Lazūnų tarmės tekstai

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, II LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ЛАЗУНСКИЕ1 ТЕКСТЫ ДИАЛЕКТА J. SENKUS Об основных особенностях диалекта см. статью «Некоторые особенности лазунского диалекта» (Труды Академии наук Литовской ССР, серия A, 1, 183–194, 1958). Предполагается позднее сообщить дополнительные и более обширные сведения или отдельные разъяснения. Кроме того, предполагается позднее подготовить к печати и другие тексты, записанные в 1958 г. Приводимые здесь тексты записаны в 1952–1955 гг. от следующих носителей диалекта (Юротишский район, Белорусская ССР): Виктории Аудзевичюте, род. в 1892 г., д. Дерваги (Диеверги, Герваги), Юзепы Буйко, род. в 1872 г., д. Лазуны, Антанинас Ярмалавичене, род. в 1856 г., д. Лазуны, Йонаса Кемейшиса, род. в 1912 г., д. Уосиагири, Марии Мацейкене, род. в 1870 г., д. Йоскуны (Яскуны, Яскевичи), Юзика Лабочюса, род. в 1884 г., д. Валдзики, Марии Варнелене, род. в 1889 г., д. Пасали (Пасалио), Йонаса Варнелиса (Варнеле, Варанюка), род. в 1902 г., д. Пасали. Тексты записали А. Лайгонайте, Й. Паулаускас и автор этих строк. Последнему пришлось подготовить их к печати, устранив некоторые разночтения, неясности... Часть разночтений, особенно обусловленных самим диалектом, пришлось оставить. Также приложен словарик редких слов и славянских заимствований. В приводимых здесь текстах для фонетической транскрипции использованы лишь некоторые необходимые знаки, отличные от букв литературного языка, например: b̥, t̥, l̥, ȧ; ė (долгие, не изменяемые). Тексты предназначены прежде всего для иллюстрации морфологии, синтаксиса и лексики диалекта. В определенном отношении они важны и для фонетики диалекта. Кроме того, эти тексты значимы и в некоторых других отношениях, например фольклорном, историческом и этнографическом. Как видно из этих текстов и упомянутой статьи, диалект Лазунов и соседних деревень относится к дзукскому пунининкскому диалекту. Обе фонетические особенности достаточно ярко выражены, хотя, разумеется, встречаются закономерные и незакономерные исключения. Фонетический строй речи одних носителей диалекта более искажен и нарушен, других — менее, однако в речи всех уже очень заметно влияние белорусского и польского языков. Это 1 Местные жители произносят Lazūnai, Lazūnus (Lazūnān, Lazūnus). Некоторые полагают, что по-литовски следовало бы писать Lazūnai (ср. произношение laza вместо литовского lazda), однако, пока этимология данного топонима окончательно не выяснена, здесь пишется Lazūnai. Ср. упомянутую выше статью и P. Arumaa, Litauische mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend, Dorpat, 1930. 215 Это наглядно видно и в словаре. Для истории литовского языка и диалектологии наиболее ценный материал дает морфология диалекта — особенно следует отметить сохранившиеся формы четырех местных падежей и повелительного наклонения. Некоторые из них важны и для сравнительного языкознания. Из приводимых здесь текстов, возможно, наиболее ценны записи от носителей диалекта деревень Пасали и Дерваги: ведь среди всех упомянутых выше деревень эти, пожалуй, наиболее литовские, хотя и здесь лучше знают литовский или говорят на нем только пожилые люди. «Лазунским диалектом» и «текстами лазунского диалекта» мы здесь называем их по традиции. В упомянутых деревнях, от жителей которых записаны приводимые здесь тексты, повседневный и официальный язык — белорусский. Кроме того, многие жители этих деревень знают также польский или русский языки, однако значительная часть этих жителей считает себя литовцами, а некоторые — поляками. Почти все они местные. Следует отметить, что некоторые местные жители, не знающие литовского языка, называют его языком «жагунов» и «жагунска», как бы насмехаясь над ним и принижая его. Как уже отмечалось, в приводимых здесь текстах встречается немало разночтений, особенно фонетических. Они возникли главным образом потому, что: 1) речь самих носителей диалекта и рассказчиков отличается этим (нередко один и тот же человек произносит одно и то же по-разному); 2) тексты записывали разные люди (собиратели), а известно, что в таком случае всегда возникают различия. Отчасти то же можно сказать и о текстах, записанных на магнитофон. При подготовке текстов к печати стремились устранить лишь наиболее крупные и явные разночтения, например смягчение некоторых согласных, однако и это делалось осторожно, чаще всего лишь после консультаций с носителями диалекта из этих мест, ныне живущими в Вильнюсе, например с Й. Мацейкой из д. Лазуны и Й. Петраускасом из д. Даунора (Даурони). * * * Было три брата: двое умных, третий дурак. Этот дурак взял серп и пошел; по полям ходил, дошел — и нашел целый воз денег. И пришел домой, похвастался умным братьям: «Вот, нашел целый воз денег». Братья говорят: «Завтра, как стемнеет, поедем». Запрягли лошадь и поехали к батюшке, поставили его у ворот наготове, а те отправились в поле. А ему сказали: «Когда батюшка пойдет, тогда свистни». Батюшка идет, как обычно, к воротам. Когда батюшка у ворот, он тут же огрел батюшку по голове. Батюшка и уснул. Он пришел к братьям-умникам в поле и говорит: «Батюшке я свистнул». Тогда они спрашивают: «Что ты наделал?» С деньгами привезли домой. Выкопали яму во дворе и закопали батюшку. Батюшка ищет его день, другой — нет батюшки. Тогда батюшка созвал своих соседей и устроил поминки по батюшке — пить и есть. А умные сидят за столом, пьют и едят. А дурак, сидя на печи, говорит: «Когда пить и есть, так есть с кем, а как свистнуть — так некому». Батюшка прислушивается, что говорит дурак. Дурака спрашивают: «А где батюшка?» Дурак говорит: «Во дворе закопан». Тогда умники встали из-за стола, быстро откопали батюшку, забили осла и закопали его на том месте. Тогда дурака взяли и повели в тот двор- 216 Там, где была выкопана бочка. Дурак взял грабли и начал закапывать бочку. Копает — докопал. Дождался рогов. Спрашивает: «А вы, бочка, с рогами?» Те говорят: «Копай, докопаешь». Докопал до могилы. Спрашивает: «А вы, бочка, с могилами?» Те говорят: «Копай!» Копает. Докопал до бороды. «Это наша бочка с бородой?» Он схватил козла за рога, вытащил из ямы и бросил ему под ноги. Тогда те сказали: «Как был дураком, так и останешься». * * * Был старый человек, и умерла его жена. Он взял молодую жену. Но та молодая вышла не за деда, а за его богатство. Ну, тогда всё пошло наперекосяк. И этот дед спрашивает: «Что с тобой, чего ты лежишь?» А она говорит: «Я совсем не могу. Соседка приходила и сказала мне, чтобы ты прошёл двенадцать километров и купил горшочек мёда. Но нужно одеться в тулуп, повязать платок и надеть валенки, и взять палку, и пройти двенадцать километров». А на улице была жара. Ну, дед оделся и пошёл. Принёс дюли с мёдом. Спрашивает: «Что ты делаешь?» Она попробовала. Тогда он говорит: «Пользы не будет — травы нельзя пробовать». Она съела те дюли с мёдом. И всё так же не поправлялась. Тогда дед говорит: «Ну, ты совсем больная». Она говорит: «Соседка приходила и сказала, чтобы ты надел валенки, обвязался тулупом и платком и пошёл к соседу погонять собаку, чтобы она поправилась». Он гонял эту собаку по полям, собака устала и вернулась домой. Он погнал её, загнал в повозку, как только она замолчала, собака и поправилась. Он принёс её и спрашивает, что с ней делать. Она говорит: «Цыганам тоже нужно торговать». Тогда он поставил её и начал торговать. Торговали — уже готово. Тогда он говорит: «Попробуй!» Она ответила: «Нельзя пробовать лекарство, ты же сказал». Тогда он рассудительно взвесил, взял в руки кудель и пояс, чтобы как следует её привести в порядок, и до сих пор здоров. Записал J. Senkus со слов J. Labočius в 1952 г. Была бабушка, и было три внучки. Дед не хотел, чтобы дети выросли. Он взял саночки, посадил на них детей. Наступил сильный мороз, много снега. Ветер. И повёз он детей на санках. Вот он их довезёт и заморозит. Идёт волк. «Стой, дед! Куда ты везёшь детей?» — «Моя бабушка не хочет, чтобы они были». Волк как даст деду по лбу — дед и повалился. И убил волк деда. Детей он посадил на санки и говорит: «Поедем. Где ваши дома?» Дети сказали, что их дома там и там. Волк тащит санки; дети сидят. Привёз их домой. Спрашивает бабушку: «Чьи дети?» — «Наши». — «А где их мама?» — «Мама умерла: сироты — нет ни мамы, ни отца». Волк сказал бабушке: «Что ты дашь мне за детей, иначе приду и тебя съем». Она ответила: «Буду их растить». Тогда волк сел. Бабушка принесла сала, картошки. Волк посадил детей на колени и дал им пить. Выпил картошку, съел сало и тогда сказал бабушке: «Вот, растишь их, а я тебя съем». Ну и ушёл волк от бабушки. Дети остались. Прошло два дня, приходит волк проведать. Бабушка вырастила девочек и выдала замуж. И я тоже была на свадьбе, пила вино, мёд, а угощений не было. 15. Kalbotyros klausimai II. 217 Был у старушки один сын. Он дедушку обманул. Не хотел, чтобы тот был на свете. Пришёл еврей под окно и говорит: «Что ты мне продашь?» Он ответил: «У меня есть подушки». Еврей пришёл покупать и спрашивает: «Где твои подушки?» Сын сказал: «На печи». Еврей спросил: «Что тебе дать за подушки?» А сын ответил: «Что дашь, то и хорошо; дашь сотню — бери». Хитрый еврей достал двести и дал, а дед лежал на печи. Еврей нашёл своего шушпана и сказал деду: «Ну-ка, слезай с печи!» Дед спустился. Еврей запряг его, связал и повёл к повозке, посадил и отвёз домой. Дед сказал еврею: «Поедем в Вильнюс». Приехали в Вильнюс, он пошёл и записал на еврея все свои поля и дома — и всё, что записал. Еврей приехал домой и отправился к сыну — выгонять его из дома. Тот сын оглядывается — вот, его выгоняют из дома! Начал действовать: «Что ты сделал?» — «Я это сделал, а ты меня продал». Стал просить деда поцеловать руки, чтобы тот хоть немного ему оставил. Еврей сказал, что не надо, и не стал просить деда. Были кот и заяц. И пошли они вдвоём на свадьбу. Музыканты предложили зайцу потанцевать, а кот стоит и только мурлычет: «Вур-вур-вур». И урчит. Заяц подбежал к коту: «Что мы будем танцевать?» Кот сказал: «Что хочешь». — «Будем танцевать англез». Заяц пошёл с котом танцевать. Заяц ловкий, а кот не такой. Как кот даст зайцу по лбу. Заяц упал и растянулся на земле. Ну, заяц уже совсем пропал. Кот начал действовать. Заяц вскочил и убежал. — «Раз ты меня бьёшь, — сказал он, — так танцуй один». Была девушка, и у неё был ребёнок. А они были распутными. Он стал ей говорить: «Я возьму тебя». А потом взял каких-то трав и закопал ту девушку. Она стала просить своего отца: «Папочка, откопай меня, ведь закопали меня без креста». Откопал, а она жива. И она стала говорить, что мир будет очень большим, но глупцов будет много. «В этом мире не будет хорошо, потому что этот мир глуп, а тот, где меня похоронили, сам себя похоронит». Он пришёл домой и лёг спать. И больше не просыпался. Она сказала своему отцу: «Вот, он не проснётся, потому что он был негодным, а я честная, справедливая девушка». Он лежал три года, а на четвёртый год проснулся на день. Та девушка ушла по свету. И из-за той девушки стало хуже, и много народа похоронили. Жила старая бабушка. Посадила курицу и высидела цыплят. Сидит она у камешка и говорит: «Что же нам делать, как я вас выращу: у меня нет ни зерна, ни сена, ни хлеба, одна вода». А цыплята ей отвечают: «Вот, мамочка, не беспокойся: я всех выведу и всех выращу, у меня есть всё — и хлеб, и зерно, а воды у меня нет». А другие цыплята отвечают: «Вот, мы не будем пить воду, мы будем пить молоко, у нас есть коровки, мы их будем пасти, и я всех вас выращу». Подросли, подросли те цыплята, и когда они стали яйца нести, дед их нёс, добавлял, толок и жарил. Такая богатая бабушка встала за 218 Цыпляток — не знала, куда девать свои богатства. Грошей набирала полные карманы, а как наступала ночь, все эти гроши пропадали. Как бабка принялась жаловаться, так и обезумела. Та дурная была два года, а на третий год бабка умерла. Эти цыплятки отправились по свету странствовать. Что поймали — то моё, а что не поймали — того не было. Что бы ты ни захотел, всё бы добыл. Соседки спорили друг с другом. Одна говорит: «Дай Бог тебе двоих детей». И Бог дал. Тогда она сказала: «Пока буду жива, ни за что не откажусь». Была свадьба, и за стол сели гости. А там был такой колдун. Не дают ему водки. Он говорит: «Как вы сидите, так и взлетите живыми». Он вышел за дверь и встал. И превратил всех — и девушек, и парней. Все они обратились в деревья, а невеста спряталась в подвале, с цветком, с венком. Старики-родители принялись плакать — что же будет? Они посадили этого колдуна, принялись его лечить. Другие девушки и парни не вернулись, а он говорит: «Вылезай из подвала!» Она вылезла, а свадьба исчезла. Один человек девять лет был волком. На девятый год пришёл домой и полез через изгородь. И такой пояс у него порвался, и он стал человеком. Вся шерсть слезла, только один хвост остался. Он ещё несколько лет был маленьким и умер с хвостом. Толку, толку пелари; мама варит кашу — в маскицканском горшочке вкусную кашу. Этому дала, этому дала, этому не дала. Тут холмик, тут клад, вкусная водица. Записали со слов А. Ярмалавичене в 1952 г. А. Лайгонайте и Й. Сенкус. Майская птичка, пташечка, не сиди на дубе — налетит на тебя 2 ястребок, ощиплет твои перья, разгонит наших ребятишек. Пойду погуляю, пойду повеселюсь: теперь мой черёд, теперь моя воля — у своей матушки, у своего батюшки. Кумушки, соседушки, не заглядывайте в окошечко — заглядывайте в щёлочку: какая у меня подружка красивая, как мак в саду, как розочка в огороде. 2 твой < твой < тебя 219 * * * — Цыко, рысико, как месяц плывёт. Чего ты, девица, так высоко скачешь? — Пока мне не скакать, пока мне не петь — собиралась отдать отцу за жениха. Записали со слов М. Мацейкене в 1952 г. А. Лайгонайте и Й. Сенкус. Идёт и идёт из одной деревни в другую, и, проходя повсюду, Асилкас рассуждает: «Сами люди себе господа. Вот, всё божье — для людей, и запасов [хватит]». И была у него такая присказка: «Ешь хлеб и давай людям; ешь хлеб, но людей не губи». Асилкас начал учить, что люди должны жить дружно и чтобы всем было хорошо. И пошла эта весть по всему свету. Испугались паны и велели схватить этого Асилка. Долго они его искали, но никак не могли найти. Вот эти семь братьев захотели стать панами. Сговорились, как его выдать, и паны сочли этих разбойников братьями. Кланяются и дают им поместья, много денег и всякого добра. Разбойники стали подговаривать людей выдать этого Асилка. Паны собрали москалей и напали на Асилка. Асилкас ничего не знал и спал. Тут москали напали на него. Связали его по рукам и верёвками и повели к пану. Собралось много людей, им было жалко Асилка, но ничего они не могли поделать. Москали ведут Асилка в поместье, а люди тянутся за ними. Опустив головы, бабы причитают, бранятся и кидаются камнями и палками. Тут собрались паны, стали вокруг него и ходили вокруг, словно волки. Вот, поймали Асилка, смеются, кричат, потирают руки и придумывают, какую кару назначить. Один говорит: «С живого кожу содрать», а другой говорит: «Повесить за язык, чтобы весь свет узнал». Пока они спорили и не могли придумать кару, Асилкас испугался, дёрнул верёвки и сказал людям, чтобы они схватили чертей-панов, тогда людям не будет беды. Так сказал Асилкас и исчез — только от него, из этой вещи, выскочил мячик на землю. Испугались паны и задрожали, а Асилкас, говорят, гулял по свету. Записал со слов Й. Буики3 в 1952 г. Й. Сенкус. В лес идёт, домой несёт, под мышку прячет (загадка: они идут в лес, несут домой, прячут под мышкой). Подметает, выметает, у угла стоит (метла). Посреди двора кишка орёт (шприц). Полон двор овечек, один баран блеет (в церкви людей много, а один священник поёт). В углу одежда, не говори, что рога (у курицы под насестом). Посреди двора жуки жужжат (скворцы кричат, когда мороз). 3 Текст важен для сравнения: тот же, но более полный текст из её рассказа записан П. Арумаа; см. P. Arumaa, Litauische mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend, 38-40, Dorpat, 1930. 220 В комнате — длинная, а коса торчит (морковь). Панночка кудрявая, красивая, румяная: как на неё посмотришь — слёзы льются, плакать хочется (луковица). Панич двадцать каптанов обегает (капуста). Я могу поклясться, что здесь тысяча (мак). Четыре штыка, два пятака, сапожное самохо́дное (корова). За оградой — трам-тарарам (язык). Один говорит: «Свети, боже», другой говорит: «Не свети, боже», третий говорит: «И днём, и ночью — глаза протирает». «Кудрявая, масляная — весь свет покрывает (иголка).» Все у ямы с лопатами (с ложками у миски). Зимой и летом одного цвета (ель). Кругленький кусочек (печь). Записали в 1952 г. со слов М. Варнелене А. Лайгонайте и Ю. Паулаускас. Уходи, жизнь моя, уходи, милый мой, тяжело быть, тяжело жить на свете; видно, больше мы уже не встретимся, видно, уже и не будет. Нет ни братца, нет ни сестрицы: не к кому прислониться, не к кому прислониться, кроме родных. Будь родные, я бы с ними поговорила, я бы с ними побеседовала: рассказала бы я о своих горестях. Прошли мои денёчки, прошли мои молодые годочки. Не было у меня здоровья, никогда я не была здоровой, видно, уже не дождусь. Так я не хочу молодых дней, но если придёт моя маменька и возьмёт меня к себе, ведь мне грустно. О ты, сыночек мой, мой малыш, я хотела тебя вырастить, чтобы ты коров пас, чтобы подрос побольше, чтобы ты мне хлебушка заработал, меня, старушку, кормил, чтобы ты меня слушался, и я радовалась бы за тебя. Доченька моя, как бы ты подросла, пряла бы кудель, ткала на станке, складывала бы полотнища, и я бы тебя нарядила к жениху. Посадим картошку, потом выкопаем, потом будем копать, поедем за покупками, а потом будем есть. Лён помнём, потом разложим, потом спрядём, потом соткём, потом отбелим, тогда сошьём рубашки, а мальчикам — штанишки, а девочкам — платьица и рубашечки, и нарядим их к свадьбе. Коров пасут, чтобы дать молочка, и всё это надо отдать и дедушке, и маме. Вот такая у нас жизнь, вот такое у нас житьё. Я сама микуте̇, мой сын тутуте̇. И в бочке сидела, пёстрые перья складывала. Я те перья тётушке, тётушка мне куколку. Я ту куколку в речку, 221 мне подарила речка рыбёшек. Я тех рыбёшек подстрелила, стрелок напился и намочился, и трёх королей увидел — обмоченных и обгадившихся. * * * Уже с юности иду, мать свою поминаю. Чужую мать поминать не хочется, а родную отца поминаю. На новые ноги становлюсь и в новые одежды. Чужие меня обманули, а мне, молодой, надо слушаться. * * * Ой, парни нынче хитрые: девчат рано соблазняют, а потом берут и забывают. Торопят молодые дни, нигде я тогда не бываю честной, нигде не нахожу пристанища: не принимают ни парни, ни девушки, и нету семьи. Руки закидывает, и руки опускает, жизнь укорачивает. * * * — Дуу, дуу, дуу — куда пойдёшь? — Косить серпом, сено косить. — А что ты этим сеном будешь делать? — Коров кормить, деток растить и воспитывать, чтобы они росли и чтобы меня старую почитали. * * * Рожь растёт, потом колосится, затем наливается, а после созревает. Тогда жнём, потом везём снопы, затем молотим, мешочки наполняем, а потом мелем и печём хлеб. Записали со слов В. Аудзевичюте в 1952 г. А. Лайгонайте и Й. Паулаускас. Весной ему нужны плуги, бороны; он чинит телеги, везёт в кузницу, всё готовит. Потом работает — вырубает поросль, расчищает, это называется «ваде̄лас». Потом выходит в поле, расчищает участок, перекрестившись (перекрещивается) прежде, осматривает коней и просит у Бога, чтобы Бог дал хорошо работать, чтобы Бог дал урожай. Потом приходит уже это время, когда возят навоз; осматривает телегу и нуждается в ней с бочками, везёт в поле. Потом сажают картошку, ячмень, пшеницу. Вот и приходит сенокос, нужны косы. Нет кос, так едут в Ю(в)йоны, покупают косу. Потом выходит на луг, насаживает эту косу на косовище, рукоять чинит и отбивает косу, берёт бабку в сумку и идёт на луг косить. Потом, как постоит дня два или три, нужны грабли; в телеге осматривает лошадь и едет на луг, готовит косы, наточенные, сгребает, переворачивает копны, складывает копны. Потом уже наступает вечерняя пора. Нужны для бочек серпы; отвозит в кузницу, там выправляют или берёт и делает новые серпы. Потом эти серпы хорошо готовит, чтобы не было никаких остановок. Когда выходит жать, бывает, за день выжинает около трёх с половиной десятин, всяко бывает. Потом ставит в суслоны и, когда сухие риги, свозит в гумно. Потом приходит уже осень, нужны цепы; подготавливает эти цепки, которые у цепов, сушит 222 и цепами молотили. Или отвозили на мельницу, где мололи, Юон привозил, сеял, молол на мельнице и зерно. Но большинство не молотило на мельнице, а молотило цепами. Люди уже, можно сказать, очень плохо жили, земли у них было мало, поэтому большинство молотило вручную. Это было много лет назад, когда были шведы, а я уже хорошо не помню, кто они и откуда. Слышала, это рассказывали старые люди. Были такие шведы. Ходили по селам, и люди приходили. Не только они приходили, но и бабам отрезали косы. Тогда из-за этого отец их и высмеивал. Они дали им такие бродни, ну и из-за этих бродней они начали бродяжничать. Тогда они стали ночевать у лошадей. К головам лошадей не поворачивались, а поворачивались к хвостам; бывало, по двое, по трое ночевали у одной лошади. Они начали пропадать, и все пропали. И потом где-то за Слободой, у холмов, была их могила, там их похоронили и положили на них талеры. Пришли такие люди, начали выкапывать. И сказали: «Не трогайте вы эти могилы — нельзя: где ты не положил, там и не трогай». И никто ничего не тронул. Уже много лет прошло с тех пор, как старики когда-то обо всем этом рассказывали. Когда приближалось Рождество, к Рождеству собиралась вся семья, уже и на сочельник. Приносили из сарая охапку сена, клали на стол и разбрасывали сено по столу, накрывали скатертью, потом клали облатки на стол, и мать или тетя разламывала эти облатки, всем все раздавала всей своей семье, сколько было в избе, и они говорили, чтобы Бог дал дождаться всем следующего Рождества, чтобы все были здоровы и живы, и чтобы все было хорошо. Потом приносили и ставили на стол хлеб, там пшеничный, клали грибы, селедку. Если селедки не было, то обходились и без нее. Каша из ячневой крупы называлась панцокас. Потом все это ставили на стол, рассаживались и уже ели. Съедали все начисто. Теперь уже ставили маковники. Все вместе читали молитвы и просили Бога, чтобы отец дал всем здоровье и всяческие блага, и себе, и скотине. Потом брали то сено. Не все, но большинство тянули это сено. Делали одно покороче, а все остальные одинаковыми, и потом тому, кому выпадет короткое, говорили, что этот человек — мужчина или женщина — умрет. Вот так было и в моем рассказе. В Лазунах был священник, Петкевич, кажется, точно не могу сказать, кажется, Петкевич. Ему было тридцать шесть лет, и он умер. И вот когда все вытянули сено, он вытянул этот короткий конец. Он сказал всем: «Я теперь скоро умру — вот вспомните мои слова». Он пробыл полтора месяца и умер. Поехали в Валдзикай — отвезли его в больницу. Он побыл там и приехал домой, лег спать. А рассказывал, как его в больнице лечили (больница была очень большая или что-то в этом роде, не знаю), и у него выползла из постели оттуда, где он сидел, вошь, заползла на него, и он очень испугался. Потом от испуга у него случился удар, и он умер. Вот так. 223 Девушки, когда уже вечерело, тогда они начинали гадать: одна делала, а другая стояла, слушала, в какую сторону, с палочкой, — сколько не было прочитано. Если начинала стучать (?), то пойдет за парнем, а если брала палочку подлиннее, то пойдет за вдовцом. Вот так. Ну и садились уже на этот самый кочергой и ехали туда — волочили между ног кочергу. И ехали туда, где опаливали поросенка, ставили кочергу на землю и слушали, с какой стороны собака лает: туда, говорили, мы пойдем за женихом. Жила одна девушка у матери. Ну и пошла она на вечеринку, и парни стали ее приглашать танцевать. Но она уже не очень хорошо танцевала. Парни спрашивают ее: «Почему ты так плохо танцуешь?» Она сказала: «Я нездорова — мне очень плохо». «А что с тобой?» — спросил Пакаускас. «И сама не знаю. Как-то, — говорит, — нездоровится». «Ну так почему ты не идешь к доктору?» «Да, — говорит, — надо бы сходить к доктору». Пошла к доктору и говорит доктору: «Я, — говорит, — больна». «А что с тобой?» — спрашивает. «И сама не знаю». Говорит: «Я ходила на эту вечеринку, — говорит, — там парни меня так измучили, что теперь, — говорит, — я вся больная, нет у меня здоровья». Моя бабушка когда-то была на свадьбе, приехала сватов принимать. Когда сватов принимали, собрались ехать, привезли невесту из другой деревни, уже надели фату, а на голову положили венок. К венку были прикреплены украшения, и ее ввели. Вели ее два парня, один с одной стороны взял под мышку, другой с другой стороны взял под мышку, повели ее в избу. А музыканты шли за ними, играли, а она кланялась. Обошла вокруг стола и начала плакать. А жених стоит в избе и смотрит со стороны. Тогда бабушка сказала: «Что же ты не кланяешься? И ты приклонись на одно колено и тоже начни плакать». Не зная ничего, та приклонилась на колено. А он сказал: «Ты ничего не знаешь о том, почему она плачет. Она от радости плачет». Когда-то старики рассказывали, как не было плугов, а были сохи, ими пахали. Шли в лес, срубали березу или осину, выбирали кривую. Потом брали ее, обтесывали, сушили — это называлось рогачом. Потом прибивали к ней железные рога, делали ярмо для теленка и надевали на шею. Теперь, когда пахали лошадьми, управляли вожжами, а телятам вожжей не было. Брали ярмо и только прицепляли. Когда они доходили до конца борозды, поворачивались сами. Борозду они проходили до конца. Один теленок был красный, другой пегий. И говорили: «Завернись!» — тому, что слева, или тому, что справа. Теленок уже знал. Бывало, одному скажешь: «Справа», другому — «Слева», они поворачивались и шли, ничего больше не требовалось. Вот так их запрягали. Ну и за день, выйдя в поле, они изрядно пахали. Тогда, рассказывали старые люди, больше пахали телятами, чем лошадьми. Вот так. 224 Лен выдергивали, обмолачивали его семена, провеивали, головки складывали в бочку сушить, а стебли — для них устраивали большие сушильные жерди, высотой метра три, — раскладывали на этих жердях, и они сохли. Если шел дождь, то сушильное место устраивали и под сараем. Потом лен обрывали, замачивали, чтобы мочало было хорошее, чтобы меньше отбеливать. Лен мяли в мяльне. Тогда уже протапливали мяльню, топили ее; бывало, ставили пять, четыре, а в мяльне побольше — и шесть мяльных скамей. За день, бывало, наминали пятнадцать куделей; доходило до двадцати куделей, если мяльня была побольше. Лен пряли около Рождества. От Рождества до Нового года никаких работ не делали. Рассказывали когда-то так. Ткали нити. Ставили станы в избе; они занимали много места, чтобы, когда вытянут и соткут ткань, к Пасхе, пока не выйдешь на улицу, эти станы уже были убраны. А полотна брали весной, уже в мае, когда становится тепло, дни длинные, уже роса, тогда брали эти ткани, складывали, мочили, затем все ткани, а ткани с золой обливали золой, посыпали щелоком и оставляли так на день или два. Потом снова брали эти полотна, тогда они подсыхали, когда весной уже была роса, тепло, дни длинные и солнечные, потом расстилали их на росе. Так они лежали два-три дня, относили в баню, замачивали и снова. Так продолжалось целую неделю — две, и отбеливали. Если было две недели, а то и две с половиной, то хорошо отбеливали, как бумагу; а если ткань была плотная, то приходилось три недели вымачивать, а то и больше. Бывали ярмарки, и большие они были во все праздники. Тогда был Марчин, потом Новый год, потом рабнучи, после рабнучей — шашчины, девятины и Петр. Лошади были дешевле на Марчин и в эти праздники. Старые люди рассказывали: поедешь в Юйон — говорит, купил кобылку, привел за горшок груш. Если она перезимует, то ее уже называют перезимовкой. Мой отец ездил в Юйон. Возил лен продавать, ночью. Ну и настала очень сильная темнота, и начал греметь гром. Гремел гром и сверкали молнии. Ну и стали подъезжать люди к знакомым. Подъехал он к своему и стал стучать в окно. «Алеся, Алеся, открой дверь, отопрись!» «Кто это — ты, Сташка?» «Я». «Так ты знаешь, — говорит, — Сташка, я теперь уже вещи не найду». «Да почему ты, — говорит, — так испугался, кто ты — маленький или кто?» Говорит: «Я не маленький — ничего, но, — говорит, — очень боюсь: бабы, — говорит, — дома нет, только я один, поэтому, — говорит, — весь дрожу, как осина, и нигде не могу найти вещи. Надо бы, — говорит, — зажечь огонь, да, — говорит, — боюсь, и нигде не нахожу спичек». Он говорит: «Кто же ты такой...» 225 «…человек», — сказал он. Ну, так он говорит: «Стояли, — говорит, — телеги у повозок и экипажей, но это, — говорит, — я очень уж сильно соблазнился». Были когда-то дядя Антосий и Дзоридор. Они оба очень хорошо умели рассказывать такие сказки. Когда соберутся, начнут рассказывать эти сказки, так целыми ночами сидели и не хотели расходиться. Они оба очень хорошо умели. Был дедушка. Так вот, только по-литовски разговаривали. Между собой мы все говорили только по-литовски. То, бывало, куда-нибудь в гости пойдёшь, или по делам, или куда-то зайдёшь — в кузницу, бывало, на мельницу или в гумно, — то всегда, как соберёмся все, так обо всём говорили по-литовски, бывало. В Лазунах была мельница. Муку мололи — всё делали. Думаю, уже прошло столько лет, уже пятнадцать с лишним, как дедушки нет, умер. Ну, тогда, сказал бы, не задумывались, потому что такой человек, как теперь, ничего в голове не держит, а тогда мы умели всякие песни, сказки умели рассказывать. Ну а теперь проходит какое-то время. Теперь хорошо говорят, брат с женой хорошо говорят, она говорит по-литовски очень хорошо, а эти молодые совсем не говорят. Старики ещё хорошо говорят. Теперь, если поедешь в Вальдзики, там все старики говорят по-литовски. В Титкунах есть, в Лазунах, в Удгудянах есть теперь, в Итренах — по всем этим деревням. А вот в Бокштах уже нет литовского, все говорят по-русски. Там собираются все старики, разговаривают, и по-литовски тоже — старики. Когда приходит осень, готовят дрова. Когда после Рождества выпадет снег, тогда уже готовишь лошадей, сбрую, седёлки — всё. Ну, заранее приготовишь дрова, тогда нарубишь поленьев, расколешь, заготовишь на весь год. Поля у нас плохие. Камней — не видать земли, сплошь у нас, воды нет. Говорят, когда земля не сырая, лучше растут ячмень, овёс, а рожь не родится. Рожь, бывало, вырастет, солома очень длинная, а колосьев совсем нет, а когда жать начинаешь, совсем мало намолотишь. Если годы дождливые, то ничего не уродится. Люди едут в Вильнюс так — девятого, кажется, и шестого, бывало, едут в Вильнюс. Бывало, те, кто в Кальварию едет на рынок. Как ноги у них устанут, то, бывает, немного приплатят — и на телегу, и довезут; поклажу уложат, едут и везут. Три дня едут, а домой возвращаются через три, четыре, бывало, через пять. 226 *** Отец был очень нездоров, а земли было мало. Ну а нас, детей, было шестеро, так что, можно сказать, с хлебом было у нас плохо, но и хорошей жизни почти не было. Отец был нездоров, а его отправили учиться шить в Вильнюс. Записано в 1954 г. на магнитофон со слов Й. Кемешиса. С магнитофонной записи, немного сокращая и пропуская неясные места, переписали в 1958 г. Й. Сенкус и А. Видугирис. Бедный человек пришёл ночевать к богачу. Он у него ночевал. У него ночью родился ребёнок. Он лежал на скамье под окном. Он прислушивался. Под окном двое обсуждали, какую долю дать этому ребёнку. Один говорит: «Счастье этого господина». Господин слушает: «Такой бедный человек — и такое счастье». Он встал утром. «Покажите мне этого ребёнка». Он отнял у него ребёнка. «Продайте мне его, куплю ребёнка». Так они были бедны. Господин дал им много денег, они и продали ребёнка. Он взял ребёнка и увёз с собой. Увёз в лес и повесил под берёзой в люльке, а зимой, в сильный мороз, хотел его заморозить. Едет священник из деревни. Слышит — ребёнок шевелится. Священник говорит кучеру: «Подойди, посмотри, что там происходит». Кучер посмотрел: ребёнок в люльке качается, берёзки нависли над ним, ему тепло, он покачивается. Священник сказал: «Возьмём его в повозку». Они взяли ребёнка с собой. Священник выучил его на органиста. Ему было лет шестнадцать-семнадцать. Этот господин приехал к тому священнику, который принял ребёнка, и органист красиво пел. Господин спрашивает: «Где ты взял такого органиста?» Священник говорит: «Я нашёл его в лесу». Тогда господину стало больно на сердце — это ведь была его доля. Господин пошёл к священнику и попросил его: «Продай, отдай мне этого органиста; у меня есть дочь, поженю их, обвенчаю обоих». Тогда священник говорит этому органисту: «Иди к этому господину». Господин написал ему такую записку, чтобы по дороге никому не показывал, что написано. Там он написал, что когда тот войдёт в дом, ему следует отрубить голову и повесить его. Он шёл, шёл и встретил старика. «Куда идёшь?» «Иду к господину». «Покажи мне записку». «Дедушка, нельзя». «Я только подержу её в руке». Старик посмотрел на записку и переписал её. А когда старик посмотрел, изменил её: написал, что когда войдёт в дом, тот должен сразу на ней жениться. Когда он пришёл, отдал записку жене господина. Жена посмотрела записку и поженила его на своей дочери, дочери господина. Господин вернулся: «Покажи мне ту записку». Её ему принесли. Он взял её в руки и прочитал. Так богатство господина и осталось. У того господина было две яблони. Цвели зимой и летом. Одна цвела белым цветом, другая — красным. Господин подумал про своего знакомого: «Отправляйся в путь, иди к такому-то колдуну, чтобы он сказал, что делать с этими яблонями, чтобы они цвели». Его знакомый собрался в путь и отправился. Идёт, идёт. На мосту стоит человек. Спрашивает: «Куда идёшь?» «Иду к колдуну». Тот, кто стоит на мосту, говорит: «Спроси обо мне, долго ли я буду здесь стоять». Идёт дальше. Приходит он во двор. «Куда идёшь?» — спрашивают его. «Иду к колдуну». «Спроси о наших девушках». 227 Девушка пропала — вышла на крыльцо и пропала с крыльца. Послушай о них. Идёт да идёт. Снова пришёл в усадьбу. В той усадьбе нет воды. «Куда ты идёшь?» Он отвечает: «Иду к чернокнижникам». «Послушай о нас: в этой усадьбе нет воды». Он снова идёт дальше. Стоит среди деревьев человек на пне, на одной ноге и кричит. «Куда ты идёшь, братец?» «Иду к знахарям». «Послушай обо мне: долго ли я буду кричать, стоя на этом пне?» Он приходит туда, куда ему нужно. Приходит он в дом: ничего нет, только одна девушка, а тех нет — разбежались. А та девушка, которая пропала на крыльце, говорит ему: «Куда ты ходил? Здесь тебя убьют». Он стал рассказывать ей, что с ним случилось в дороге. Он рассказал всё начистоту, как ему пришлось в пути. Она взяла его, уложила под кровать, под одеяла, и ждёт, когда придут знахари. Ночью пришли знахари, а девушка легла. «Вот много снов я видела». «А что же ты, — говорит, — видела во сне?» А тот слушает из-под одеял. Она рассказывает сон: «Иду да иду. Стоит на дороге человек день и ночь, потому что он глупый. С себя одежду снимает и на другого надевает, а тот должен стать на его место. Девушка пропала, чтобы собрать все ключи от усадьбы, обежать три раза вокруг усадьбы, и тогда девушка окажется на крыльце». Тогда спрашивает девушка у него: «В усадьбе нет воды». «Глупые! В той усадьбе есть белая кобыла: надо сесть верхом, трижды объехать вокруг — и будет вода. А на пне стоит на одной ноге человек и кричит. Надо сказать: „Мы друзья“ — и всё». И слушай, что скажет следующий. «Одна яблоня цветёт белым, а другая — красным». А знахарь сказал: «Под одной там серебро, а под красной — золото. Надо откопать и взять». Он рано поднялся и отправился домой. Та девушка попрощалась с ним и просила не забыть о них. Он пришёл к тому дереву, где человек стоял на пне. «Мы друзья!» Они пошли вдвоём. Пришли в ту усадьбу, где нет воды. «Объезжай три раза вокруг усадьбы — и будет вода». Он взял кобылу, трижды объехал вокруг, и вода появилась. Тогда ему дали повозку и лошадь с хомутом в той усадьбе. Они сели вдвоём и поехали. Приехали в ту усадьбу, где девушка пропала. «Соберите все ключи от усадьбы и оббегите три раза вокруг неё — и девушка появится». Они собрали ключи, обежали вокруг, и девушка появилась на крыльце, где и была. Записал у Ю. Варнелиса в 1955 г. Ю. Паулаускас. ПОЯСНЕНИЯ К РЕДКИМ СЛОВАМ И СЛАВЯНСКИМ ЗАИМСТВОВАНИЯМ angliežas — такой танец apkånčioti — закончить, завершить apsisėgti — одеться astanovka — замешательство; остановка; недостаток bačiuška — православный священнослужитель (батюшка) bášlikas — головной убор, обычно пришитый к бурносу be parõs — не вовремя, раньше времени blūdas — помрачение bostva⟨bagov⟩a — богатство būlava — кулак bufklėti (vufklėti) — мурлыкать, рычать, урчать burnõsas — длинное суконное пальто būtuvė — состояние, жизнь cvietas — цвет cickà — сосок, грудь cata — пара čeraunykas — колдун, чародей čėrtas — чёрт čītoti — читать černoknežnikas — колдун, чародей dábaros — теперь dasdairýti — смотреть, присматривать daspėdinėti — созревать, поспевать 228 degù — жарко drabežà — мелочь dūkas — дух, туман džà, da — ой gyventuvė — жизнь gòðnas, -à — хороший, невиновный išlazduoti puselės — побить, нанести удары išdantýti — сделать зубы išliečyti — вылечить ištaisyti — выпустить iš žà (<žà) stalo — из-за стола išživyti — прокормить (ср. польск. wyżywić) Iujà, Jujà, Juvjà, Ivjà — название местечка kapitas — копыто kaptōnas — сермяга, пальто karuliuoti — висеть kavàkas <kavalkas — кусок (стопы) kāzlas — козёл kleñčyti — становиться на колени; клясться kmorà — облако korà — штраф, наказание krosuoti — начать цвести; колоситься (о зерновых); красить krūlickas,-à (krūlickas,-à) — округлый (круглый) krūgū — вокруг, кругом kuliẽšė — суп из ячневой крупы (с картофелем) kvãras, -à — больной, нездоровый laidýti — доить lañ (земля) — лиса laš ka — кровать liš, lyš — только, лишь liška, lyška — непара lobas — ямка lòðnas, -à — плодородный, хороший lopà — лапа, нога mačiula — яма (из белорусского) maladìežius — молодёжь malankà — молния malatornìa — молотилка mandliùs — складка mātiuška — жена православного священника (батьки), мамочка maskeláitis, -ė — малюсенький màškickas, -à — малюсенький mėdžias — лес mėsàedys — время от Рождества до Великого поста moterýnė — жена nàta, nàtai — очень nenàto — не очень, не совсем padvildinėti — обманывать pakuōpti — прикопать, закопать, похоронить pancōkas — см. kuliẽšė pastrañkai — верёвки у плуга или бороны вместо оглобель; вереск pàtikas — недлинная палка patrãba — дело, нужда pėrezimkas — переживший зиму piẽ — у, возле pilnyti — охранять, дежурить pōdlas — никому не нужная вещь, плохой человек pražnōčyti — назначить preslōvija — пословица prikležėtyti — накопить; поклясться, пообещать priskilyti — прижать; приблизиться; плотно обернуть prisileidinėti — появляться в колосе зерну, наливаться колосу pristūlyti (-inti) — прижаться radnàšis, -ōji — свой, родственник rabnỳčios — Сретение rasivítóti — попрощаться raspūsnas, -à — озорной, несерьёзный, распущенный, развратный rėda(s) — очередь rìezvas, -à — быстрый ridlius — лопата rōdyti — советовать rodzi — удовлетворить (ср. сл. radzi) rukavėtis — рукоятка косы sčėstis — счастье sėdnāvytis — сеять sekšmė — сказание, предание sėničkas, -à — старушка serčikas — спичка sialà — деревня skariai — быстро skatyña — домашний скот skāže — говорит skōra — быстро skōterė — покрывало для стола, скатерть šl ančius — ткань, сотканная из немочёного льняного волокна, вылежавшегося на солнце smōrina — часть стебля у льняной головки smuškà — шкурка, мех stonāvytis — вставать, подняться 229 strielītis — охотник sumarnavóti — уничтожить sumiklyti — вдавить (погрузить) в воду ščėlėlis — дырочка (ср. белорус. щылина «дыра») šėtōtis — метаться što — что же, что же šusponis — куртка, жупан švirkšnis — рычаг švýrkštelti (-erti) — ударить, стукнуть, рубануть tūsti — расстелить сотканное полотно для отбеливания tūnas — палка, кол ūdaučas (ūdaučis) — вдовец ūkrapu apmukinti — облить горячей (кипящей) водой ūkoti — кричать ūokolo (ōkolo) — вокруг uražėjus — урожай ūtarýti (ūtarýti, vutarýti) — говорить važiuóti — везти vandravóti — бродить, путешествовать večerinka — вечеринка с танцами vėlias — саван, покрывало из лёгкой (прозрачной) ткани vėstis — удаваться vėžas<vėždas — палка, посох žāras — быстро, сейчас же zbitkavótis — насмехаться zbridytis — не любить, ненавидеть, скупиться, гнушаться zgadā — мир znōkorius — прорицатель, колдун žāisti — играть že — вот, чтобы žyvai — быстро ТЕКСТЫ ЛАЗУНАЙСКОГО ГОВОРА Ю. Ю. СЕНКУС Резюме В сборнике предоставлены диалектологические тексты (рассказы, сказки и пр.), собраны в литовских деревнях, расположенных в окрестностях села Лазунай Юротишского района Белорусской ССР. Время собирания текстов 1952 — 1955 г. В предисловии дается краткая информация о местных жителях, из уст которых были записаны тексты, о местном говоре, принадлежащем восточным дзукам. Более подробные особенности говора даны в статье „Некоторые особенности Лазунайского говора“ (Труды Академии наук Литовской ССР, Серия А, I, 1958). В заключение даются объяснение более редких и славянских заимствований (словарь).