), и подводит итог: «Таким образом, уже и сейчас ясно, что активизация периферийных явлений, а также прямое проникновение в узус чужих элементов (разных языковых уровней) размывает самобытность литовского языка» (с. 85). Взвешенно высказано мнение об имитаторах политической корректности в Литве: нет никакой необходимости перенимать навязываемые другими языками моды на употребление тех или иных слов либо на запрет их употребления; следует учитывать традиции употребления этих слов в родном языке и его систему значений. Это не только мнение языковеда, накопившей ценный опыт исследовательницы современного языка, но и позиция носителя родного языка, принимающего на себя ответственность и заботящегося о его судьбе, настоящем и будущем. Читая новую монографию Риты Милиунайте, невозможно не обратить внимания на некоторые особые или просто приятные глазу детали речевого этикета научного труда. Так, благодарность автора рецензентам, редакторам, издателям и другим лицам мы привыкли читать в конце предисловия к книге, а здесь Благодарность — отдельная часть книги (как иногда встречается в научных трудах западных авторов). У нас нет единой традиции, как называть в тексте автора, которого мы упоминаем, цитируем или на которого просто ссылаемся в тех случаях, когда не ограничиваемся обычной ссылкой на источник (сокращением фамилия, год, страница в скобках): либо рядом с фамилией пишем только инициал имени, либо при первом упоминании указываем полное имя, а далее употребляем одну лишь фамилию, как в повседневной речи принято называть третье, отсутствующее здесь лицо — соседа, коллегу, даже какую-нибудь высокопоставленную персону. Мо- 356 KALBOS KULTŪRA | 83 нографии, не опасаясь повторов, упоминаемый в тексте автор каждый раз, последовательно на протяжении всей книги, называется по имени и фамилии. Можно сказать, более высоким, официальным стилем, с большим уважением. Ни один цитируемый автор не подвергается критике, не унижается и не высмеивается даже в тех случаях, когда автор монографии обоснованно придерживается иной точки зрения. Например, в публикациях по дидактике литовского языка встречаются ничем не обоснованные предложения называть язык, выраженный звуками или буквами, соответственно разговорным или письменным языком, хотя у нас есть достаточно прочная традиция употреблять в этом случае термины устная речь и письменная речь. Автор монографии придерживается последних терминов, но авторов тех странноватых предложений не осуждает, а лишь указывает, что существует и иная трактовка этих терминов, и цитирует другое мнение (с. 34, прим. 11). Оценка взглядов, с которыми автор не согласна или в которых сомневается, деликатно смягчается литотами: «переносить этот признак [речь идет о кодифицированных нормах литературного языка] на всеобщий узус и искать языковые ошибки в диалектах или социолектах — н е к о е н е д о р а з у м е н и е» (с. 23); «говорить о всеобщем узусе как об основе кодификации к а ж е т с я ч р е з м е р н о с м е л ы м» (с. 21; выделено при цитировании). Читателю рецензии может показаться, что рецензируемый труд цитируется очень часто. На самом деле — да. Основные положения монографии, определения и обобщения, которые, как казалось, необходимо обсудить в рецензии, сформулированы автором настолько точно и ясно, что я боялся отступить от научной истины, пересказывая их, а не приводя дословно. Книга написана образцовым научным, деловым стилем. С другой стороны, как уже говорилось, автор — не только объективная, бесстрастная исследовательница языковых явлений; она хорошо понимает, что изучает родной язык, поэтому наряду с предметным изложением пробивается и более эмоциональное слово, более образное выражение, мы видим более выразительный период. Поэтому и завершить рецензию хотелось бы ещё одной цитатой из монографии Риты Милиунайте — от констатаций к императиву, обращённому к языковедам: «Нетрудно мировым социолингвистам исследовать всевозможные мелочи, варьирующиеся в языке, в самых экзотических периферийных сферах узуса <...>, когда методика уже усовершенствована, когда есть опыт, когда накоплен определённый объём исследований и виден статистический контекст употребления в разных языках, позволяющий сравнивать их. Мы пока не можем позволить себе роскошь растрачивать силы на мелочи, бесполезные, хотя, возможно, и привлекающие взгляд; социолингвистические исследования не должны быть самоцелью, проводиться лишь ради интереса к самому исследованию. Нынешнее положение литовского языка побуждает сосредоточиться на жизненно важных языковых изменениях, чтобы мы могли не только разобраться, что происходит в узусе, но и применить результаты исследований в языковом планировании» (с. 138). R. MILIŪNAITĖ. Dabartinės lietuvių kalbos vartosenos variantai [Rec.] 357 LITERATŪRA Galperin I. R. 1971: Stylistics, Moscow: Higher School Publishing House. Jelínek M. 2002: Konkurence výrazová. – Encyklopedický slovník češtiny, Praha: Nakladatelství Lidové noviny, 223–225. KTŽ 1990: K. Gaivenis, S. Keinys. Kalbotyros terminų žodynas, Kaunas: Šviesa. Labutis V. 1994: Lietuvių kalbos sintaksė. I dalis, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. Martincová O. 1997: Na okraj konkurence slovotvorných prostředků. – Slovo a slovesnost 58 (3), 161–164. Miliūnaitė R. 2003: Lietuvių kalbos gramatikos norminimo pagrindai, Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla. Savukynas B. 1977: Leidinio paskirtis ir kalba. – Žmonės ir kalba, Vilnius: Mokslas, 15–22. Стилистика 2007: Стилистика и литературное редактирование. Под ред. В. И. Максимова. 3-е изд., Москва: Гардарики. KAZIMIERAS ŽUPERKA Šiaulių universitetas P. Višinskio g. 38, LT-76352 Šiauliai [email protected] 358 KALBOS KULTŪRA | 83