Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai

DAIVA ALIŪKAITĖ Каунасский гуманитарный факультет Вильнюсского университета ERIKA MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ Каунасский гуманитарный факультет Вильнюсского университета РЕГИОНЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА В ПРЕДСТАВЛЕНИИ МОЛОДЫХ ЧЛЕНОВ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКОВОГО СООБЩЕСТВА: КОМПЕТЕНЦИЯ И ОБРАЗЫ КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: литературный язык, регионы литературного языка, рядовой член языкового сообщества, компетенция в литературном языке, образ литературного языка, перцептивная диалектология. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ Можно утверждать, что указание на место, когда речь идет о пользователе литературного языка (bk), является сопутствующим признаком1. Обычно, характеризуя представителя bk, упоминают систему факторов, включающую образование пользователя и его социально-культурный опыт. Наконец, даже определенная профессия или деятельность пользователя может быть явным указанием на то, что он представляет bk2. Как бы то ни было, указание на место не входит в число значимых факторов3. Следует отметить, что, говоря о bk, нельзя полностью игнорировать противопоставление города и деревни, поскольку обычно это различие часто связано с уже упомянутым образова- 1 Разумеется, такое наблюдение было бы неприменимо к стандартным языкам тех стран (в нашем случае — bk), основой которых является язык столицы. 2 Обычно bk связывают с представителями профессий, предполагающих публичное вещание, то есть телевидения, радио и т. п., хотя, как показывают новейшие социолингвистические исследования, и в этих сферах наблюдается более разнообразная речь, прежде всего потому, что роли ведущих телевизионных и радиопередач исполняют не только люди с профильным (то есть в данной области) образованием (подробнее см. Tamaševičius 2012). 3 Разумеется, учитывая различные слои диалектного опыта пользователей и диалект, лежащий в основе bk, можно априори предположить, что представители некоторых регионов Литвы могут быть более компетентными носителями bk, чем жители других регионов, однако без конкретных данных это лишь предположения. В отличие от пользователей региональных диалектов, речь представителей bk не указывает на их происхождение и место жительства. Безусловно, следует признать, что это оптимистический сценарий. Точнее было бы сказать, что речь представителей bk не должна выдавать их происхождение и место жительства. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 155 …ения (а также социокультурного опыта), который часто оказывает решающее влияние на формирование навыков пользователя в области bk прежде всего потому, что сфера образования a priori связывается с bk. По объективным причинам (ср. развитую инфраструктуру, наличие учебных заведений, разнообразие рынка труда и т. п.) города, несомненно, являются центрами притяжения образованных членов языкового сообщества, поэтому попытка прежде всего связывать представителей bk с городом отчасти может быть оправданной. Кроме того, традиционная диалектология также проводит различие между городом и деревней, исходя из которого представителей диалектов прежде всего ищут в деревнях (ср. критерий NORM4), хотя представителей bk следует искать и в городах. Разумеется, было бы неточно однозначно считать образованного члена языкового сообщества более вероятным представителем bk, а человека с невысоким уровнем образования — вероятным представителем других разновидностей, чаще всего диалектных или полудиалектных кодов. Такой подход чрезмерно упрощает представление о языковой вариативности. С другой стороны, предмет исследования данной статьи не обязывает рассматривать точные соответствия между социолингвистическим портретом того или иного пользователя и его речевым кодом. Учитывая весьма различную историю создания и развития bk в разных странах, а также традиции её употребления, даже теоретические модели распространения языковых вариантов в обществе, предлагаемые геолингвистами или социолингвистами (ср. схему Петера Траджилла в виде трапеции или треугольника, изображающую систему барьеров между региональными акцентами и социальными кодами, см. Trudgill 1983: 41), часто точны лишь отчасти, то есть пригодны для обобщения ситуации языковой вариативности в конкретной стране при условии, что социальная структура общества чётко определена, модели языкового образования, применяемые в этом обществе, хорошо известны и т. п. Итак, из сказанного следует, что исследователи — например, социолингвисты, геолингвисты, представители нормализующей лингвистики и др. — могут проверить наличие указания на место в социолингвистическом портрете типичного (а может быть, точнее — стереотипного!) пользователя bk, только изучая конкретное языковое сообщество (а возможно, точнее — поколение языкового сообщества). Теоретики, уделяющие значительное внимание понятию стандартного языка (в нашем случае — bk), выражают сомнения в том, существует ли вообще устная форма стандарта (об этом см. Hilton 2010: 58–69; о теоретических дискуссиях по поводу bk см. также Aliūkaitė 2009a: 164–168). Например, по мнению Деборы Кэмерон, по сути, только письмо реализует миф о стандартном языке (то есть bk) (цит. по Jafte 2000: 500). Более подробно рассмотреть эти наблюдения можно было бы, располагая таким точ- 4 Акроним NORM обобщает следующий социолингвистический портрет представителя диалекта: nonmobile, older, rural male = малоподвижный, пожилой мужчина из деревни [выделено нами — D. A. и E. M.- Š.] (см. Chambers, Trudgill 1998: 29). 156 KALBOS KULTŪRA | 85 …л, выбрав определённую теоретическую перспективу и накопив данные. Цель этой статьи — поразмышлять о том, почему, с точки зрения рядовых членов языкового сообщества, bk становится локализованным кодом, то есть такой разновидностью языка, которая связывается с каким-либо конкретным городом, регионом и т. п. ТРАДИЦИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ ПЕРЦЕПТИВНОЙ ДИАЛЕКТОЛОГИИ КАК ВОЗМОЖНОСТЬ ИЗУЧЕНИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О BK Парадигма перцептивной диалектологии (англ. perceptual dialectology) (о принципах перцептивной диалектологии подробнее см. Preston 1988: 373–395; 1989; 1999: xxiii–xl; Long 1999: 198–226; Inoue 1999: 147; Diercks 2002: 51–70; Evans 2002a: 95–975; см. также Aliūkaitė 2006: 88–89; 2007: 52–61), узаконившая взгляд рядового члена языкового сообщества6 прежде всего в диалектологических исследованиях, по существу создала возможность возникновения так называемой перспективы языкового чутья (нем. Sprachgefühl)7 не только в исследованиях, связанных с диалектным дискурсом. Итак, исследуемая проблема — регионы bk глазами молодых членов литовского языкового сообщества — рассматривается через изучение представлений рядовых членов языкового сообщества о вариантах bk. Почти объективным отражением этих представлений, которое и становится предметом анализа в данной статье, являются языковые установки пользователей языка и оценивающих его лиц относительно правильности, понятности, сходства с bk и привлекательности текстов-стимулов и, конечно, 5 Следует отметить, что здесь приводятся лишь классические работы представителей парадигмы перцептивной диалектологии, в которых методология разрабатывается, уточняется и дополняется в том или ином аспекте. Подробнее об исследованиях перцептивной диалектологии в мире см. HPD1 1999; HPD2 2002; PD 2010. 6 Термином рядовой член языкового сообщества в статье обозначаются те члены языкового сообщества, которые не обладают профессиональными лингвистическими знаниями. В этом году представители перцептивной диалектологии и народной лингвистики (англ. folk linguistics) на состоявшемся в Берлине 19-м социолингвистическом симпозиуме в ходе одной из заключительных дискуссий мероприятия «Folk linguistics and society: Discussion» обсуждали, какой участник исследования соответствует критерию непрофессионального члена языкового сообщества. К общему мнению прийти так и не удалось. Дихотомия «профессиональный vs непрофессиональный» в каждом случае соотносится с предметом исследования. Даже применительно к данному исследованию не вполне верно утверждать, что его участники не обладают профессиональными знаниями. В школах учащиеся получают знания о bk, их обучают bk (на уроках литовского языка); даже инструментальный язык учителей-предметников часто является bk или, по крайней мере, они стараются использовать bk. С другой стороны, именно такая «степень профессионализма» участников исследования и составляет интригу исследования: оказывает ли школа значительное влияние на языковое впечатление рядового члена языкового сообщества. 7 Подробнее о различии между «языковым чутьём» и «языковой действительностью» (нем. Sprachwirklichkeit), сформулированном Х. Бюльдом в 1939 г., см. Goeman 1999: 136. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 157 локализация текстов-стимулов на так называемых ментальных картах (англ. mental map)8. Задания на оценку правильности, понятности, сходства с литературным языком, привлекательности текстов-стимулов и на составление ментальной карты — традиционные составляющие работ исследователей перцептивной диалектологии. В ходе исследований выясняется, какие диалектные коды, по мнению членов языкового сообщества, являются наиболее правильными, привлекательными и т. п. Задание на составление ментальной карты, в котором испытуемые должны локализовать на карте услышанные диалектные тексты-стимулы, позволяет определить представление носителей о диалектном континууме (а также его пространственное восприятие). Точно так же включение в исследования перцептивной диалектологии стимулов на литературном языке дает возможность оценить установки и убеждения рядовых членов языкового сообщества относительно литературного языка, а также роль места в социолингвистическом портрете его носителя, то есть установить, связывает ли рядовой член языкового сообщества представителя литературного языка с каким-либо регионом. Можно утверждать, что, определив пространственные параметры литературного языка в представлениях рядовых членов языкового сообщества, можно в определенной степени выявить и перцептивную компетенцию носителей в отношении литературного языка. Этот сегмент социолингвистической компетенции важен для уточнения, с одной стороны, ориентиров преподавания родного языка, а с другой — имеет значение в более широком контексте культурного образования, неотъемлемой частью которого является (и должна быть!) также диалектологическая просветительская работа. Кроме того, система представлений о литературном языке в определенной степени раскрывает и диалектную компетенцию носителей, то есть исследование позволяет выяснить, отличают ли они диалектный код от недиалектного. Эти сведения важны для геолингвистов, социолингвистов и представителей нормативной лингвистики. Следует отметить, что при разработке инструментария исследования, о котором идет речь в этой статье, было решено включить стимулы на литературном языке в перцептивное исследование, опираясь на определенную исследовательскую традицию и накопленный опыт. Данные, полученные в ходе исследования «Восприятие и оценка диалектной речи» 2004–2006 гг. по одному из оценивавшихся диалектных текстов-стимулов, в котором были реализованы только так называемые сопутствующие признаки восточноаукштайтского анукштайтского говора, позволили зафиксировать неточное представление рядовых членов языкового сообщества о литературном языке. Целых 40,63 процента всех рес- 8 Greta Willio Dierckso (2002) pasiūlyto mentalinio žemėlapio termino perceptyviosios dialektologijos tyrėjų darbuose vartojamas ir pažintinio, kognityviojo žemėlapio (angl. cognitive map) terminas (pvz., Clopper 2004: 6). Be to, kad kartais tyrėjai panašia reikšme pavartoja ir okazinius terminus (labai tikėtina, kad pačių susikurtus, be aiškios tradicijos), pavyzdžiui, kognityvusis peizažas (angl. cognitive landscape) ir mentalinis peizažas (angl. mental landscape) (žr. Wales 1999, paskaitos medžiaga). Daugiau apie mentalinio žemėlapio užduotis perceptyviosios dialektologijos tyrėjų darbuose žr. Aliūkaitė 2007: 174–182; Aliūkaitė 2009b: 164–179). 158 KALBOS KULTŪRA | 85 понденток и 31,92 процента всех респондентов9 утверждали, что упомянутый диалектный текст не отличается от литературного языка (подробнее об этом исследовании см. Aliūkaitė 2009a: 160–187). Сходные данные были получены и в ходе исследования диалектных установок 2008 г. (см. Aliūkaitė, Merkytė 2009: 259–274)10. Зафиксированное неточное представление о литературном языке побудило продолжить исследования, чтобы выяснить и другие связанные с ним аспекты. Таким образом, и в данном случае основанием для рассмотрения проблемы локализации литературного языка служит часть данных комплексного исследования в области перцептивной диалектологии, первоначально посвященного изучению восприятия и оценки диалектной речи (тк). Исследование проводилось в ноябре 2009 г., декабре 2010 г. и январе 2011 г. В рамках исследования перцептивной диалектологии изучались априорные установки по оценке диалектной речи, особенности социолингвистического портрета создателя дискурса на диалектной речи, восприятие и оценка конкретных текстов-стимулов на диалектной речи по критериям понятности, правильности, эстетичности и сходства с литературным языком; на основе данных задания на составление ментальной карты изучалась ориентация рядовых членов языкового сообщества в диалектном континууме. Среди 13 текстов-стимулов, предложенных испытуемым для оценки, были также 3 текста-стимула на литературном языке. Эти 3 текста-стимула, несомненно, соответствуют нормам литературного языка (на уровне произношения и др.), поскольку были составлены из записей компакт-диска, приложенного к брошюре «Lietuvių kalbos bendrinės tarties» (2004). Записи на диске предназначались для обучения правильному произношению журналистов, актеров, педагогов, юристов11. С точки зрения разнообразия языковых средств все 3 текста-стимула на литературном языке равноценны: это насыщенные словами, образные фрагменты художественного стиля. Текст-стимул № 1 читает женщина, тексты № 2 и 3 — мужчина. Испытуемые оценивали как тексты-стимулы на диалектной речи, так и тексты-стимулы на литературном языке по критериям правильности, привлекательности, понятности и сходства с литературным языком. 9 Выборка исследования — 548 респондентов в возрасте 13–17 лет. В исследовании участвовали учащиеся основной школы Дукстинос в Укмерге, средней школы Шило в Укмерге, католической школы «Ажуоло» в Каунасе, 6-й средней школы Мариямполе, средней школы Пивашюнай Алитусского района, средней школы Бартува Скуодасского района, средней школы Картена Кретингского района и средней школы Панделис Рокишкского района. 10 В исследовании участвовали 46 учащихся средней школы Миликониу в Каунасе (провести исследование помогли учителя Аудроне Бабаян и Виолета Свенткаускене) и 40 учащихся средней школы имени Винцаса Грибаса в Лукшяй (провести исследование помогла учительница Альдона Урбайтене). 11 Диалектные тексты-стимулы были выбраны с целью охватить все диалектное разнообразие Литвы. 6 текстов-стимулов относятся к аукштайтскому диалекту (то есть к западным аукштайтцам каунасцам (2 текста), западным аукштайтцам шауляйцам, южным аукштайтцам, восточным аукштайтцам паневежцам и восточным аукштайтцам ширвинтишцам), а 4 — к жемайтскому диалекту (то есть к западным жемайтцам, южным жемайтцам расейняйцам, северным жемайтцам кретингцам и южным жемайтцам варняйцам). 9 диалектных текстов-стимулов взяты из LKTCH (2004), а текст-стимул западных аукштайтцев каунасцев (Шакяйский район) — из LT (2005). В этой статье их восприятию и оценке уделяется внимание лишь в той мере, в какой это необходимо для более ясного обсуждения исследуемой проблемы. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 159 Следует отметить, что при оценке текста-стимула НЛЯ критерий сходства с НЛЯ, с точки зрения исследователя, может показаться избыточным и противоречащим логике, однако при разработке исследовательского инструментария такая стратегия оправданна для рядового представителя языкового сообщества. Цель исследования — выяснить не ценность НЛЯ как абстрактной системы, а представление о НЛЯ в сознании рядового представителя языкового сообщества; следовательно, именно такое задание (то есть критерий сходства с НЛЯ) позволяет выяснить, соответствует ли имеющееся у рядового представителя языкового сообщества представление о НЛЯ реализации НЛЯ. Кроме того, предложенная респондентам шкала семантического дифференциала позволяла выразить оценку соответствия оцениваемого текста-стимула НЛЯ (см. рис. 1). РИС. 1. Шкала семантического дифференциала12 Для рассмотрения исследовательской проблемы настоящей статьи важнейшим является задание на составление ментальной карты, используемое в перцептивной диалектологии. В задании на составление ментальной карты респондентов просили отметить и указать местность, откуда, по их мнению, происходят говорящие. В задании представлена карта с обозначенными границами и центрами муниципалитетов; это сделано с учётом того, что респонденты — представители молодого поколения и им может не хватать географических знаний. Такое предположение выдвигает и создатель принципов перцептивной диалектологии Деннис Р. Престон (1989). В статье анализируются данные исследования, проведённого в городах Каунас, Клайпеда, Паневежис, Шяуляй, Тельшяй и Алитус13. В каждом городе анонимное обследование группы респондентов продолжалось 30–40 мин. Общий объём выборки составил 276 респондентов. Возраст респондентов — 14–18 лет. 12 В исследованиях могут использоваться и другие шкалы, например 5-, 6- и 9-балльные (подробнее см. Al-Hindawe 1996: [1–9]). 13 Рассматриваемое исследование проводилось не только в упомянутых городах. Всего было собрано более 500 анкет со всей Литвы (например, из Шакяя, Калварии, Картены, Кретинги, Варняй, Радвилишкиса, Рамигалы, Варены и др.), однако в статье было решено анализировать данные респондентов лишь из шести городов, различающихся геолингвистической языковой средой, поскольку в других пунктах исследования выборки респондентов были весьма неравномерными (от нескольких до нескольких десятков человек). Таким образом, говорить о тенденциях, пока не собрано достаточно равномерных данных, было бы необъективно. Анкеты проведённого исследования хранятся на кафедре литовской филологии Каунасского гуманитарного факультета Вильнюсского университета. 160 KALBOS KULTŪRA | 85 РАСПОЗНАВАНИЕ И ЛОКАЛИЗАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА: КОМПЕТЕНЦИЯ И ПРЕДСТАВЛЕНИЯ Отметим, что в исследовании участвовали испытуемые из разных языковых сред (см. таблицу 1). ТАБЛИЦА 1. Участники исследования Языковая среда Город Количество испытуемых Западные аукштайты каунасского поднаречия14 Каунас 35 Западные аукштайты шяуляйского поднаречия Шяуляй 40 Восточные аукштайты паневежского поднаречия Паневежис 53 Южные аукштайты Алитус 46 Западные жемайты-клайпедчане Клайпеда 56 Северные жемайтские тельшяйцы Тельшяй 46 Хотя в XXI веке широко развивается дискурс (и, признаем, вполне обоснованно) об унификации диалектов, их смешении и сближении с литературным языком, новейшие геолингвистические исследования в Литве показывают, что диалектный код не склонен уступать все домены15. На уровне осознанных установок можно говорить даже о возрождении диалектов. Конечно, следует признать, что часто уместно говорить не о традиционном диалекте, то есть о ясном, дискретном варианте речи, связанном с определенной территорией, а об определенном коде — континууме между литературным языком и диалектом, то есть о региолекте. Региолект обозначает определенное образование, отражающее отношения между литературным языком и диалектом, их сближение и нивелирование (направление: диалект → литературный язык) (подробнее о региолекте- 14 Далее в статье используются кодовые сокращения групп: VAK — участники исследования из средней школы Миликони в Каунасе (провести исследование помогла учительница литовского языка Аудроне Бабаян), VAŠ — из гимназии Лиепорю в Шяуляе (помогла Реда Штеймантиене, заведующая отделением общественных наук, литовского языка, технологического, художественного и физического воспитания), RAp — участники исследования из средней школы «Аушрос» в Паневежисе (помогла заместитель директора Дайна Ясюнайте), PA — из гимназии Адольфаса Раманаускаса-Ванагаса в Алитусе (помогла заместитель директора Рита Баубонене), VŽk — из гимназии «Ажуолино» в Клайпеде (помогла заместитель директора Вида Рудокене), ŠŽt — участники исследования из средней школы «Джюго» в Тельшяй (помогла заместитель директора Янина Шалкауските). 15 См. сайт проекта «Современные геолингвистические исследования в Литве: оптимизация сети пунктов и интерактивное распространение диалектной информации» (код проекта № VP1-3.1-ŠMM-07-K-01-028, руководитель проф. Дангуоле Микуленене) www.tarmes.lt, где представлены данные новейшего исследования диалектов, то есть короткие фрагменты бесед и монологов из разных уголков Литвы. Опубликованные материалы показывают, что диалектно маркированная речь свойственна представителям разных поколений. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 161 РИС. 2. Задание на составление ментальной карты lektą žr. Hoppenbrouwers 1982: 186–196). Olandų tyrėjo Kornelijaus Antonijaus Johannes[o] Hoppenbrouwerso pasiūlytas regiolekto terminas kai kurių autorių (plg. Bellmann 1998: 23–34) dažnai pasirenkamas ir kelių panašėjančių tarmių dariniui įvardyti. При формировании выборки респондентов прежде всего руководствовались тем, что участники исследования должны быть из разных языковых сред; это важно при анализе полученных данных исследования. Хотя, учитывая смешение и сближение различных форм речи, то есть региолект, разделение респондентов на представителей западноаукштайтской каунасской, шяуляйской и других диалектных сред является довольно условным и несколько чрезмерно строгим. Тем не менее правильно говорить, что респонденты происходят из разных языковых сред. Несомненно, установки респондентов из разных групп по отношению к диалектам и литературному языку, а также система образов диалектов и литературного языка зависят от места их проживания, на котором лежит отпечаток своеобразной формы речи (диалекта, региолекта и т. п. — это уже не столь важно). Важно добавить, что даже в крупном городе сохраняется возможность слышать чисто диалектную или в какой-то мере отмеченную диалектными особенностями речь либо хотя бы иметь представление о диалектной речи16. Это, конечно, связано с относительно поздней миграцией в города, а значит, и с довольно короткой городской традицией- 16 Данные участников проекта «Города и языки» показывают, что жители всех основных крупных городов (Вильнюса, Каунаса, Клайпеды) утверждают, что довольно хорошо различают диалекты (см. Kliukienė 2010: 95, 99). 162 KALBOS KULTŪRA | 85 С другой стороны, здесь важна также плотность так называемых социальных сетей (англ. social network)17 с родственниками или знакомыми в неоднородной диалектной среде, которая определяет по крайней мере перцептивные навыки различения вариантов речи, а значит, может влиять не только на так называемую диалектную, но и на компетенцию в литературном языке. Рассматривая оценки трех текстов-стимулов на литературном языке, которые в анкете исследования были закодированы буквами F, I и M (см. рисунок 2, где представлены фрагменты анкет с выполненным заданием по составлению ментальной карты18), прежде всего следует отметить, что данные исследования позволяют обоснованно говорить о неточном представлении о литературном языке у представителей молодого поколения языкового сообщества. Было бы не вполне точно и справедливо категорически утверждать, что компетенция восприятия литературного языка ограничена, поскольку испытуемые оценивают все три текста-стимула на литературном языке очень высоко по критериям правильности и сходства с литературным языком (по 7-балльной шкале семантического дифференциала), то есть уверенно отличают их от десяти других оценивавшихся текстов-стимулов на диалектах (см. таблицу 2 и рис. 3)19. ТАБЛИЦА 2. Оценки правильности и сходства с литературным языком текстов-стимулов на литературном языке (в баллах) Критерий Тексты-стимулы на литературном языке Группа испытуемых F I M RAp Правильность 6,0 5,3 5,8 Сходство с литературным языком 5,9 5,2 5,9 PA Правильность 6,5 6,2 6,1 Сходство с литературным языком 6,5 6,3 6,3 VAš Правильность 6,4 6,2 6,2 Сходство с литературным языком 6,3 6,1 6,0 17 Apie socialinių tinklų sampratą daugiau žr. Milroy, Milroy 1992. 18 Заметим, что тексты-стимулы на литературном языке связываются с крупными городами. Эта тенденция — одна из самых распространенных среди испытуемых всех групп; см. далее в статье. 19 Уже отмечалось, что в этой статье данные оценки текстов-стимулов не анализируются — это предмет других статей. Для сравнения кратко укажем, что у текста-стимула западноаукштайтского каунасского говора, который испытуемые всех групп оценили наивысшими баллами, средняя оценка правильности составляет 5,5 балла, а средняя оценка сходства с литературным языком — 5,8 (так оценивают испытуемые группы VŽk); оценки правильности и сходства с литературным языком у остальных 9 текстов-стимулов значительно ниже. Ср.: сходство текста-стимула южноаукштайтского говора с литературным языком оценивается в 4,1 балла, правильность — в 3,7 балла (так оценивают испытуемые группы RAp); сходство текста-стимула северножемайтского кретингского говора с литературным языком оценивается в 3,2 балла, правильность — в 3 балла (так оценивают испытуемые группы PA) и т. д. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 163 Группа испытуемых | Критерий | Тексты-стимулы литературного языка | F | I | M | ШЖт | Правильность | 6,2 | 5,6 | 6,0 | Сходство с литературным языком | 5,6 | 5,9 | 5,7 | VŽk | Правильность | 6,6 | 6,4 | 6,5 | Сходство с литературным языком | 6,6 | 6,5 | 6,4 | VAk | Правильность | 6,3 | 6,1 | 6,3 | Сходство с литературным языком | 6,4 | 6,0 | 6,2 Это в целом позволяет предположить, что испытуемые действительно не считают их диалектными текстами. Следует отметить, что испытуемые не слишком активно обосновывали ту или иную свою оценку, однако их аргументы, хотя и редкие, подтверждают эту мысль, например: KaunM6920 – говорила правильно, очень чётко произносила все слова; PanvžV159 – совершенно правильно; ŠiaulV201 – настоящий литовский язык; ŠiaulV202 – говорит правильно, произнося слова; AlytV238 – потому что всё правильно, ведь здесь литературный язык; AlytM270 – совершенно правильно; KlaipV448 – почти правильно; KlaipM495 – точно так же, как литературный язык. Данные диаграммы о правильности и сходстве с литературным языком показывают, что тексты-стимулы на литературном языке распознаны как тексты на литературном языке. Следовательно, при рассмотрении представления испытуемых о литературном языке можно говорить о разной степени ошибочности. Оценки сходства текстов-стимулов с литературным языком позволяют утверждать, что усомниться в способности воспринимать литературный язык можно лишь у очень небольшой части испытуемых. Например, в анкете испытуемой AlytM264 сходство текста-стимула I с литературным языком оценивается всего в 3 балла, текста-стимула M — в 2 балла; испытуемый TelšV391 оценивает сходство текста-стимула F с литературным языком в 3 балла, текста-стимула M — в 2 балла; испытуемый KlaipV458 оценивает сходство текста-стимула I с литературным языком всего в 2 балла и т. п. Подводя итог, отметим, что текст-стимул F считают непохожим на литературный язык лишь 11,7 процента испытуемых; текст-стимул I — лишь 14,9 процента; текст-стимул M — лишь 13,7 процента всех испытуемых. Оценки правильности в целом соответствуют оценкам сходства. Ср.: F 20 В статье используются следующие кодовые сокращения для испытуемых: Kaun — испытуемый из средней школы Миликониса в Каунасе, Šiaul — испытуемый из гимназии Лепориу в Шяуляе, Panvž — испытуемый из средней школы «Аушрос» в Паневежисе, Alyt — испытуемый из гимназии Адольфаса Раманаускаса-Ванагаса в Алитусе, Klaip — испытуемый из гимназии «Ažuolyno» в Клайпеде, Telš — испытуемый из средней школы «Джюго» в Тельшяе. Буква M обозначает испытуемую, V — испытуемого; число — номер анкеты. Язык комментариев и ответов не редактировался. 164 KALBOS KULTŪRA | 85 РИС. 3. Оценки правильности и сходства с литературным языком текстов-стимулов на литературном языке (в баллах) Текст-стимул F считают неправильным лишь 10,8 процента испытуемых; текст-стимул I — лишь 14,4 процента; текст-стимул M — лишь 13 процентов испытуемых. Данные задания на составление ментальной карты позволяют гораздо точнее говорить о неточности представления молодых членов языкового сообщества о литературном языке. Несмотря на то что оценки правильности и сходства с литературным языком свидетельствовали о том, что большинство испытуемых распознали литературный язык, лишь небольшая часть испытуемых точно указала, что звучащие тексты являются текстами на литературном языке (см. рис. 4). Испытуемые, указавшие это, вообще не отмечали тексты на ментальной карте. Итак, данные исследования показывают, что местоположение литературного языка не имеет значения лишь в научной перспективе; в таксономии членов языкового сообщества этот код ассоциируется с определёнными местами. Географическая привязка не является стереотипно однозначной и точной, однако выявляются некоторые тенденции. Добавим, что испытуемые из разных языковых сред в неодинаковой степени склонны связывать литературный язык с каким-либо местом (см. рис. 3). Данные исследования показывают, что наиболее точное представление о литературном языке имеют испытуемые группы PA. Более половины всех испытуемых группы PA (то есть 54,4 процента) вообще не отметили тексты-стимулы на литературном языке на ментальной карте. Следует подчеркнуть, что испытуемые таким образом отделили все три текста-стимула на литературном языке. Другие данные об испытуемых из языковой среды PA не слишком репрезентативны и значимы. Важна сама тенденция локализовать тексты-стимулы на литературном языке, однако D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai165jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai РИС. 4. Точное определение молодыми респондентами ЛК утверждать, что проявление ЛК последовательно связывается с тем или иным городом Литвы, нельзя. В том или ином городе тексты-стимулы ЛК локализовали лишь 2–7% респондентов (т. е. 1–3 молодых человека) (ср.: в Вильнюсе — 4,3% (тексты-стимулы F и I); 6,5% (M); в Каунасе — 6,5% (F); в Тракае — 2,2% (F, I и M); в Мариямполе — 2,2% (I) и т. д.). Важен и еще один аспект результатов исследования, полученных в Алитусе: только участница AlytM266 локализовала текст-стимул ЛК (т. е. текст-стимул I) в Алитусе. Такие результаты показывают, что участники из ЮА почти точно представляют код языковой родины (англ. linguistic homeland21). Точнее было бы сказать, что молодые жители Алитуса отличают код своей языковой родины от кода ЛК. Эти данные важны для геолингвистики. Из результатов такого восприятия ЛК становится ясно, что в Алитусе функционируют диалектные коды той или иной степени выраженности (диалект, региолект и т. п.); важно, что степени выраженности достаточно, чтобы рядовые члены языкового сообщества отличали свой диалектно маркированный код от кода носителей ЛК. Кстати, участники группы ЮА текст южноаукштайтского диалекта- 21 Dėl termino kalbinė gimtinė (angl. linguistic homeland) žr. Diercks 2002: 51. 166 KALBOS KULTŪRA | 85 стимул (в исследовании это был текст-стимул A, то есть первый оценивавшийся диалектный текст-стимул) распознали и локализовали достаточно точно. Целых 65,2% участников локализовали этот текст-стимул в ареале южноаукштайтского диалекта (чаще всего в районе Варены, Лаздияй и Алитуса). На рисунке 4 видно, что другая группа, часть участников которой почти распознала тексты-стимулы ЛК, — это участники исследования из Клайпеды. Говорящего в тексте-стимуле F считали представителем ЛК 17,9% участников; что говорящие в текстах-стимулах I и M говорят на ЛК, утверждали 16,1% респондентов. Кстати, одна участница (KlaipM472), оценивая текст-стимул M, даже с удивлением комментирует: литературный язык (опять?); следовательно, вероятно, некоторые участники, не будучи до конца уверенными, могли и угадать. Если оценивать только задание на ментальную карту, данные участников группы ВЖк, безусловно, не являются значимыми и, казалось бы, не дают оснований говорить о точности представления ЛК. Тем не менее компетенция восприятия текстов-стимулов ЛК, то есть оценки сходства текстов-стимулов ЛК с ЛК и их правильности (см. таблицу 2 и рис. 2), ясно показывают, что представление ЛК у молодых жителей Клайпеды почти совпадает с ЛК (небольшая погрешность по 7-балльной шкале); следовательно, представление искажает только указание на место. Уже в этой группе участников исследования проявляются две стереотипные черты социолингвистического портрета пользователя ЛК: 1) пользователя ЛК чаще связывают с крупными городами (Вильнюсом или Каунасом), чем с другими городами; 2) пользователь ЛК может быть носителем кода языковой родины самого участника исследования. Таким образом, эти тенденции показывают, что код ЛК обладает для участников исследования определенными коннотациями исключительности. Локализуя первый текст-стимул ЛК в исследовании (F), наибольшее число участников — целых 23,2% — отнесли его к своему родному городу Клайпеде. Разумеется, нельзя исключать, что код языковой родины участников действительно соответствует ЛК, которую они слушали и оценивали в ходе исследования, однако такое предположение следует обосновать данными эмпирического наблюдения. 17,9% участников полагали, что такой способ речи характерен для жителей Вильнюса; 16,1% участников группы ВЖк приписали этот текст-стимул ЛК Каунасу. Другие отметки на ментальной карте не выглядят закономерными: один-два раза этот текст приписывался Алитусу, Расейняю, Шяуляю и др. Всего было упомянуто 11 населенных пунктов Литвы. Второй текст-стимул ЛК (I) чаще всего локализовали в Вильнюсе — так считали целых 41,1% участников группы ВЖк. Второй текст-стимул ЛК отнесли к Клайпеде 7,1% участников, а к Каунасу — 3,6%. Однако в этом случае ни Клайпеда, ни Каунас не выделяются среди других городов. Всего участники исследования, рассуждая о том, откуда может быть говорящий в тексте-стимуле I, упомянули целых 14 населенных пунктов Литвы. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 167 Третий текст-стимул нормативного литовского языка локализован ещё менее последовательно. Всего упомянуты 22 города; например, текст-стимул M в Каунасе локализовали 10,7% участников группы VŽk; в Вильнюсе — 8,9%; в Паневежисе — 5,4%; в Кедайняй — 5,4% и т. д. Вероятно, такая непоследовательность отчасти связана и с позицией текста-стимула в исследовании. Этот текст-стимул участники слушали последним. Указанным фактором нельзя пренебрегать, но, с другой стороны, не следует и придавать ему чрезмерное значение, поскольку по другим критериям, ср. правильность, сходство с нормативным языком, привлекательность, этот текст-стимул оценивался достаточно последовательно; такой вывод подтверждают и открытые комментарии. Итак, подводя итог, можно утверждать, что восприятие нормативного литовского языка участниками из Клайпеды скорее точное, чем неточное, однако стереотипное связывание нормативного языка с определёнными городами существенно искажает его общий образ с социолингвистической точки зрения. Сразу следует отметить, что модель образа нормативного языка у группы VŽk в целом характерна и для других групп участников. Подводя итоги исследования территорий RAp, VAš, VAk и ŠŽt, можно сказать, что участники в целом не склонны утверждать, будто говорящие в текстах-стимулах I, F и M говорят на нормативном литовском языке; так считает лишь очень небольшая часть участников (см. рис. 3). 7,6% участников из языковой среды RAp относят к нормативному языку тексты-стимулы F и M, 3,8% участников этой группы так оценивают текст-стимул I. 5% респондентов из языковой среды VAš называют нормативным текст-стимул F, и лишь 2,5% участников так оценивают тексты-стимулы I и M. 4,3% участников из языковой среды ŠŽt склонны считать нормативными тексты-стимулы F и M, 2,2% так оценивают текст-стимул I. Участники из языковой среды VAk оценивают нормативный язык ещё строже: звучание текста-стимула F убеждает лишь 5,7% участников, а тексты-стимулы I и M никто не отнёс к нормативному языку. Отметим, что участники, обычно утверждающие, что прослушиваемый текст-стимул относится к нормативному литовскому языку, оценивают сходство текста с ним по максимальной оценке, то есть на шкале семантического дифференциала ставят 7 баллов. Например, участница PanvžM92, оценивая сходство текста с нормативным языком, поставила тексту-стимулу F 7 баллов; ŠiaulV219 поставила по 7 баллов текстам-стимулам F и I; KaunM58 поставила тексту-стимулу F 7 баллов; TelšM405 поставила по 7 баллов всем трём нормативным текстам-стимулам исследования и т. п. Таким образом, распознавание нормативного языка во всех рассматриваемых группах (RAp, VAš, VAk и ŠŽt) явно выражалось лишь по нескольку раз (то есть всего 1–3 участника в каждой группе указали, что слышат нормативный язык, и не связывали текст-стимул с конкретным местом в Литве). Следовательно, в этих случаях можно говорить лишь о достаточно хорошей компетенции в восприятии нормативного языка, о которой свидетельствуют оценки сходства с нормативным языком и правильности 168 KALBOS KULTŪRA | 85 (см. таблицу 2 и рис. 2). Данные задания на ментальную карту, полученные в этих группах, ещё убедительнее подтверждают, что у молодых членов языкового сообщества сложился неточный образ нормативного литовского языка. Можно утверждать, что образ нормативного языка в группах RAp, VAš, VAk и ŠŽt из-за склонности связывать его с крупнейшими городами Литвы соответствует образу нормативного языка в группе VŽk, а в некоторых группах выражен ещё ярче (см. рис. 4). Текст-стимул F относят к Вильнюсу 39,6% участников группы RAp; 32,6% участников группы ŠŽt; 22,5% группы VAš и 14,3% группы VAk. В Каунасе этот текст склонны локализовать целых 57,5% представителей группы VAš; 34,3% молодых каунасцев также уверены, что текст-стимул F происходит из их языковой среды; так же считают 17,4% участников группы ŠŽt, а 13,2% участников RAp локализуют в Каунасе первый текст нормативного языка. Оценивая второй и третий тексты-стимулы нормативного литовского языка, участники уже не столь последовательны, однако крупный город по-прежнему остаётся частью социолингвистического портрета носителя нормативного языка. Хотя представленные в разбивке данные не все одинаково значимы (см. рис. 5), можно констатировать основную тенденцию среди молодых членов языкового сообщества: нормативный язык чаще связывают с Вильнюсом и Каунасом, чем с другими городами Литвы. RAp VAš F I M F I M Вильнюс 39,6 17,0 15,1 22,5 25,0 15,0 Каунас 13,2 18,9 15,1 57,5 15,0 5,0 VAk ŠŽt Вильнюс 14,3 28,6 5,7 32,6 21,7 17,4 Каунас 34,3 17,1 20,0 17,4 21,7 8,7 РИС. 5. Склонность относить нормативный язык к крупным городам Важно отметить, что ни в группах RAp, VAš и ŠŽt не проявилась склонность связывать тексты-стимулы нормативного языка с родной языковой средой. В группе RAp текст-стимул F локализовали в Паневежисе лишь двое участников (PanvžV100 и PanvžV101); текст-стимул I — только один участник (PanvžV99); текст-стимул M — также один участник (PanvžV84). Из группы VAš только одна участница (ŠiaulM213) относит третий текст-стимул нормативного языка (M) к язы- D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 169 родному краю, то есть Шяуляю. Разумеется, вполне ожидаемым и предсказуемым был результат, согласно которому ни один участник исследования из группы ШЖт не связал код bk с языковым краем. Следует добавить, что такие данные важны и с геолингвистической точки зрения. Итак, очевидно, что ярко выраженный диалектный пласт уточняет компетенцию в bk. Иные выводы относительно языкового края позволяют сделать оценки текстов-стимулов bk участниками исследования из города Каунаса (VAk). Можно говорить об автостереотипной установке молодых каунасцев: в Каунасе говорят правильнее всего, то есть говорят на bk. Литовский статус города Каунаса не ставится под сомнение, что подтверждают и новейшие данные социолингвистов (ср. Ramonienė 2011); в этом отношении вполне закономерно, что тексты-стимулы bk приписываются городу Каунасу. Исследователи отмечают (ср. Milroy 2001: 539), что рядовые члены языкового сообщества часто отождествляют стандартный язык (в данном исследовании — bk) с национальным языком. Можно предположить, что и в этом случае абстрактные языковые концепты, то есть bk и национальный язык, смешиваются. Часть участников исследования приписывает тексты-стимулы с наиболее правильным звучанием, наиболее похожие на bk (это показывают соответствующие оценки), самому литовскому городу Литвы. Разумеется, нельзя исключать и уже упомянутый фактор языкового края. Логично и закономерно стремление связать текст, получивший наивысшую оценку, со своим местом жительства. Особенно это верно в тех случаях, когда оценивающие чувствуют себя языково защищёнными, а их код обладает открытым престижем. Можно предположить, что именно такая модель объединения bk и собственного родного кода может быть свойственна некоторым молодым каунасцам. Говоря о группе участников исследования VAk, следует отметить ещё одну выявленную тенденцию. Часть участников исследования из города Каунаса стремилась локализовать тексты-стимулы bk как можно ближе к Каунасу, например, в Кедайняй (текст-стимул F — 17,1 процента, текст-стимул I — 5,7 процента), Кайшядорисе (текст-стимул I — 8,6 процента, текст-стимул M — 5,7 процента). Такие данные отчасти могли быть обусловлены уже упомянутым фактором языкового края: рассуждения могли строиться по модели: так говорят, если уж не в ближайшем окружении, то наверняка где-нибудь неподалёку. В целом данные некоторых групп участников исследования наводят на мысль о зонах bk, расположенных вблизи крупных городов. Исследование показывает, что в зону bk входят Кайшядорис, Кедайняй, Вилкавишкис, Шакяй и Тракай. Только участники группы PA не приписывали тексты bk Кайшядорису. Тексты bk в Кедайняй хотя бы по одному разу и хотя бы одной из групп локализовали участники всех групп (уже отмечалось, что среди участников группы VAk выявлена даже такая тенденция). В Вилкавишкисе и Шакяе также в каждой группе нашлись участники, приписавшие этим городам хотя бы один текст bk. 170 KALBOS KULTŪRA | 85 Можно предположить, что участники исследования часто отмечают Тракай как зону bk и не отделяют его от Вильнюса. Иначе невозможно объяснить, почему Тракай занимает столь важное место на ментальной карте; ср.: 27,5 процента участников группы VAš локализуют в этом городе текст-стимул I, а 10 процентов — текст-стимул M; 10,9 процента участников ШЖт также приписывают Тракаю текст-стимул M; в Тракае текст-стимул M локализуют и 5,7 процента участников группы RAp. Отметим, что удивляет тот факт, что Мариямполе не попадает в число стереотипных городов bk22. Тексты-стимулы bk приписывались этому городу всего несколько раз: текст-стимул F по одному разу локализовали участники исследования VAš и ШЖт; текст-стимул I по одному разу приписывали участники PA, VAk и VAš; один участник исследования VŽk приписал Мариямполе текст-стимул M. Эти данные позволяют предположить, что дело обстоит вполне... Возможно, рядовые члены языкового сообщества придают Мариямполе большую геолингвистическую значимость, то есть связывают его скорее с диалектной речью, чем с bk. С другой стороны, вероятно и то, что образ bk, неточный именно с точки зрения выражения, настолько далёк от реальной bk, что коды, объективно более близкие к bk, рядовые члены языкового сообщества уже не считают похожими на bk. Несомненно, это свидетельствовало бы об особенно низкой компетенции рядовых членов языкового сообщества в bk. Разумеется, располагая только данными об установках, было бы неверно делать категоричные обобщения. У участников исследования не спрашивали, где говорят наиболее правильно, где говорят на bk, где говорят наиболее похоже на bk и т. п. Поэтому нельзя быть уверенными, что, если бы были заданы другие вопросы и предложены иные задания на восприятие текстов, Мариямполе оценивалось бы точно так же как маркированный город, связанный не с bk, а с tk. Можно сказать, что в задании на ментальную карту участники исследования отметили в общей сложности 41 населённый пункт (город или местечко) (в таблице 3 показано, сколько различных городов было упомянуто в каждом случае). Некоторые города (населённые пункты) уже начинают приобретать прототипичное значение города (населённого пункта) bk (о том, что город Вильнюс оценивается таким образом, см. Čičirkaitė, Vaicekauskienė 2011: 57–76). Это, разумеется, 22 Ср.: заслуживает упоминания субъективная оценка языка, исследованная Лаймой Грумадене в 1980 году социолингвистическими методами. Полученные исследовательницей данные свидетельствовали о существовавших тогда иных установках. В исследовании участвовали 45 старшеклассников из школ Вильнюса. 44 процента опрошенных утверждали, что на нормативном языке говорят жители города Вильнюса. Почти столько же учащихся указали, что на литературном языке (то есть bk) говорят в Сувалкии и Капсукасе (ныне Мариямполе) (по 42 процента); 31 процент составили ответы, согласно которым нормативной считалась речь жителей Каунаса, 24 процента — восточных аукштайтов. Когда в анкете попросили ответить на вопрос, чей язык — вильнюсцев или сувалкийцев — больше похож на литературный, 56 процентов опрошенных указали сувалкийцев, 27 процентов — вильнюсцев, остальные не ответили на вопрос. Когда попросили сравнить речь жителей Мариямполе и каунасцев, 49 процентов учащихся выше оценили речь жителей Мариямполе, а 22 процента — речь каунасцев (подробнее см. Grumadienė 1980: 91–93). D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai 171 jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai относятся к уровню установок и убеждений. Социолингвистическое понимание литературного языка, выделяющее его в системе вариантов, испытуемым неясно. С другой стороны, только систематические исследования наблюдения за кодами могли бы обеспечить данные о языковой действительности (нем. Sprachwirklichkeit) (о различии между языковой действительностью и языковым чутьём у H. Būilda см. подробнее Goeman 1999: 136) и стали бы основанием для разговора о точном или неточном представлении о литературном языке, однако это уже цели других исследований. ТАБЛИЦА 3. Количество городов и городков, названных на ментальной карте Tiriamųjų grupėPaminėta miestų ir miesteliųF tekstas-stimulasI tekstas-stimulasM tekstas-stimulasRap 16 16 20PA 9 10 8Vaš 7 13 17ŠŽt 14 12 16VŽk 11 14 22Vak 11 15 15 ВЫВОДЫ И ПРЕДПОСЫЛКИ Отвечая на исследовательский вопрос — почему, с точки зрения рядовых членов языкового сообщества, литературный язык становится локализованным кодом, — следует отметить два важнейших аспекта. Данные перцептивного исследования оценивались как диагностические. С одной стороны, проясняется народная таксономия per se, с другой — таким образом становятся ощутимыми и направления прикладной, практической деятельности исследователей языка, требующие уточнения рекомендации по языковому образованию и т. п. Хорошая компетенция молодых членов языкового сообщества в понимании литературного языка позволяет предположить, что литературный язык, несомненно, функционирует в сфере образования; с другой стороны, задание с ментальной картой показывает, что этот код не имеет чёткой концептуализации, то есть в процессе языкового образования его должным образом не отделяют от региональных, социальных вариантов и т. п. Результаты исследования наглядно показывают, что представление о литературном языке, предлагаемое в парадигмах нормативной лингвистики и социолингвистики, испытуемым мало известно, и в их сознании литературный язык становится локализованным кодом, а значит, почти попадает в систему региональных вариантов. Разумеется, утверждать, что литературный язык является членом системы региональных вариантов, в сущности 172 KALBOS KULTŪRA | 85 ошибочно. Однако такая парадоксальная схема восприятия литературного языка существует среди пользователей и, вероятно, даже может влиять на языковой вкус и языковые предпочтения пользователей. Проявляющаяся склонность ассоциировать литературный язык с Вильнюсом и Каунасом свидетельствует о том, что у представителей языкового сообщества молодого поколения смешаны представления о центрах социально-культурного притяжения и языковых идеалах. Такое локализование литературного языка можно объяснить своеобразным комплексом столицы и крупного города в целом. Разумеется, для рядового оценщика речи это вполне закономерно и естественно. Крупный город — социальный идеал, а значит, он становится и языковым идеалом. Поэтому, с точки зрения рядового оценщика, код литературного языка — скорее код крупного города, а не какого-либо другого города. Вполне вероятно, что конкурентные отношения проявляются именно между Вильнюсом и Каунасом: Вильнюс обязан этим упомянутому статусу столицы, Каунас — представлению о самом литовском городе. Представители перцептивной диалектологии из самых разных стран23 получают сходные данные: местности с положительными культурными и социальными коннотациями обычно получают положительные оценки на ментальных картах вариантов речи, составленных оценщиками. То же можно сказать и в целом о представлении о языковой родине на ментальных картах (в данном исследовании применительно к литературному языку следует назвать только Клайпеду и Каунас). Таким образом, ни в коем случае не следует недооценивать убеждения и представления рядовых членов языкового сообщества. Неточное представление рядового члена языкового сообщества нельзя считать неверным. Нужно лишь чётко различать точки зрения исследователя и пользователя. С точки зрения исследователя было бы неверно утверждать, что литературный язык — локализуемый код, поскольку исследователь оперирует данными научного определения литературного языка и его концептуализации в целом. С точки зрения пользователя, то есть рядового члена языкового сообщества, верно утверждать, что литературный язык — локализуемый код, поскольку пользователь опирается на прочно укоренившиеся24 или весьма эфемерные стереотипы, установки, языковой вкус и т. п., то есть на величины, к которым в принципе нельзя применять критерий ошибки, поскольку в таком случае рядовой член языкового сообщества сразу был бы переведён на уровень экспертов. Следовательно, смешались бы и две системы знаний — профессионала и любителя, — а это уже когнитивные аспекты, которые необходимо учитывать. Несомненно, неточные представления рядовых членов языкового сообщества о литературном языке представляют собой самостоятельный и достаточно важный объект исследования. 23 Pavyzdžiui, tirti prancūzų kalbos variantai Kanadoje Kvebeke (žr. Evans 2002b: 83–86), Turkijos dialektai (žr. Demirci, Kleiner 1999: 263—282), olandų bk ir tarmės Olandijoje (žr. Bezooijen 2002: 13–30) ir kt. 24 Следует признать, что некоторые утверждения даже имеют реальные основания — ср. Каунас — самый литовский город, так где же ещё могут быть пользователи литературного языка. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai 173 jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai LITERATŪRA Ali-Hindawe J. 1996: Considerations when Constructing a Semantic Differential Scale. – La Trobe Papers in Linguistics 9, [1–9]. Aliūkaitė D. 2006: Perceptyvinės dialektologijos tyrimai: dialekto vaizdinys. – Valoda dažādu kultūru kontekstā. Zinātnisko rakstu krājums 16, Daugavpils: Saule, 87–95. Aliūkaitė D. 2007: Tarminis kalbėjimas ir bendrinė kalba: objektyviųjų ir subjektyviųjų skirtumų kultūrinė vertė. Daktaro disertacija, Vilniaus universitetas. Aliūkaitė D. 2009a: Bendrinės kalbos vaizdiniai: kvazistandarto problema. – Respectus Philologicus 16 (21), 160–187. Aliūkaitė D. 2009b: Perceptyviniai dialektų tyrimai: mentalinis žemėlapis. – Respectus Philologicus 15 (20), 164–179. Aliūkaitė D., Merkytė E. 2009: Sociolingvistinis tarminių kodų taisyklingumo tyrimas. – Kalbos kultūra 82, 259–274. Bellmann G. 1998: Between Base Dialect and Standard Language. – Folia Linguistica XXXII 1–2, 23–34. Chambers J. K., Trudgill P. 1998: Dialectology. Second Edition. Cambridge: Cambridge University Press. Clopper C. G. 2004: Linguistic Experience and the Perceptual Classification of Dialect Variation. Dissertation, Stanford. Čičirkaitė R., Vaicekauskienė L. 2011: Vilniaus klausimas bendrinės lietuvių kalbos sampratose: metalingvistinių vilniečių komentarų tyrimas. – Darbai ir dienos 56, 57–76. Demirci M., Kleiner B. 1999: The Perception of Turkish Dialects. – Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 263–282. Diercks W. 2002: Mental Maps. Linguistic-Geographic Concepts. – Handbook of Perceptual Dialectology 2. Ed. by D. Long, D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 51–70. Evans B. 2002a: An Acoustic and Perceptual Analysis of Imitation. – Handbook of Perceptual Dialectology 2. Ed. by D. Long, D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 95–112. Evans B. 2002b: Attitudes of Montreal Students towards Varieties of French. – Handbook of Perceptual Dialectology 2. Ed. by D. Long, D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 71–93. Goeman A. C. M. 1999: Dialects and the Subjective Judgments of Speakers: Remarks and Controversial Methods. – Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 135–146. 174 KALBOS KULTŪRA | 85 Grumadienė L. 1980: Subjektyvycis kalbos vertinimas. – Kalbos kultūra 39, 91–93. Hilton N. H. 2010: Regional Dialect Levelling and Language Standards: Changes in the Hønefoss Dialect. PhD thesis, University of York. Hoppenbrouwers C. A. J. 1982: Language change: A Study of Phonemic and Analogical Change with Particular Reference to S.E. Dutch Dialects, Meppel: Knips Repro. HPD1 1999: Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company. HPD2 2002: Handbook of Perceptual Dialectology 2. Ed. by D. Long, D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company. Inoue F. 1999: Classification of Dialects by Image: English and Japanese. – Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 147–160. Jafte A. 2000: Introduction: Non-standard Orthography and Non-standard Speech. – Journal of Sociolinguistics 4/4, 497–513. Kliukienė R. 2010: Tarmės mieste: mokėjimas, vartojimas ir kalbinės nuostatos. – Miestai ir kalbos, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla, 91–105. LKTCH 2004: Lietuvių kalbos tarmių chrestomatija (su kompaktine plokštele). Sudarytojai R. Bacevičiūtė, A. Ivanauskienė, A. Leskauskaitė, E. Trumpa. Vilnius: Lietuvių kalbos instituto leidykla. Long D. 1999: Mapping Nonlinguists’ Evaluations of Japanese Language Variation. – Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 198–226. LT 2005: Lietuvių tarmės, 2 dalis. Sudarytojai R. Bacevičiūtė, K. Juškevičius, A. Leskauskaitė, K. Morkūnas, D. Mikulėnienė, E. Ožeraitis, L. Telksnys, D. Vaišnienė, A. Vidugiris ir kt. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, Matematikos ir informatikos institutas. Milroy J. 2001: Languages Ideologies and the Consequences of Standardization. – Journal of Sociolinguistics 5/4, 530–555. Milroy L., Milroy J. 1992: Social Network and Social Class: Toward an Integrated Sociolinguistic Model. – Language in Society 21, 1–26. Pakerys A., Pupkis A. 2004: Lietuvių kalbos bendrinė tartis (su kompaktine plokštele), Vilnius: Gimtasis žodis. PD 2010: Perceptual Dialectology: Neue Wege der Dialektologie. Ed. by Ch. A. Anders, M. Hundt, A. Lasch. Berlin, New York: De Gruyter. Preston D. R. 1988: Methods in the Study of Dialect Perceptions. – Methods in Dialectology. Ed. by A. R. Thomas. Clevedon: Multilingual Matters, 373—395. D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 175 Preston D. R. 1989: Perceptual Dialectology: Nonlinguists’ Views of Areal Linguistics, Dordrecht: Foris. Preston D. R. 1999: Introduction. — Handbook of Perceptual Dialectology 1. Ed. by D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, xxiii–xl. Ramonienė M. 2011: Kalbų vartojimas darbe didžiuosiuose Lietuvos miestuose. – Lietuvių kalba 5, [1–15]. Tamaševičius G. 2012: Žiniasklaidos lyderių lingvistinė kompetencija visuomenės transformacijų kontekste. Daktaro disertacija, Vytauto Didžiojo universitetas. Lietuvių kalbos institutas. Trudgill P. 1983: Sociolinguistics: an Introduction to Language and Society. London: Penguin Books. Van Bezooijen R. 2002: Aesthetic Evaluation of Dutch. – Handbook of Perceptual Dialectology 2. Ed. by D. Long, D. R. Preston. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 13–30. Wales K. 1999: North and South: A Linguistic Divide? – Inaugural Lecture, June 10. Gauta 2012 11 05 REGIONS OF THE STANDARD LANGUAGE FROM THE POINT OF VIEW OF YOUNG MEMBERS OF THE LITHUANIAN LANGUAGE COMMUNITY: COMPETENCE AND IMAGES Summary System of factors which is referred to when modelling a representative of a standard language includes education as well as social and cultural experience of a user. User’s profession or activity could also become a clear reference to the potential representative of the standard language speakers. From a theoretical perspective location mark is not one of the important factors, though theoretical models not always precisely correspond to the system of user’s attitudes and beliefs. The aim of this article is to discuss why the standard language becomes a localized code in the point of view of the young members of the language community. The researched problem – regions of the standard language from the point of view of the young members of the Lithuanian language community – is being discussed researching the images of the standard language variants prevalent in this group of users. Linguistic attitudes of the language users and estimators towards correctness, intelligibility, similitude to the standard language and appeal of text- 176 KALBOS KULTŪRA | 85 stimuli and localization of text-stimuli in so-called mental maps provide more or less an objective projection of these images. The investigation of the standard language localization issue is based on a part of the data collected during a complex research of perceptual dialectology carried out in November 2009, December 2010 and January 2011. A task of mental map of perceptual dialectology is the most important for the research of this issue. The research was carried out in schools and gymnasiums of Kaunas, Klaipėda, Panevėžys, Šiauliai, Telšiai and Alytus. A total sample of the research included 276 respondents at the age of 14–18. The research data shows that the standard language is unlocalized only in scientific perspective. In the taxonomy of the members of the language community this code is associated with particular places. The place marker is not stereotypically unambiguous and accurate, but certain trends can be established. Two clear markers of the sociolinguistic portrait of the standard language user can be brought out: more frequently the standard language user is associated with major cities of Lithuania (Vilnius or Kaunas) rather than other towns and the standard language user can be the user of the respondent’s linguistic homeland code. Data from some of researched groups suggests an idea about the standard language zones near the cities or major towns. The research shows that Kaišiadorys, Kėdainiai, Vilkaviškis, Šakiai and Trakai could be included into such zones. During the task of mental mapping the participants of the research marked 41 places (large or small towns) in total. Some of these places start gaining the value of prototypic standard language place. This is the matter of attitudes and views and the respondents are not aware of the sociolinguistic concept of standard language. Only systemic research of the code observation would ensure “linguistic reality” of the data and become the basis for talking about the precise image of the standard language. KEYWORDS: standard language, regions of the standard language, ordinary member of the language community, standard language competence, standard language image, perceptual dialectology. DAIVA ALIŪKAITĖ Vilniaus universiteto Kauno humanitarinis fakultetas Muitinės g. 8, LT-44280 Kaunas [email protected] ERIKA MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ Vilniaus universiteto Kauno humanitarinis fakultetas Muitinės g. 8, LT-44280 Kaunas [email protected] D. ALIŪKAITĖ, E. MERKYTĖ-ŠVARCIENĖ. Bendrinės kalbos regionai jaunųjų lietuvių kalbos bendruomenės narių požiūriu: kompetencija ir vaizdiniai 177