О балтийских следах в топонимике русских территорий

EL BSTSU VIRAL BOTY ROS KU AU SEM Аи PRE VIO'S T'S RPMO'R'- SL UA K A D E M I J A O BALTIC TRACES IN THE TOPONIMY OF RUSSIAN TERRITORIES В. Н. ТОПОРОВ Около шестидесяти лет тому назад появилась статья А. А. Кочубинского ‚,Герритория доисторической Литвы“ (Журнал Министерства Народ309, 1897 rox, Ne 1, pp. 60-94), in which the first вые была сделана серьезная попытка определить балтийские элементы в топонимических названиях на территориях, лежащих к востоку и юго-востоку от современной Литвы. А. А. Кочубинскому удалось вскрыть весьма солидный балтийский слой в местных названиях Минской, Витебской, Могилевской и (лишь в виде исключений) Смоленской губерний. Указанная статья положила начало целому ряду попыток дальнейшего выявления балтийских топонимов в восточном направлении. Прежде всего следует отметить чрезвычайно ценные исследования литовского лингвиста К. Буги, посвященные восточно-славянской топонимике of Baltic origin!. He managed to collect more than 150 examples of Taкого рода, что намного превышает материалы его предшественников. Кроме того, лингвистическая интерпретация этих примеров и их доказательная сила более убедительны, чем у А. А. Кочубинского, хотя и в работах К. Буги немало сомнительных или просто ошибочных примеров (Гривка, КлЪтка, Метелка, Неропля, Нератовка, Перелом, Переволока, Полова, Струпица и др.), причем вопрос о критериях различения балтийских топонимов от старых славянских не всегда занимает должное место. А это особенно удивительно, если вспомнить, что именно К. Буга очень удачно определил основные элементы славянской речи того периода, когда славяне вошли в контакт с балтами, финнами, со старым населением Балкан и предальтийских территорий. Важно отметить, что поисковая область литовского ученого в основном ограничивалась теми же территориями, которые исследовал и А. А. Кочубинский, с тем отличием, что несколько более полно были использованы данные по топонимике Смоленской губернии. Еще дальше на восток искали следов балтийской топонимики А. Л. По1 See. K, B ūg a, Aistiškos kilmės Gudijos vietovardžiai, „„Tauta ir Zodis* 1, Kaunas, 1923, стр. 20–44; его же, River Names Studies and the Antiquity of the Aists and Slavs, Tamže, 1, pp. 1. 1—20;5 ero же, The Prehistory of the Aistic (Baltic) Voice in the Light of Place-Name Research, Streitberg-Festgabe, Leipzig, 1924, p. 22-35 (Lithuanian Ba= фиант — The past of Aisčiai in the light of place names) и др. 55 годин, считавший, что восточная граница распространения балтийского элемента проходила в Тамбовской и Пензенской губерниях, где он смешивался с финно-угорским и, видимо, даже с иранским элементами”; А. И. Соболевский, не приведший, правда, нового топонимического материалаз; М. Фасмер, собравший наиболее надежный (хотя и небольшой) материал, относящийся к топонимике Смоленской, Тверской, Калужской, Московс-- кой, Черниговской и Орловской губерний“. За последнюю четверть века интерес к этой проблеме явно снизился; новые работы появляются крайне редко и, как правило, касаются частностей. Внимание ученых переместилось в более западные области, где ищут следов балтийской топонимии на территории Польши или устанавливают связи балтийской гидронимии с ‚‚центрально-европейской“.7 Признавая первостепенное значение подобных исследований, всё-таки нельзя признать. 2 См. А. Л. Погодин, Из истории славянских передвижений, СПб, 1901, стр. 92-93. 3 См. А.И. Соболевский, Где жила Литва?, —Известия Императорской Академии» Наук за 1911 год, стр, 1051-1054. 4 See. M. Uazchet, Contribution to the Historical Ethnology of Eastern Europe, 1. —The Eastern Frontier of the Baltic Voice, SPAW, Phil.-hist. Klasse, XXIV, Berlin, 1932. 5 See. E. Blesse, Beitrūge zur Namenforschung, 4, 1953, pp. 289-291 (0 names, Gjati and Bologogo; the article was not available to us); P, Arumaa, Die ostslavische Gewissernamen mit l-epentheticum, Festschrift M. Vasmer, Wiesbaden, 1956. pp. 47-60 (here also contained Baltic material). The facts collected in the book of T. Ler-Splawiński,,0 pochodzeniu i praojczyźnie Stowian- “, Poznan, 1946 (see $ 15. D. Mama’ Baltyckie, (p. 65-67, see also p. 175-177), are traditional. In the posthumously published study of J. Rozwadowski, Studia nad nazwami wéd stowianskich, Kgakéw, 1948, Baltic hydronyms, also usually traditional, are considered not as a part of the Baltic region, but as a whole. с той точки зрения, о которой здесь идет речь. 6 См. В.Н. Топоров, Две заметки из области балтийской топонимии. — Сборник в честь акад. Я. М. Эндзелина, Рига, 1959 (здесь же приведена литература вопроса). 1 See. H. Krahe, Illyrica, IV-V, TE,49, 1931, pp. 101. 267-274 (U. Baltisch und Plyrisch, pp. 271-274); ero же, Baltic Place Names West of the Vistula, Alt-Preuflen, 8, 1943, p. 43—44; his own, Beitriige zur alteuropdischen FluBnamenforschung, Wiirzburger Jahrbuch, 1, 1946, pp. 111–112. 79–97; his own, Alteuropdische Flufinamen, BzNf, 1,. 1949 — 1950, стр. 24—51, 247—266; 2, 1950 — 1951, стр. 113—131, 217-237; 3, 1951—1952, стр. 1-18, 153—170, 225—243; 4, 1953, стр. 37—53, 105-122, 234—243; его же, Sprache und Vorzeit. European Prehistory after the Testimony of Language, Heidelberg, 1954. (особенно 15. The interference of Illyrian with Baltic and Slavic, pp. 108 —114); его же, The Language of the Illyrians, 1 Part: The Sources, Wiesbaden, 1955; ero же, To Individual Illyrian Pronouns, Bz Nf, 6 1955, p. 237–243; 7, 1956, pp. 10. 217–224; ero же, Balto-Illyrica, Festschrift M. Vasmer, pp. 217–224; ero же, Balto-Illyrica, Festschrift M. Vasmer, pp. 224–225. 245—252; его же, Flufl-(und Orts-) Namen auf -mana/-mina, Bz Nf, 8, 1957, p. 1-27; ero же, Bemerkungen zu alten Gewissernamen, BzNf, 8, 1957, p. 144-148; and others. ; K. Kasparsons, Illyrica, —Filologu Biedribas Raksti, 18, 1938, стр. 52 — 65 ; 19, 1939, стр.57 — 74; 20, 1940, стр. 188 —204; G. Allesio, A pre-Indo-- European linguistic oasis in the Bassa region. Studi Etruschi, 19, 1946, pp. 10. 141-176; R. Schmittlein, Notes de toponymie lituanienne, AASF, 51, 1941, p. 59-60; see also Studies on the Nationality of the Aestii, 1, Lithuanian Toponymy. 1948; same, Sur quelques toponymes lituaniens, IM, 14, p. 233–248; 15, pp. 15. 51–71, 152–179; ero also, The confluence Balto-Romane? Linguistic and Literary Mixtures Gomanes, 2, 1953, стр. 251–267 and others. 56 оправданным забвение круга вопросов, поставленных К. Бугой и М. Фасмером; тем более, что эти вопросы далеки от их полного решения и нередко освещаются с совершенно различных точек зрения. В этой статье — насколько позволяет ее объем— хотелось бы указать на наиболее важные, по нашему мнению, проблемы, которые стоят сегодня перед исследователем балтийской топонимии на территории России, и высказать некоторые предварительные соображения, сопроводив их несколькими новыми объяснениями. Одной из существенных задач является установление границ балтийской топонимики на территории России. Интересно, что именно ее восточная граница остается наиболее неопределенной и расплывчатой, тогда как южная граница весьма четко проходит по Припяти (топонимика ятвяжского типа), западная также не вызывает сколько-нибудь серьезных сомнений (в данном случае не принимаются во внимание ‚‚центрально-европейские‘‘ связи); что же касается северной границы балтийской топонимики, то, по сути дела, ее определение не составляет проблему, поскольку, очевидно, что балтийские племена никогда не находились севернее тех мест, где они живут теперь. Вопрос о восточных границах балтийской топонимики был поставлен лишь М. Фасмером, который и попытался определить их в самом общем виде. Однако фактически нет оснований говорить о реальной границе, отделяющей балтийскую топонимику от финской, иранской, славянской. И дело здесь не только в том, что даже в пределах распространения балтийских следов постоянно встречаются древние топонимы не-балтийского типа. Может быть, более существенным является тот факт, что и за пределами восточной границы, намеченной М. Фасмером, обнаруживается топонимические названия, которые подавляющим большинством ученых, относятся к балтийским (ср., например, Цна—левый приток Oki; Tsna—left tributary of Moksha? etc.)®. If the opinion of D. Bless about the Baltic origin of the name Bologoye (Balt. * bal-g-, subjected затем переосмыслению в духе народной этимологии), то и оно заставляет нас выйти за пределы, намеченные М. Фасмером. Но даже если исключить подобные названия из числа балтийских (видимо, именно таким образом и следует понимать игнорирование их М. Фасмером, который в других случаях всегда специально оговаривает dubious examples), then the eastern border of Baltic toponymics BCEтаки останется слишком приблизительной. В частности, это объясняется 8 See. K. Vara, Studies of River Names,..; его же, The ending of the names of the rivers of Jotvingių Žemė is -da. —“The Nation and the Word”, 1, p. 100. Some disagreements are merely nonбольшой участок юго-западной границы, однако, как правило, они основаны не на разной интерпретации топонимических фактов, а на разном понимании некоторых исторических данных. ° Ср. также Цнаправый приток Тверцы. 10 Стбит указать на интересное наблюдение А. Л. Погодина: в бассейне Припяти есть реки Цна и Шацка, с другой стороны, на Цне, притоке Мокши, стоит город Шацк (ср. название реки Шать, Шат - правый приток Упы), указ. соч., стр. 92. Со своей сто- , we will point to the Saté River in the Kretingos and Mažeikių districts of Lithuania. 57 тем, что немецкий ученый, будучи крайне осторожным в своих наблюдениях и выводах, указал лишь некоторые наиболее достоверные (можно даже сказать, бесспорные) ориентиры в виде топонимических названий и этим существенно ограничил свою задачу, о которой нам известно из названия ‚его работы. Слишком малое количество топонимов (23 надежных случая в Тверской, Московской, Калужской, Орловской и Черниговской губерниях; 19 гидронимов из Смоленской губернии приходится оставить в стороне, поскольку они не являются крайними восточными примерами) на столь обширных территориях не позволяет определить какие-либо детали восточной границы балтийской топонимики. Тем не менее, уже сейчас, по-видимому, есть некоторые основания для уточнения отдельных участков этой границы или, по крайней мере, проясняются отдельные приемы, которые в ближайшем будущем смогли бы привести к установлению более точных границ. В частности, спорный вопрос о балтийских топонимических следах в южной и даже в юго-восточной частях Московской области и в восточной части Тульской мог бы получить некоторое новое освещение при учете бесспорных следов балтийской топонимики за пределом указанных районов. Эти следы, — будем ли мы брать их весьма широко, проигрывая при этом в строгости, или, наоборот, очень узко, но зато без риска ошибиться, — с несомненностью, показывают, что севернее подлежащего исключению спорного района граница балтийской топонимики идет с северо-запада на юговосток. Столь же бесспорно, что к югу от указанного района граница идет с северо-востока на юго-запад. Естественное продолжение этих двух контуров образовывало бы нечто вроде клина на восток, приходящегося как раз на спорный в отношении наличия в нем балтийских следов район. Более сложно было бы допустить, что в указанных частях Московской и Тульской областей до того довольно постоянно ориентированная граница резко изменяет свое направление и с юга и с севера. Разумеется, что приведенные основания шатки (и, между прочим, потому, что вопрос о границах должен быть связан с хронологической характеристикой), но они в известной степени могли бы получить подтверждение в тех примерах из спорного района, которые многими признаются балтийскими; в меньшей последовательности финской топонимики в указанном месте по сравнению с территорией, лежащей к северу от Москвы, но на тех же долготах; в целом ряде топонимов, содержащих этнические названия финских племен (Мокша, Мордвес и т.д.), что является негативным аргументом в пользу границы данной языковой территории (ср. название с корнем *$1оу-: *slav-or *uep-: *vent-: *uep4-on the outskirts of the Slavic world). Другой важной задачей исследования балтийских следов в русской топонимике является выявление по возможности всех примеров балтийского типа. Нужно думать, что, если оставаться на том же уровне доказательности, как К. Буга, то количество примеров могло бы быть, вероятно, увеличено на весьма значительное число. Уже сейчас можно указать некоторые новые примеры балтийской то58 понимики на русских землях. Так, в названии реки Гжать (правый приток Вазузы) следует, по нашему мнению, видеть известный балтийский The root contained in the Prussian gudde "shrub", "forest" (and, as some think, "marsh"- ), in the Lithuanian words gūdkarklis, gūdnotrėlė, gūdobelė and others, as well as in a large number of toponyms, Prussia, Lithuania and Latvia." In this case, Gjat <*Si-aa <*gudiани находит ближайшую аналогию в названиях Gdansk(o) <*Съа-апbsk-<*gud-an-isk-- and Gdynia <*Sъ4-up- ]a <*rid-up- )a on another conце балтийского мира!?. Впрочем, возможно (хотя и с менышей вероятностью) и другое объяснение, ср. стр. 63 этой статьи. Название левого притока Угры Гордоты заставляет вспомнить многочисленные балтийские топонимы с корнем гаг4-, некоторые образцы которых на славянской территории уже отмечались (см. Guardiola). Предположение о балтийском происхождении Гордоты станет особенно вероятным, если учесть явно балтийскую топонимику этого района и обратить внимание на суффикс. Соображение подобного рода заставляет видеть балтийский элемент и в названии правого притока Вазузы Салита и в притоке Ржати Чичате (есть и одноименное озеро). Заслуживает внимания проверка с балтийской точки зрения таких гидронимов, как Лобь (в сеthe north-western corner of the Moscow region; Wed. Prussian Lake Lobyn, Lithuania товскую реку Lobinis от лит. levébas „русло“, „углубление“), Держа (in the Rzhev district; cf. lit. diržūs, diržingas ‘tight’’), Lusyanka (in the вый приток Москвы к западу от `Можайска; здесь же деревня Лусось)!3, perhaps, Smedva (right tributary of Oka, cf. Lit. Smaid-riai, Prussia. Smedeyn, Smedythen, Smydyn, Smaydegarbs и т.д.) и др. Более полно и подробно балтийские элементы в русской топонимике будут исследованы нами в другом месте. Лишь составление достаточно подробной карты балтийских топонимов на русских территориях помогло бы осуществить дифференцированный подход к фактам, собранным с огромных территорий Белоруссии, западной и отчасти центральной России. Во всяком случае, анализ помог бы выделить хотя бы доминирующие словообразовательные модели внутри всего этого пространства. В свою очередь это (как и чисто лексические данные) позволило бы поставить еще один чрезвычайно существенный вопрос о диалектной принадлежности балтийской топонимики указанных областей, которая по традиции многими считается литовской или (шире) восточно-балтийской. По нашему глубокому убеждению, основанному не только на изучении топонимики, но и на ряде соображений более общего характера (дан11 See. S. Gerullis, Die altpreulischen Ortsnamen, Berlin-Leipzig, 1922, p. 47, Vilnius, 87, 95; И. Я. Спрогис, Географический Словарь древней Жомойтской земли 16 столетия, 1888, p. 86; J. Endzelins, Latvian PSR placenames, Riga, 1956, p. 336-337 and others. 12 В отношении этимологии названий Гданьска и Гдыни мы солидаризируемся с взгляMs. J. Endelin and D. Frenkel (see Die baltischen Sprachen, Heidelberg, 1950, pp. 63-66) и отвергаем точку зрения, видящую здесь название готов (Э. Херманн, Р. Экблом и др.) 13 See. G. Gerullis, Decree. 1997, pp. 91-93; cf. and many other Eastern European балтийскую топонимику с этим же корнем, 59 ‘ные по древне-балтийской диалектологии, отсутствие так называемых переходных славяно-восточно-балтийских говоров, четкость известных балто-славянских границ, некоторые данные о хронологии славянских заимствований в литовском и латышском языках и т.д.), балтийская топонимика рассматриваемых областей относится скорее к западно-балтийским диалектам, чем к восточно-балтийским (разумеется, всё это верно лишь в том случае, когда между двумя ветвями балтийских диалектов существует различие). В известной‘ степени в пользу такого предположения могли бы говорить летописные данные о галиндах (голядь) и топонимические примеры, содержащие корень *galind-, Однако после критического разбора М. Фасмером уже упоминавшейся работы А. И. Соболевского такие аргументы были бы слишком неубедителными. Поэтому лучше избрать другой путь — исключительно лингвистический. Одним из наиболее убедительных аргументов в пользу западно-балтийской принадлежности топонимов рассматриваемой территории являются названия, содержащие в себе элемент со значением ‚,река‘‘. Как известно, восточно-балтийские диалекты в отношении фонетического вида корня этого слова противостоят западно-балтийским: лит. upé, Upe: лтш. прусск. аре (отмечено в Эльбингском Словаре, 62 и в целом ряде топонимических названий прусской территории). Слово ape скрывается в названии правого притока Волги Жукопы, заставляющем предполагать балт. žukape ‚рыбная peka’ (характерно, что и первая часть этого слова ведет нас в прусскую область, ср. прусск. suckis ‚рыба“ при лит. Fish, fish, лтш. fish, 219315. Это же слово входит в состав названия реки Ужепа, протекающей в Юхновском районе Смоленской области (е вместо © из *а объясняется воздействием звука #16). Наконец, название правого притока верхнего течения Днепра-Вопи, хотя и может теоретически отражать как monkey, так и river, более вероятно предполагает прусское слово!”. По ряду соображений мы не причисляем сюда же Нероплю, в названии которой Я. Розвадовский видит указанное прусское слово18. Серьезные трудности вызывает интерпретация названия наиболее значительной реки, содержаmero корень со значением „вода“. Мы имеем здесь в виду Упу (ср. её 14 Помимо старых работ, ср. новые исследования В. Кипарского, в которых особую роль играют вопросы хронологии: Chronology of Slavo-Baltic Slavo-Finnish relations, et RESL, 24, 1948, стр. 29—47; The Earliest Contacts of the Russian with the Finns and ВаНз. — Oxford Slavonic Papers, 3, 1952, стр. 67 —79; An allegedly altruistic Lehnwort im Lithuanian, — Baltic Studies, 9, 1952, стр. 238 — 243; On la chronology some Slavic de phonetic alterations. en — Scando-Slavica, 1, 1954, стр. 19—21; О хронологии славяно-финских лексических отношений, — Scando-Slavica, 4 1958, стр. 127— 136 и др. 15 Что же касается элемента #иК-в таких литовских словах, как Zukmistras, Žuksparnis, Žuklys, то здесь, видимо, приходится думать о заимствовании или об очень редком диалектном примере. 16 См. М. Уазшег. Указ. соч., стр. 22. Любопытно, что и в этом слове первая часть этимологизируется лучше всего прусскими средствами. 17 Так думают М. Фасмер, указ. соч., стр. 2} и T. Лер-Сплавинский, указ. соч, CTP. 65 (явно ошибочна этимология Е. Ф. Карского:к вопить), 18 J, Rozwadowski, Указ, соч., стр.9. 60 приток Уперта, обычно игнорируемый исследователями, а также не совсем ясные названия рек того же района Выпря, Выпрейка, ср. название Lithuanian lake Ūpartas in Zarasai district- ?). M. Fasmer and others рые другие ученые выражали сомнение в традиционном сопоставлении с Lit. Upė, ltsh. upe for phonetic reasons (from the indicated eastern балтийских слов получилось бы *Уорь; с другой стороны, трудно думать 00 очень позднем заимствовании русскими этого названия; во всяком случае, исторические данные о колонизации славянскими племенами этих земель стояли бы в противоречии с хронологией известных фонетических процессов). Правда, в последнее время Т. Лер-Сплавинский снова вернулся к старому объяснению (указ. соч., стр. 65, 176), ссылаясь на подмеMr. N. S. Trubetsky (ZfslPh. 14, 1937, pp. 353-354) transition v—to u- {перед согласным) в говорах этих мест. Однако некоторые хронологические соображения не позволяют нам считать вопрос о происхождении названия Упы окончательно решенным. Точно так же представляется рискованным утверждение о том, что название реки Каспля в Смоленской области содержит в себе элемент ирё>*ъре. Другим важным топонимическим типом, обнаруживающим западнобалтийское происхождение, являются такие названия, как Панея (река в Бежецком районе), Поня (в Калужской области), может быть, некоторые гидронимы Днепровского бассейна, подвергшиеся переосмыслению и суффиксальным изменениям: Паника, Паник, Паниква и т. д. 1°. В этих названиях несомненно скрывается TOT же корень, что и в прусском слове раппеап „таоsebruch“ (Эльбингский Словарь, 288), сравниваемый с готским fani ‚ грязь“, др.-сакс. feni, ‘the marsh’, d.i.p. cancer'- mud','muddy', d.-irl. an „вода“ н т. д. *?. В восточно-балтийских диалектах соответствующее слово или полностью отсутствует, или является ятвяжским заимствованием (cp. Lit. dial. paniabūdė „a genus of mushrooms growing on marshes and other сырых местах“. Интересно, что в качестве топонима этот корень встречается только в области распространения западно-балтийских диалектовср. Рапуеп в орденских документах за 1267 год, польское название притока Кирсны (тоже западно-балтийский гидроним) — Роше из ятвяжского *Раща и т. д. Одним из наиболее убедительных аргументов в пользу наличия на территории западной России гидронимов западно-балтийского типа являются никем пока не отмеченные названия Стабна (Стабенка) — правый приток Днепра в районе Смоленска, Стабня-левый приток Днепра, Стабница-правый приток Бродни (приток Березины справа). В них мы видим 19 См. П. Маштаков, Список рек Днепровского бассейна, СПб, 1913, стр. 5; 31, 206, 215, 228. 20 См. также иллир. Pannonia, 21 Cf. K. Būga, Can Celtic traces be found on Baltic territory? —The Slavic Yearbook, 6, 1913, p. 37; Aistiškas Gudijos vietovardžiai, psl. 35—36. It is difficult to say anything definite about a single ltsh. Sir, 2 See. It. Mashtakov, Ukaz. 1998, p. 10 3, 29, 97; I. Orlovsky, Brief география Смоленской губернии, Смоленск, 1908, стр. 21, "61 балтийский корень stab-, который только в западно-балтийской области сохранил значение „камень“ (ср. прусск. stabis. Эльбингский Словарь, 32) and only here used as a toponym (cf. Stabaras, Stabayen, Stabegode, Stabelauken (in Lithuanian there is Stablaukis), Stabelow, Stabingen, Stabynotilte, Stabuniten®). Характерно, что ряд прусских названий, as well as the Prussian adjective stabni-,,- neub“ (from *stabinė), directly указывают на форму, которая легла в основу приведенных выше гидрnames of Smolensk region: *Stab-in-a- >* Stabbna>(CraGna. Более спорно’свидетельство таких топонимических названий, как Съжа, теперь Сож (левый приток Днепра), находящих соответствие из всех балof the Germanic languages only in the Prussian Suge ‘rain’ (if this word is вать, как делалось раньше с др.-в.-нем загап и т. д.“); или Лукты — деревня в Дорогобужском районе, название которой скорее согласуется с with the Prussian Lukte, than with the Lithuanian Lukštas or Latvian Lukste®, etc. Несомненно, что дальнейшие исследования помогут выявить новые западно-балтийские элементы в русской топонимике. Последний вопрос, на котором хотелось бы остановить внимание, касается хронологии заимствования русскими балтийских топонимических названий. Наличие дублетов типа Лучеса-Лукеса, полногласных форм наряду с неполногласными, примеров с тавтосиллабическими носовыми согласными и с нормальными восточно-славянскими рефлексами сочетаний ‚‚гласный-- носовой согласный“‘, а также ситуации, позволяющие проверить отражение а; Киз’; tj H dj H т.д. в заимствованных славянами балтийских названиях, дают возможность осуществить хотя бы предварительную хронологическую дифференциацию указанных топонимов. Кроме того, эти явления могут быть некоторыми вехами, по которым мы судим о фонетической картине языка славян того периода, когда они встретились с балтийскими племенами на территории Белоруссии и западной России. Суть этой картины заключается в том, что еще существовали дифтонги и дифтонгические combinations with nasal consonants; combinations such as tort and tj, dj remained untouched; Ū has not yet become u. All this is easily checked on балтийских топонимических заимствованиях у славян. Такое состояние в эволюции славянской фонологической системы, предельно близкое к балтийскому, как и тот факт, что огромная часть балтийского и славянского корнеслова совпадает, значительно затрудняет выяснение всех следов балтийской топонимики на русских территориях 23 Sm, S. Gerullis, Die altpreuBischen Ortsnamen, pp. 171—179. Mr. also V. N. Toporov, decree. article (on toponyms with the root stab= and their relation to мам с корнем аКтаепв географическом плане). # If g is here a graphic variant of j (as in cugis, cf. lit. kūjis, Slav. Kuf), then with the Prussian suj=, perhaps, the hydronym Cys should be compared. Recently, it has been convincingly shown that Prussian. Zive must be understood as sūjė See. Eric P. Hamp, Orgyz. Soye "tash", KZ 74, 1956, pp. 127–128. The form soye is noted in E. Hermann, Eine unbeachtete Ūberlieferung des preussischen Vokabulars Simon Grunaus, Göttingen, 1949, 25 Однако здесь остается и возможность другого объяснения названия Лукты, правда, less likely. See. M, Vasmer, decree. cod,, p. #1. 62 и препятствует во многих случаях установлению сколько-нибудь твердых критериев для различения балтийских и славянских названий. В самом деле, как. например, решить вопрос о языковой принадлежности названия реки, Ржать (в Ржевском районе), когда даже старые названия Ржева (Ржева, Ржова, Ржевка и т.д.) или топонимы типа Ржава, Ржавка не can give anything more than to suggest a final form *rudj- (>*rsž-), which can be equally Baltic and Slavic? Similarly, the above-mentioned root gud-is known not only in the Baltic but also in the Slavic languages (cf. s.-hrv. Gacko (field) from *gud —ь5Ё?6). Игнорирование этото обстоятельства привело к тому, что К. Буга собрал немало топонимических названий, которые столь же легко объясняются с балтийской точки зрения, как и со славянской. В этом случае допущена - серьезная методологическая погрешность, подобная той, которая имела бы место, если бы мы этимологизировали топонимику современной Литвы с праславянской точки зрения (чисто теоретически это было бы вполне возможно по отношению к значительному количеству названий). Поэтому в заключение хотелось бы еще раз подчеркнуть первостепенное значение вопроса о пределах возможного при определении бал тийских элементов в русской топонимике. 8 See. S, Rospond, Stratygrafia toponimiczna, = “From Polish Slavic Studies”, Warsaw, 1958, стр. 182.