Nauji darbai apie lietuvių kalbos tarmes

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, II LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA НОВЫЕ РАБОТЫ О ДИАЛЕКТАХ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА A. VIDUGIRIS Интересный и ценный материал для литовской диалектологии дают изолированные, небольшие и исчезающие островки диалектов литовского языка на территории Белорусской ССР, которым советские лингвисты уделяют большое внимание, поскольку этот материал проливает немало света на развитие диалектов литовского языка и проблему балто-славянских языковых отношений. Некоторые материалы из этого собрания уже опубликованы нашими лингвистами1; одна статья и несколько текстов представлены в этом сборнике статей, отдельные описания этих диалектов готовятся к печати. Работы об этих диалектах выходят и за рубежом. В настоящее время хотелось бы обратить внимание на труды норвежских лингвистов, профессоров и академиков О. Броха и Х. С. Станга. Профессор университета Осло Х. С. Станг опубликовал первые значительные исследования литовского языка и его диалектов несколько десятилетий назад2. Примерно в то же время он собирал материал и в деревне Засечи нынешнего Зетельского (Дятловского) района Белорусской ССР, где тогда ещё проживало немало литовскоязычных людей. Результаты этих исследований опубликованы теперь.3 Это, можно сказать, первое описание литовского диалекта Зетельского района. Правда, сведения о грамматике и фонетике Зетельского диалекта, а также некоторые тексты (теперь они имеют лишь сравнительно-историческую ценность) представил Э. Вольтер, побывавший здесь ещё в 1888 г.4 Позднее, примерно в 1928—1929 гг., этот диалект изучал эстонский лингвист П. Арума, записавший и опубликовавший подборку диалектных текстов с комментариями и грамматическими пояснениями.5 Однако грамматические замечания об этом диалекте П. Арума представил бессистемно. Таким образом, статья Х. С. Станга объёмом в 30 страниц, в которой систематически изложены важнейшие фонетические и морфологические особенности Зетельского диалекта, весьма значительна. 1 Й. Сенкус, Некоторые особенности Лазунского диалекта. — «Труды Академии наук Литовской ССР», Серия А, 1, 183—194, Вильнюс, 1958. 2 Х. С. Станг, Язык литовского катехизиса Мажвидаса, Осло, 1929; Г. Геруллис и Х. Станг, Диалект литовских рыбаков в Пруссии, Каунас, 1933. 3 Х. С. Станг, Литовский диалект Засечей в Виленском крае. — «Норвежский журнал языкознания», том XVIII, с. 171—201 (1958). 4 Э. Вольтер, Литовцы в Слонимском уезде Гродненской губернии. «Известия Литовского литературного общества», 4, 166—169, Гейдельберг (1899). 5 П. Арума, Тексты литовских диалектов из Виленского края, 41—53, 68—75, Дерпт, 1931. 239 Зетельский район. Деревни Засечи и Пагири, где и сегодня можно встретить представителей старшего поколения, говорящих по-литовски, — самый южный литовский остров за пределами границы нашей республики. Его происхождение учёные объясняют по-разному. Одни считают литовцев этих мест свидетельством существования на юге древней балтийской этнографической территории, другие полагают, что они переселенцы. Например, Э. Вольтер считал зетельский диалект литуанизированным диалектом древних пруссов (ятвягов?) — переселенцев. Как и другие авторы, Вольтер, доказывая свою точку зрения, опирается главным образом на произношение звука ž вместо лит. ž в словах: ža˙šs ~ žąsis, žver˙is, bazn˙˙ča⁶. Chr. S. Stangas опровергает эту точку зрения. По его мнению, особенностью прусского языка можно считать звук ž только в слове za˙sis, тогда как в других словах этот звук, вероятнее всего, возник под влиянием белорусского языка. Следовательно, зетельский диалект — чисто литовский и отличается от литературного языка примерно так же, как и другие диалекты. По нашим сведениям, звук ž вместо лит. ž встречается и в некоторых других местах. Например, в Варенском районе, в окрестностях Кабеляй, в деревне Аша́шнинкай (произносится Asašnykai; официальное название — Вторые Кабеляй) большинство людей старшего поколения вместо звуков ž и š почти всегда произносят ž и s: zu˙sis, šitas, žemė, salis, sasį, žuvis, asariukas. J. Otrębskis⁷ также склонен считать это явление остатком ятвяжского субстрата в литовских диалектах, поскольку упомянутые местности находятся как раз на территории, населённой в древности ятвягами⁸. В разделе фонетики Ch. S. Stangas приводит интересные замечания по истории звуков. Открытое e после l переходит в a: kãula˙~kiaulė, kumelã⁹. Дифтонги ie и uo сокращаются в предлогах prīg, nūg. Обращают на себя внимание фонетические изменения в словах: jū˙ško, jū˙škodama, rū˙šutai (наряду с ji˙ško, ri˙šutai). Чередование билабиального v с j встречается в словах: sa sajĩm, sa tajĩm(p), наряду с tavim, savim, tavip и др. Гораздо подробнее описана морфология диалекта. Основные черты системы словоизменения видны из приведённых парадигм склонения важнейших имён и спряжения глаголов. Как известно, зетельский диалект сохранил немало архаичных падежных форм, например: ед. ч. дательный prīg árkli, lig vãndini; ед. ч. адессив katei̇p || kateip, kãulãip, dūkterei̇p || dūkteip, veršip, veršėp, žmogi̇p; ед. ч. аллатив namõp, gaidõp; мн. ч. инессив: pūodwosa, veršwosa, gaidwosa, šãniwosa, šuni˙sa (наряду с šunuos), bó bosa, rankosa, aki˙sa; формы двойственного числа именительного и винительного падежей dù gaidù, veršù, žmogu, šunù, dvi bóbi, marì, akì, nakti, dùkteri. 6 Э. А. Вольтер, Следы древних Прусов и их языка в Гродненской губ. — „Известия отд. русского языка и словесности Имп. Ак. Н.,“ Т. ХУІ, кн.4, 151—160, СПБ, 1912. 7 J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 1, 24,352—354, Warszawa, 1958. 8 Произношение žusis встречается и в других местах, например, в Лазунах (ср. J. Otrębski, указ. соч., с. 24) и в Велюнах (Дукштский район). Правда, в отношении произношения žusis в Велюнах можно было бы усомниться, поскольку оно было записано от единственного представителя диалекта, говорившего по-литовски (остальные уже не владели литовским; см. материалы, собранные диалектологической экспедицией Вильнюсского государственного педагогического института в 1955 г.). 9 Примеры приводятся главным образом в транскрипции «Программы сбора материалов для атласа литовского языка». Оставлены лишь редкие варианты транскрипции, одобренные в комментариях оригинала, например, gaidėi и gaidžėi, bū˙čap, jôčep и др. 240 Своеобразна форма окончания творительного падежа единственного числа женского рода всех основ -ai или -ei: sa bõbai, kàulai, dukterái, katèi, marčiai, akái, nakčiai (наряду с nakčà). Жаль, что автор не высказал своего мнения о происхождении этого окончания. В именном словоизменении есть и более новые явления. Новым окончанием следует считать -mi в дательном падеже множественного числа мужского рода всех основ: púodami, langámi, veršámi, gaidámi, sunámi, bóbomi. Существительные на -i и некоторые существительные с согласной основой в именительном падеже множественного числа перешли к основам на -ė: ãkės, nãktės, dãntės, dùkterės, šùnės (наряду с šunẽ, dantẽ). Интересно множественное число слова žmogus: žmõgai, žmõgų, žmõgámi, žmõgis, žmõgais, žmõguõs (наряду с žmõnės, žmõnų и т. д.). Характерным окончанием именительного падежа множественного числа прилагательных является -i: laukìni, mõlini. Это показывает, что оно древнее, чем окончание лит. -(i)ai. Жаль только, что автор не привёл аналогичных окончаний местоимений, столь частых в диалекте деревни Засечи: katri, kuri, toki, koki, nėkoki „kažkokie“ iti, tì наряду с itie, tie. Для образования превосходной степени прилагательных используются славянские средства: gãeras, gerãšnis, náigeráusis, áu(k)štas, au(k)štãšnis, náiau(k)štasnis. Совершенно так же образуются степени сравнения и наречий: gerãi, gerèst, náigerèst, náigeráusa, náigeráust; dáug, dáug (el)is, dáugèst, náidáugáusa, dáugãust. Формы с -(i)ausia, зарегистрированные Chr. S. Stangas, сегодня в диалекте Засечей встречаются уже очень редко. Следует упомянуть совпадающие формы родительного и винительного падежей единственного числа личных местоимений: manè, tavè, savè, а также дательного и творительного падежей множественного числа: mùmi, jùmi. Формы именительного падежа единственного и множественного числа третьего лица таковы: ãnas, anà, ãniės (наряду с ãni's, ãnes). В значении инессива единственного числа автор приводит только одну форму вопросительного местоимения, а именно: kame. Сегодня наряду с этой формой в том же значении гораздо чаще употребляется местоимение kur?: kùr tù bùsti (gyveni)?, kùr dabàr tavà dùktė? Но для обозначения направления движения всегда употребляется иллатив этого местоимения kanà?: kanà tù važiuosi nakčiai?, kanà tù aimi, bù:k ča. От литературного языка отличается также указательное местоимение it-sàik, ìtoi, весьма характерное и для других близких к зетельскому диалектов, например, лазунского, родунского, варанавского и др. Числительные различаются лишь некоторыми мелочами, например, вместо порядкового числительного antras диалект употребляет слово kìtas, а первый корень сохранился только в сложном числительном pusõntro, pusẽntro. Часто употребляются собирательные числительные: dvẽitas, trãitas, kãtvertas, penkẽtas, septì-netas. Глаголу Ch. S. Stangas уделяет больше внимания. Возникновение некоторых глагольных форм автор пытается объяснить исторически. Например, возникновение форм глаголов variau, statiau, gaudau, skaldauvariau, statiau, gaudau, skaldau 1-го лица ед. числа прошедшего времени он объясняет влиянием аналогии форм других лиц. Глухой губной согласный -b или -p (bùčap, jòčep, aičap, vėsčep), часто присоединяющийся к формам 1-го лица ед. числа сослагательного наклонения, автор осторожно пытается отождествить с белорусским b(ы). Однако относительно форм с -pė (aičepė, bučapėgi, gulčepės), которые, по его предположению, противоречат этому, он не делает однозначного вывода. Автор подробно описывает повелительное наклонение. В зетельском диалекте оно образуется с помощью суффикса -k. Единственный пример без суффикса k — a(i)mà (древняя атематическая форма индикатива), которая иногда всё ещё употребляется в повелительном значении. Типичное окончание 2-го лица множественного числа — -t, однако иногда говорят и с 241 -те! идите, работайте. Императивные формы, образованные от краткоосновных инфинитивов литовского языка, произносятся с удлинёнными гласными a, e: vėsk, mesk, kašk, rašk. В остальных случаях гласный -i, уже повсеместно выпавший после -k, сохраняется перед частицей -g (palaukig) или под ударением (gulki). Chr. S. Stang удалось записать гораздо больше и разнообразнее примеров с полупричастиями, чем их употребляется теперь в Зассецком говоре, например: žmogus numirė dirbdami, dirbdamą (-mõs, mos); berniukas nugrivo nug árklo jodami (jodamõs, jodamà). Автор записал очень много ценного материала о возвратных формах. Собрано много примеров с ударной возвратной частицей, а именно: настоящее время, 3-е лицо ед. ч. sėdasi, stojasi, randasi, stovisi; прошедшее время, все лица sėdáus, sėdáís, sėdomės, sėdotės, sėdosi, stojosi, radosi, laidost, gulėsi; будущее время, stosios, sėsios, rašis, laisis; повелительное наклонение stokis, stokitės, gulki, gulkitės, sėskis, sėskitės; сослагательное наклонение gulčapės, šešcapės, juokčapės, skuscčapės, stocapės; инфинитив stotis, sėstis, gultis, rastis, laistis. Что касается гласного окончания возвратных форм сослагательного наклонения, который Chr. S. Stang в своём описании повсюду обозначает знаком ė, следует добавить, что в Зассецком говоре он произносится по-разному: ė, iė, ię, i:. Помимо одного-двух уже упомянутых замечаний, автору можно поставить в упрёк некоторые непоследовательности в транскрипции (многие из них видны в приведённых выше примерах). Правда, часть этих расхождений объясняется значительной вариативностью живой литовской речи в Зиетеле. Другая их часть могла возникнуть не по вине автора, например, непоследовательное обозначение долготы в дифтонгах: ver.šis, vėr.su, но veršip (стр. 183) и т. д. Однако эти недостатки сравнительно несущественны и нисколько не умаляют ценности всей работы. Поскольку литовский говор Зиетелы доживает последние дни, люди с каждым годом всё больше забывают литовский язык, поэтому многие формы, записанные Chr. S. Stang, теперь уже невозможно услышать. В этом смысле работа Chr. S. Stang — своего рода памятник этому говору. Жаль лишь, что автор не приложил текстов, которых, можно полагать, записал немало. * * * Другая работа, более объёмная (всего 71 стр.), посвящена литовскому дзукскому говору окрестностей Жирмунай и Бастунай в Родунском районе Белорусской ССР. Её автор — Олаф Брох, известный в мире лингвистов как выдающийся фонетист, внесший большой вклад в славянскую филологию. Теперь работу этого ветерана науки, которому уже более 90 лет, получили и литовские языковеды10. В своём описании О. Брох использует материал, собранный им в 1895 году, когда весь этот край был значительно более литовским. Автор упоминает, что говорил по-литовски с крестьянами усадьбы Араднос (лит. Horodno), которые умели говорить также «по-простому», то есть по-белорусски, понимали по-русски и по-польски. Смешанно говорили жители близлежащей деревни Лапотишки. Литовскими были также деревни Грубены, Пуоджяй, Пяраднис и Занюны. Таким образом, замечания О. Броха очень ценны для изучения истории населения этого края. Например, аси- 10 O. Broch, Zum Litauischen südlich von Vilna. — „Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap“, Bind XIX, S. 1–71 (1958). 242 После посещения этого края спустя более чем 60 лет, то есть в 1957—1958 гг., уже видна иная картина. Правда, стариков, владеющих литовским языком, и сейчас можно встретить почти в каждой деревне Родуньского района. Компактно расположенные литовские деревни находятся между Родуней и деревней Падитвис (к югу), а несколько литовских деревень, уже начавших белорусизироваться, — между Родуней и деревней Плики (окрестности Жирмунай, к востоку). Плики также по-прежнему остаётся сплошь литовской деревней. Но за исключением этих окрестностей, повсюду уже преобладает белорусский язык, хотя жители часто считают себя поляками. Следует сказать, что О. Броха больше всего занимало описание взаимодействия литовского и белорусского языков с точки зрения фонетики.11 По этому вопросу он намеревался написать обширное исследование. Однако уже первые шаги исследования показали автору, что такая работа требует гораздо больше времени. Дальнейшей работе автора помешали война и политические перемены в этом крае. Автор, по его словам, не собирался публиковать собранные им материалы об этом говоре, если бы не поощрение и помощь Хр. Станга. Однако, несмотря на неполноту и фрагментарность собранного материала, а также встречающиеся ошибки, описание говора содержит много весьма ценных сведений. Прежде всего автор очень тщательно записал немало текстов этого говора (всего около 12 страниц), что придаёт описанию говора огромную ценность. Информантами были Йонас Кураускас (из Лапотишкес) и Викентас Юрчис (Jurczis; место жительства не указано). Тексты состоят из трёх народных сказок, двух песен и нескольких фрагментов разговорной речи. Поскольку автор уделял основное внимание фонетике говора, тексты транскрибированы с необычайной точностью, отмечены даже самые незначительные нюансы. Несколько чаще встречаются вариации в обозначении интонации. Однако многие сомнения и неясности снимаются благодаря очень тщательно подготовленным комментариям к текстам. После текстов приводятся важнейшие особенности словоизменения существительных и глаголов. Для говора не характерны ни архаичность форм, ни какие-либо более редкие словообразовательные средства. В нём значительно меньше тех любопытных особенностей, которые, например, встречаются в говорах Зиетела или Лаздунай. Представление о системе словоизменения говора можно составить по следующим наиболее характерным примерам, приведённым автором. Окончание дательного падежа единственного числа, как и в Зиетеле, употребляется без i̇ kraštu, svėčiu. Кроме того, в застывших именных сочетаниях с предлогами встречаются примеры старых окончаний: ik̇_ pačám vākari, ik̇_ abėdi. Слово vōgts употребляется с двумя корнями — vōg- и vūg-, формы родительного и дательного падежей единственного числа у которых совпадают: vōgo arba vūgo. Часто гласный окончания местного падежа множественного числа произносится твёрдо, без палатализации: katėsè, širdzìsè, seserosè, geruosè, gerosà.12 К ударению в дательном падеже множественного числа следует относиться критически: arklām, svėcām, vogām, vagām, su’nām наряду с su’nām, поскольку, например, в Плики и около Пелесы чаще слышно arklām, svėcām. 11 Ср. O. Broch, Über einen weißrussischen Dialekt aus der Gegend südlich von Vilna. — „Zeitschr. f. sl. Phil.“, Bd. XXVI, S. 1—46. 12 Транскрипция этих примеров, которой пользуется автор, отличается от нашей. Автор повсеместно обозначает мягкость согласных перед гласными, в том числе и перед гласными переднего ряда. Знак æ в его транскрипции в данном случае соответствует нашему a; ср. формы, записанные во время экспедиции Института литовского языка и литературы: rūguosà, žeirosa (в золе). 243 Древнее окончание имён с основой на согласный сохранилось в родительном падеже единственного числа и в именительном падеже множественного числа некоторых существительных: dukterės, akmenės, piemenės (наряду с akmenė, piemenė), seserės, šunės, dukteres, seseres, šunes. Двойственные формы встречаются редко: du kraštu, bet dvi dukteres. Склонение прилагательных почти такое же, как и в других говорах, за исключением творительного падежа единственного числа, где вместо окончания -u иногда встречается -um, например: gerum, gerim, наряду с saldù, didelù. Родительный падеж единственного числа личных местоимений отличается от винительного падежа акцентом: nuk, tavī, savī и manī, tavì, savì, а дательный падеж множественного числа отличается от творительного преимущественно местом ударения: mūmi, jūmi и mumì(m), jumì(m). Окончание творительного падежа единственного числа указательных, а отчасти и вопросительных и относительных местоимений — в мужском роде -uom: tuom, jitiom, juom, huom, а в женском роде -uoi: tuoi, jitiuoi, juoi. Очень часто встречаются сокращённые формы родительного падежа единственного числа притяжательных местоимений: mā, tā, sā наряду с māno, tāvo, sāvo. Числительные мало отличаются от числительных в других говорах. Для говора характерны наречные формы местного падежа числительных: penkuose, septiņuose, aštuoniuose, dešimcet, vienuolikos, dvi-likoi. Они употребляются, как замечает автор, в значении именительного падежа как самостоятельно, так и в сочетании с существительными, например: penkuose žmonių. Глагол также обладает некоторыми архаическими особенностями. В отличие от литературного литовского языка образуется сослагательное наклонение: suktāu, suktum либо suktai, suktū, verstāu, verstāi либо veršt, verstūm, verstūt, mi·lbūt либо mi·lb·tūr¹³. Зафиксированы следующие формы атематических и контаминированных глаголов: jėdmi, liekmi, liekmi, liekma, miegmù, miegmì, niēšt. Внимание привлекает глагол sēc, который автор предположительно считает инфинитивом, возникшим в его записях вследствие орфографической ошибки вместо sėdėti (произносится sėdėc). Однако употребление этого слова показывает, что это форма 3-го лица настоящего времени, возникшая, вероятно, в результате сокращения слова sėdzi. Примеров употребления sēc в этом значении в районах Родуне̇, Вороново и Юратишки немало: ānas sėdės ir sēc prie langēlo (д. Пликис); an kèlmo sēc ir lāuka (д. Падитвис); Ānas sėdàs ir sēc ir nė sù kuoj nēi.tarija (Лазуны). Приводится много примеров инфинитива, употребляемого с окончанием er: dži·ce, jėsce, dzi·gce, aukce, bėkce, likce, mī·kce. Как уже отмечалось, О. Broch уделяет особенно много внимания фонетике говора. Он описывает каждый звук говора, кратко характеризует его и показывает его варианты, нередко затрагивая даже образование фонем с физиологической точки зрения. Таким образом, в этом отношении описание О. Broch литовского дзукского говора восточной части Родунского района полезно не только диалектологам, но и всем, кто интересуется фонетикой литовского языка. Здесь же автор приводит немало примеров вокализма и консонантизма, по которым можно определить место описываемого говора в системе литовских говоров. Литовские литературные звуки ą, ę в говоре перешли в u’, i’: krāštu, kāti, žū’sis, ti·šù, tu·soū, gri·žù, а смешанные дифтонги am, en сохранились: žvāngęs, pāšraṅgou, vānc. ¹³ Нельзя согласиться с автором в том, что ē после твёрдого l полностью затемняется до ō. Насколько известно, в этом говоре ē после l переходит только в гласный среднего ряда e: kalbēk, ci·lēk (Пликис). 244 Дифтонги au с циркумфлексным ударением (а также безударные) в говоре переходят в ou: roudóna, poũkštė, groũsmas gradžou. Начальному e в словах других говоров в этом говоре соответствуют au: ágłb, ãžeras, alkū’nė, arãlis, akė̃s, ãina. Твёрдый i (транскрибируемый как ł) в говоре встречается вместо u в приставках nbł-, žbł-, sbł (nbłvedė, žbłman’, žbłspirė, sbłsmušė), вместо ė, следующего за l (in žolb’s, dairgėlb’s, dukrãlb’s, mi’lól’c’), а также в словах славянского происхождения: šłubkas, mùslijo. Помимо согласного l, говор также отвердевает r: turù, nórus, rãtas (редкий), ragė̃. Автор отмечает, что в говоре происходит дзюкувание, то есть согласные t и d перед i и ie переходят в аффрикаты c, dz: nakės, ci’l’c’, širždžis, cieh, džiėdas. Однако перед вновь возникшим i’ такого перехода нет, например, štiedži (съел). О. Брох также уделяет значительное внимание ударению и интонации говора. Автор верно отмечает, что носители говора часто не различают в своей речи циркумфлексную и акутовую интонации, поскольку произносят ударный слог ровно, не повышая и не понижая голос. Бывают случаи, когда носители говора вместо акутовой интонации произносят циркумфлексную; поэтому даже в записях самого собирателя, то есть автора, сделанных в 1895 г., встречаются обозначения интонации, не совпадающие с lk.; кроме того, они различаются и у одних и тех же слов говора, например: viezdėk, gĩvas, džĩksta, parãijo, parãia, parãj, tõi, tõi, saldžói, Li tõi (с. 28—29), tõm, saldžõm, gerõm, gerõm (с. 26), žmogùm, su’nùm, su’nãm,su’nãm (с. 22—23), dukterim (с. 24). Помимо упомянутых колебаний ударения, в описании имеется немало и других несогласованностей транскрипции. Например, для передачи степени редукции безударного o автор использует несколько знаков: ɔe, oe, ə, ǝ: negalė́jǝ, pàłkǝ (с. 55), ãrkło (с. 20), наряду с ãrkło, pàłkǝ. Поэтому вполне естественно, что стремление автора зафиксировать все колебания живой речи и нюансы произношения (за что автора следует высоко ценить) привело его к сложной системе транскрипции, которая не всегда ясна и понятна нам. Таким образом, пользоваться этой работой следует осторожно и вдумчиво. Однако, несмотря на упомянутые и другие недостатки, работа О. Броха о говоре южных дзу́ков представляет собой значительный и ценный вклад в литовскую диалектологию. НОВЫЕ ТРУДЫ О ЛИТОВСКИХ ГОВОРАХ А. Ю. ВИДУГИРИС Резюме В данной информации дается обзор двух работ известных норвежских языковедов профессоров, академиков О. Броха и Х. С. Станга о говорах литовского языка. Во-первых, дается характеристика статьи Х. С. Станга „Die litauische Mundart von Zasėčiai im Gebiet von Wilna“, напечатанной в языковедческом норвежском журнале „Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap“, т. XVIII, стр. 171-201. В настоящее время упомянутая местность входит в состав Дятловского (Зетельского) района, Гродненской обл. Белорусской ССР. 245 Далее дается пересказ второй работы „Zum Litauischen südlich von Vilna“ О. Броха, напечатана там же т. XIX стр. 1—71, в которой описывается говор южных литовцев (дзуков), проживающих в Радуньском районе Гродненской обл. Белорусской ССР. Так как в последнее время литовский язык в упомянутых местностях весьма заметно ассимилируется белорусским, описи этих говоров представляют большой интерес для литовской диалектологии и сравнительного языкознания.