Iš rytų aukštaičių tarmių daugiskaitos inesyvo formų istorijos

LIETUVIŲ KALBOS MORFOLOGINĖ SANDARA IR JOS RAIDA LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ИЗ ИСТОРИИ ФОРМ ИНЭССИВА МНОЖЕСТВЕННОГО ЧИСЛА В ВОСТОЧНО-АУКШТАЙТСКИХ ГОВОРАХ K. MORKŪNAS Существует обоснованное мнение, что современный местный падеж литовского языка, называемый также внутренним местным падежом, или инэссивом, образован с помощью постпозиции *-én. В первую очередь на это указывают говоры. Все восточно-аукштайтские говоры и дзукийцы, преобразовав древнее конечное *-en (или *-ę) в -i, произносят в единственном числе инэссиве laukì1 < *lauk-én (> в литературном языке laukė), то есть так же, как форму единственного числа инструменталиса žemì, возникшую из *žem-én (> лит. žemė); ср. также формы единственного числа инэссива в древних памятниках литовского языка, написанных на основе восточно-аукштайтского говора: sudeimi AK2 2211, tami septyneti AK 4824, raszty PS3 I 159, giwenimy PS I 4318 наряду с формами единственного числа инструменталиса galybi AK 5218, galiby PS I 153. Доказывая происхождение форм инэссива множественного числа современного (литературного) литовского языка lauk(u)ose, šakose от *laukuos-én, *šakos-én, лингвисты довольно часто ссылаются также на формы восточно-аукштайтских говоров laukuosi, šakosi, полагая, что и их -i возникло из *-én. Однако вопрос о происхождении этих форм в действительности не так прост, как может показаться на первый взгляд. Инэссив множественного числа на -i — lauk(u)osi, šakosi, žievėsi (žėvėsi), pirtysi — в настоящее время употребляют только юго-западные восточно-аукштайтские говоры: окрестности Паневежиса, Крекинавы, Рамигалы, Трускавы, Пагиряй, Сесикай, Пабайскаса, Гелвонай (см. карту — рис. 1). Другая, южная часть восточно-аукштайтского ареала — окрестности Людуокяй, Молетая, Ширвинтоса, Муснинкая — употребляет формы этого падежа на -e: lauk(u)ose, šakose, žievėse, pirtyse; такие 1 Гласный постпозиции в формах инэссива единственного числа других основ в восточно-аукштайтских и дзукийских говорах выпал; ср.: galvo, pievo, žemė (Паневежис), medy, vago, sąuji «в горсти», dabė(i) «в яме», upij «в реке», pirty (Гелвонай, Пабайскас), ruńkoj «в руке», valdžioj, akmeny (Дебейкяй), kely, šakoj, duobėj, aky, turguj (Линкменис), lóvoj, gerklėj, širdzì, nósij (Каниява, Варенский район). 2 Интерлинейно издал польский катехизис Ледесмы и литовские катехизисы Даугши и Анонима 1605 года по краковским оригиналам и переизданию Вольтера Эрнст Зиттиг, Гёттинген, 1929. AK=Текст анонимного катехизиса 1605 г., DK=Текст катехизиса М. Даукши 1595 г. 3 PS=Syrwids Punktay sakimu (Punkty kazań), Teil I: 1629, Teil II: 1644, litauisch und polnisch mit kurzer grammatischer Einleitung herausgegeben von Dr. Franz Specht. Göttingen, 1929. 10. Lietuvių kalbos morfologinė sandara ir jos raida 145 Рис. 1. Распространение окончаний инэссива множественного числа — [šako] -su, -sui, -se, -sa, -si, -sbl, -s’, -s — в аукштайтских говорах. На участке, обозначенном штриховкой, конечное краткое e вследствие редукции переходит в i. Vk — западные аукштайты. Vd — средние аукштайты. R — восточные аукштайты. Dz — дзукийцы. Сокращения названий населённых пунктов приведены так же, как в «Словаре литовского языка» (I—VI, Вильнюс, 1941—1962). (Карта составлена на основании диалектных материалов, собранных для атласа литовского языка и хранящихся в Институте литовского языка и литературы АН Литовской ССР.) 146 Формы (с -e) имеют и отдельные говоры дзукийцев — Дукштас, Валкининкай, Даугаи. На всей северной (самой большой) части ареала восточноаукштайтского диалекта сейчас употребляются сокращённые формы множественного числа творительного падежа, например: didelios (-s’ =мягкое -s), gerios, miškios, svečios, geros, pačios, šakos, didelės, akys, pirtys (Линкува, Йонишкелис, Пакруойис, Шедува); didelios, geruos, miškuos, svečiuos, geros, pačios, šakos, didelės, akys, pirtys (Биржай, Вабальнинкас, Купишкис, Панделис, Рокишкис, Зарасай, Дусетос, Аникщяй, Утена). Может возникнуть вопрос, не являются ли формы творительного падежа множественного числа на -e в упомянутых говорах восточных аукштайтов и дзуков новыми и не проникли ли они в эти говоры из литературного языка. Что это не так, показывают старые памятники литовского языка. В сочинениях К. Ширвида чаще всего употребляется форма творительного падежа множественного числа на -e, например: в святых книгах PS I 3₂₅, в невыразимых радостях PS I 7₁₁, в злых его делах PS I 31₂₆–₂₇, в домах PS I 32₁₄, запретными PS II 4₁₉, в садах PS II 4₁₉, с этими PS II 47₇. По мнению Ф. Шпехта, подлинная форма творительного падежа множественного числа в говоре К. Ширвида была с -i (-y), а формы на -e возникли под влиянием письменного языка⁴. Шпехту не было известно, что последние формы и сейчас употребляются в говорах восточных аукштайтов⁵. Однако в правильности его мнения заставляет усомниться уже один тот факт, что гласный -e имеют все 229 форм творительного падежа множественного числа (всех частей речи и всех основ) в I части «Пунктов Сакыму», а во II части из 143 имеющихся форм этого падежа 129 имеют -e, 10 — -a (в руках 1₁₄, 254₅, в которых 94₂₆, в днях 95₂₇, в словах 149₁₆, в злодеяниях 168₃, в других 201₂₈, в местах 202₁, во тьме 243₂, в книгах 254₁₆), и только 4 — на -i (на пастбищах 6₅, в жирах 94₁₉, в которых 94₂₂, в дымках 96₂₇). Если Ширвид в целом и не избежал влияния других диалектов или более ранних литовских письменных источников, то это влияние никогда не заглушало особенностей его собственного говора⁶. Поэтому приведённые статистические данные показывают, что подлинные формы творительного падежа множественного числа в говоре автора «Пунктов» были не с гласным -i (или -a), а с -e. Заслуживает внимания и тот факт, что формы на -i и -a встречаются только во II части «Пунктов», где элементов других диалектов больше, чем в I части⁷. Следовательно, формы множественного числа творительного падежа с -e в восточноаукштайтских диалектах не возникли недавно (в последние десятилетия под влиянием литературного языка); они употреблялись уже гораздо раньше. Каково происхождение этих форм? Если придерживаться мнения, что непосредственный прототип употребляемой ныне формы множественного числа творительного падежа в восточноаукштайтских диалектах (и части дзукийских говоров) имел постпозицию *-én, было бы непонятно, почему из неё в одних местах возникло -i, а в других — -e. Возможно, там, где формы этого падежа имеют -e, из постпозиции раньше выпал слоговой n? Однако оснований так полагать нет, поскольку во время превращения en в дифтонг in в других формах *-én во всех восточных диалектах ещё сохранялось в неизменном виде (ср. уже упомянутую форму единственного числа творительного падежа žemį 4 Ср. Sirwyds Punktay sakimu (Punktų kazan)…, herausgeg. von. Dr. Franz Specht, p. 16*, 31*. 5 Ср. там же. 6 Ср. довольно редко встречающиеся в «Punktai» дифтонги am, an, em, en (amžinu II 36₄, apįtamsenemis II 142₂, brangiu II 207₄, žemčiuogose II 179₃₁, ažuodentu II 18₂, nendres II 99₈, niopkenčia II 142₂₃) вместо восточноаукштайтских um, im, in (umžūnon I 6₃₀, tumsibi II 142₃₀, brungiu I 29₁₃, žimčiugus II 36₂₃, ažudinge II 18₂₂, nindres II 99₁₀, niopkinčia II 143₁). 7 II часть «Punktų sakymų», изданная через 15 лет после смерти К. Ширвида, по-видимому, была сильнее отредактирована издателями. 10* 147 < *žemén и форму местного падежа единственного числа miški < *miškón). Можно также предположить, что формы местного падежа множественного числа на -i и -e имели разные послелоги; однако и для обоснования этой гипотезы пока нет данных. Поэтому посмотрим, не могли ли упомянутые формы фонетически возникнуть из одной формы. Оказывается, вокализм конца слова в восточных аукштайтских говорах в действительности не противоречит такой точке зрения. В говорах, где сейчас имеются формы местного падежа множественного числа laukuosi, šakosi, краткий e в открытом и закрытом конце слова вследствие редукции конечных гласных перешёл в гласный i; ср. звательную форму единственного числа vaiki и винительный падеж множественного числа kárvis, katís, pusís, šakìs в этих говорах; в говорах, где формы местного падежа laukuose, šakose, упомянутый e сохранился без изменений, ср.: vaike; karves, katės, pusės, šakės (ср. также формы винительного падежа множественного числа у К. Ширвида: žmones PS I 260₉, karalistes PS I 273₂₇, sunkibes PS II 37₂₈, duobes PS II 39₇). Это показывает, что -i в формах местного падежа laukuosi, šakosi могло возникнуть и из краткого -e⁸. Однако, признав такое происхождение упомянутых форм, пришлось бы одновременно признать, что более древние формы местного падежа множественного числа *laukuos-en, *šakos-en (или *laukuos-ę, *šakos-ę) в этих восточных аукштайтских говорах вообще не употреблялись. Могло ли так быть? Наряду с местным падежом единственного числа, образованным с послелогом *-én, в некоторых литовских говорах долгое время употреблялся также местный падеж множественного числа с древним (общеиндоевропейским) окончанием, например: laukuosu, šakosu (ср. др.-инд. āśveṣu, āśvasu, др.-слав. dušexъ, rъkarъ). Формы местного падежа множественного числа этого типа встречаются во всех литовских изданиях XVI века из Кёнигсберга — в трудах М. Мажвидаса, Б. Вилентаса и Й. Бреткуна⁹. Ещё Д. Клейн в своей грамматике 1653 года («Grammatica Litvanica») пишет: «Что касается окончаний аблативов местоположения множественного числа, среди литовских писателей нет единого мнения. Одни полагают, что их окончание должно быть fu, другие — se, третьи — sa»¹⁰. Местный падеж множественного числа на -u встречается и в старых текстах, написанных на основе восточноаукштайтского говора. Например, все 24 формы этого падежа в Анонимном катехизисе 1605 года (AK) имеют окончание -u (Metūsu 7₂₄, paskundósu 41₁₈, dungūsu 43₃₃, 44₂₇, dunguosu 46₃₃, Dunguosú 48₆, Kitósu 50₂₁, dalosú 50₂₁, kuriosu 60₁₂, tosu 63₄, dienosu 63₄, kuriosú 63₄, szwintūsu 63₁₂, darbusu 70₁₅, gerybesú 70₁₅, szwintosú 70₁₈, szwintésu 76₃₀, Gierūsu 78₃₀, derunciusu 78₃₀, dayktūsu 78₃₀, iósú 87₁₅, métūsu 87₂₄, metūsu 87₃₀, nusideimūsu 106₁₂). 8 В «Словаре литовского языка» К. Бюги приведена форма местного падежа множественного числа akysi, с пометой, что она встречается в говорах Аникщяя и Купишкиса в речи старшего поколения (ср. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961, p. 359). Выведение этой формы из *akysēn (ср. там же) весьма сомнительно. К. Бюга, указав при форме akysi сокращения An. (=Anykščiai) и Kp. (=Kupiškis), не назвал более мелких населённых пунктов, где была услышана эта форма. На самом деле несколько юго-западнее Аникщяя и Купишкиса (например, в окрестностях Каварскаса и Карсакишкиса) и сегодня наряду с усечёнными формами местного падежа множественного числа (например, akys) встречаются формы с конечным гласным -i (akysi), который мог возникнуть из -ē вследствие редукции (в самих Аникщяях, а также в Купишкисе краткий конечный e не переходит в i). 9 Daugiskaitos inesyvas daugiausia su -u yra ir tuo metu (pvz., 1578, 1589 m.) lietuvių kalba paskelbtose Prūsijos valdžios įsakymuose, plg. Prūsijos valdžios gromatos, pagraudenimai ir apsakymai lietuviams valstiečiams, Vilnius, 1960, Nr. 1; Senieji lietuvių skaitymai, Kaunas, 1927, p. 59, 61 tt. 10 Žr. Pirmoji lietuvių kalbos gramatika, Vilnius, 1957, p. 434. D. Kleinui rūpėjo raštų kalbos norminimas. Dėl to jis siūlo vyriškosios giminės daugiskaitos inesyvo formas vartoti su se, o moteriškosios giminės — su sa (plg. ten pat); tos taisyklės jis pats ir laikosi savo gramatikoje. 148 Раньше всего местный падеж множественного числа с послелогом *-ėn, по-видимому, начали употреблять средние и часть западных литовских говоров. Уже в первых изданиях, появившихся в Литве (католических и реформистских), в текстах, написанных на основе среднего аукштайтского говора, преобладают формы на -e. Например, в «Катехизисе» М. Даукши (1595 г.) все формы местного падежа множественного числа (61) имеют окончание -e; в его «Постилле» (DP¹¹) из 244 форм этого падежа на первых 100 страницах 237 имеют окончание -e, 5 — -a (pacžiosa 27₅₀, wálosa 30₃₄, szirdissa 30₃₄, szwėtessa 33₃₅, ritūsa 58₁₂), а по одной — окончания -u и -i (wistiktūsu 35₁₀, dienosi 58₃₈); в «Катехизисе» М. Петкявичюса¹² из 103 форм 98 имеют окончание -e, а 5 — без конечного гласного (námuos 76₁₇, WIsuos 90₇, sunkibes 116₅, baisibes 135₉, pamokštuos 148₂₁). Из среднего аукштайтского местный падеж множественного числа на -e мог распространиться и в восточные аукштайтские говоры¹³. Гипотезу о распространении этих форм с запада на восток, по-видимому, подтверждают и сами восточные литовские говоры (Линкменьс, Швенчёнеляй, Швенчёнис, Адутишкис, Тверечюс, Гервечяй, Лазунай), в которых и сейчас употребляется местный падеж множественного числа с древним окончанием¹⁴, например: krūmuosu, miškuosu (наряду с krūmuos, miškūos), šakosū, duobėsū, akisū (наряду с akysū, akysu), tūrguosu (наряду с tūrguos) (Линкменьс); šakāsū, dūlkėsū, žievėsū, nỹcysu (Тверечюс), juosu, Smurgāinysu (Гервечяй), vār tuosu, ūpėsu (Лазунай). Правда, в отдельных восточных говорах встречаются и другие формы местного падежа множественного числа. Например, в Адутишкском говоре наряду с усечёнными формами (например, miškūos) или формами на -u (например, piev asu, akýsu) имеются также формы: miškuosū (или miškuosī) ilgiōsb, akýsb, šakāsb (b₁ = суужадный i). Местный падеж множественного числа miškuosū мог бы возникнуть из *miškuosēn, как и инструменталис единственного числа этого говора pusī из *pusēn. Однако едва ли дело обстояло так. С давних пор в одном говоре не могли употребляться двойственные формы того же падежа — вероятно, одна из них является новой. Древность форм с -b- не подтверждает иллиатив множественного числа (направительный внутренний местный падеж), который в Адутишкском говоре, как и в соседних говорах, образуется от местного падежа множественного числа добавлением -n по аналогии с иллиативом единственного числа¹⁵, ср.: miškuosun, žirniu osun, šakāsun, dūlkēs un, durysun. Иллиатив множественного числа miškuosōn в Адутишкском говоре не встречается. Это позволяет предположить, что местный падеж множественного числа этого говора miškuosī. ¹¹ DP = Postilla Catholicka. Tai est: Ižguldimas Ewangeliju kiekwienos Nedelos ir szwętes per wissūs metus. Per Kūningą Mikaloiv Davkszą Kanoniką Mednikų, iš lękiško pergūldita. Wilniui Drukārnioi Akademios, 1599. (Цифры после примеров указывают страницы и строки.) ¹² О вопросе диалектной основы этого памятника литовского языка см.: J. Kruopas, Dėl M. Petkevičiaus Katekizmo (1598 m.) tarmės, „Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai“, serija A, t. 2 (3), 1957, p. 191 и далее. ¹³ Случаи миграции морфологических форм в литовских говорах действительно встречаются; ср. дзукские формы глаголов, распространившиеся в соседних восточных, средних и западных аукштайтских говорах: audžiau «ткал», matiau «видел» — Муснинкай, Чиобишкис, Падайгай (окрестности Упнинкая), Гегужине, Паломене, Жасляй, Навининкай (Калварийский район); būtau «был бы», sakytau «сказал бы», turėtau «имел бы» — Ужугостис, Йезнас, Пуня; aitai «шёл бы», kàstai «копал бы», sakýtai «сказал бы», sėdėtai «сидел бы» — Йезнас, Пренай, Капсукас, Калвария. ¹⁴ В других говорах встречаются лишь отдельные наречившиеся формы с окончанием древнего местного падежа, ср. netoliesu (Субачюс). ¹⁵ Так образованный иллиатив множественного числа имеется и у части юго-западных восточных аукштайтов (Гелвонай, Пабайскас), ср.: miškuosin, šakosin, pirtysin (< местный падеж множественного числа miškuosi, šakosi, pirtysi + n по аналогии с иллиативом единственного числа miškan, šakon, pirtin). 149 новая. В действительности формы этого типа (с -bl) чаще употребляются представителями младшего поколения. В говоре Тверечюса и соседних говорах на развитие форм множественного инессива явно влияют формы единственного инессива. По образцу форм единственного инессива šakoj, žemėj -j добавляется и к формам множественного инессива тех же основ16, ср.: jaunėsu, šakašu, dūlkėsu, žievėsu (Тверечюс). Позднее окончание -ui в некоторых местах распространилось на инессив и других основ, ср.: miškūsu, geruūsu, kituūsu, trijuūsu (Секонай, Игналинский район). Возможно, влияние единственного инессива испытала и форма множественного инессива говора Адутишкиса. Только здесь для всех именных основ было обобщено окончание -bl по таким формам единственного инессива этого говора, как: galb (< *galėn), kaklb, mėšlb, stalb, šilb, aukšb, balsb, kimšb «в конопле». Сходным образом могли возникнуть и формы множественного инессива в Лазунах с -i или -bl, например: mėtuosi, juosbi17. Предположению, что множественный инессив на -e распространялся с запада на восток, как будто противоречат формы М. Даукши, представителя средневерхнелитовского диалекта: kuriose DP 10₁₁, anosė DP 10₁₅, reikalusė DP 18₃₇. По мнению некоторых лингвистов18, окончание -ę в этих формах свидетельствует о том, что в те времена (в конце XVI — начале XVII века) гласный постпозиции инессива произносился назализованно. Посмотрим, везде ли в сочинениях М. Даукши постпозиция множественного инессива обозначалась буквой ę и действительно ли эта буква обозначала назальный гласный. В 237 формах множественного инессива из упомянутой выше «Постиллы» (с. 1–100) гласный постпозиции e обозначается следующим образом: ę — 72 формы (из них одна форма с -ę — kuriose 52₃₄), ia (anosia 8₃₇, mariosia 11₂₅, daiktūsia 22₃₆) — 54, ė (kuriūsė 2₂₅, namūsė 3₄, nēteisibėsė 3₃₉) — 37 и e (kuriosė 2₂₅, gūlusė 5₅) — 74; в «Катехизисе»: ę — 20, ė — 24 и e — 17. Обращает на себя внимание тот факт, что ia и ė нигде не пишутся со знаком назальности. При более внимательном рассмотрении орфографии Даукши увидим, что этот (назальный) знак для упомянутых ia и ė не нужен, поскольку буквой ę обозначалось не произносившееся с назальностью e постпозиции, а обычное широкое e19. Что дело обстояло именно так, показывает такое же обозначение широкого e (в окончаниях и основах) и в других случаях, ср.: bitōiomė DK 60₂₆, turimė DP 1₃₄ и gėidzemė DK 61₁₄, wadinamė DP 2₄₂; passakikité DP 1₁₂, Passakikite DP 1₁₄ и Eikite DP 10₄₁; (твор. ед.) mētu DP 2₂₄ и metú DP 2₀; teisus DP 2₄₇, meile DP 3₁₅ и nuteisinimo DP 1₃₄, weigdą DP 10₃₈; ižgėlbėtoio DP 1₃₆ и ižgėlbėtoio DP 1₃₇. Даукша не отличал от широкого e и сузившееся a; поэтому он также 16 Ср. K. Būga, Rinktiniai raštai, III, с. 359. 17 Разные исследователи литовского говора окрестностей Лазунов приводили весьма разнообразные формы множественного инессива, ср.: kūruosu, ažaruosu, ūpesu, juosu; palācuosa (см. P. Arumaa, Litauische Mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend mit grammatischen Anmerkungen, Dorpat, 1930, с. 33, 34); mokyklosu, nastruosu; vaštuosu, keturuosu «вчетвером»; Valdziķuose, dviejose; Bebrėnuosa; trijuosai «втроем»; Lazūnuosi, Titkrėnuosi; juosbi (см. J. Senkus, Kai kurie Lazūnų tarmės ypatumai, «Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai», серия A, т. 1 (4), 1958, с. 187; Lazūnų tarmės tekstai, «Lietuvių kalbotyros klausimai», т. 2, Vilnius, 1959, с. 216 и далее); vaftuosai, dzvijosi, jāu-iosoj (см. E. Grinaveckienė, Tarmių medžiagos rinkimas lietuvių kalbos atlasui, «Lietuvių kalbotyros klausimai», т. 3, Vilnius, 1960, с. 193). 18 Plg. J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, III, Warszawa, 1956, p. 27. 19 Обозначая широкое e разными знаками (различия в знаках могли возникнуть и по вине типографии), Даукша хотел отделить этот гласный от узкого e (=ę). Узкое e в сочинениях Даукши нигде не обозначается знаком назальности, ср.: padarė DP 1₁₇, uždėjo DP 1₁₈, wirszutenemis DP 1₂₉, gerbtių DP 1₃₄. Встречающееся в таких случаях в отдельных словах ę (или ę) вместо e — ошибка корректуры (в «Постилле» иногда исправленная в списке опечаток). 150 также пишется по-разному, ср.: tabiausė(i) DK 61₂₉, saldžėuses DK 127₂₀, saldžėusėmė DK 86₁₇, Wireusės DK 133₂₆; gėrėus DP 2₁₃, gėrėus DP 2₂, džėugsmū DP 2₁. Итак, нет оснований полагать, что Даукша обозначал буквой ę гласный -e постпозиции множественного инессива, произносившийся с назальностью. Назальность этого гласного нигде не обозначал в своем «Катехизисе» М. Петкевичюс (правда, назальные гласные он обозначал очень редко и непоследовательно); о назальности постпозиции -e не говорил и Д. Клейнас (в своей грамматике назальные гласные он отдельно рассматривал и обозначал²⁰). Это показывает, что -e утратило назальность уже в гораздо более ранние времена²¹. Следовательно, множественный инессив на -e мог проникнуть в восточные верхнелитовские говоры еще до появления первых памятников письменности, созданных на основе этих говоров. Распространение форм множественного инессива на -e (с гласным переднего ряда) на обширной территории восточных верхнелитовских говоров, вероятнее всего, объясняется тем, что они лучше, чем старые формы этого падежа (с -u), соотносились с единственным инессивом. Приведенные здесь данные из старых литовских письменных источников и современных говоров, а также их анализ позволяют заключить, что формы множественного инессива восточных верхнелитовских говоров laukuose, šakose древнее форм, употребляемых на юго-западной окраине территории этого диалекта: laukuosi, šakosi. Окончание -i в последних формах возникло вследствие редукции конечных гласных уже из усеченного -e (< *-ēn), а не непосредственно из *-ēn. ИЗ ИСТОРИИ ФОРМ ИНЕССИВА МНОЖЕСТВЕННОГО ЧИСЛА В ВОСТОЧНОАУКШТАЙТСКОМ ДИАЛЕКТЕ К. МОРКУНАС Резюме Согласно традиционному мнению, непосредственный прототип инессива множественного числа, употребляемого в настоящее время в восточноаукштайтском диалекте литовского языка, имел постпозицию *-ēn. Такое мнение якобы подтверждают диалектные формы инессива как единственного, так и множественного числа. Но если формы инессива единственного числа с гласным -i (напр., miški < *miškēn > в литер. яз. miškė «в лесу») характерны на всей территории восточноаукштайтского диалекта, то формы инессива множественного числа с тем же гласным (напр., miškuosi — в литер. яз. miškuose «в лесах») употребляются только на юго-западной окраине данной территории, т. е. в окрестностях населенных пунктов Панявежис, Крякянава, Рамиґала, Пагиряй, Сесикай, Пабайскас, Гявлонай. Для остальных восточноаукштайтских говоров свойственны сокращенные формы инессива множественного числа, напр., ²⁰ См. Первая грамматика литовского языка, с. 418 и далее. ²¹ О том, что в литовских средне- и западноаукштайтских говорах множественный инессив прежде имел постпозицию *-ēn, свидетельствуют формы множественного адессива (местного падежа у кого-либо или чего-либо), образованные от него, например: bediewiūsemp DP 44₅₃, izmintigesniūsemp DP 66₂₈, žmonėsemp DP 67₉, tūšemp DP 67₁₆. Можно добавить, что в анонимном катехизисе 1605 г. форм множественного адессива совсем нет, а в «Пунктах» К. Сирвида находим лишь несколько форм местоимений в этом падеже (muspi PS I 53₄, 101₂₁, 335₂₇, II 60₄, 115₂₆, 135₂₈, 236₁₅, 240₃₁, iusp PS II 20₃₀, iuspi PS II 24₁₂₄), из которых мы ничего не узнаём о более древнем произношении постпозиции множественного местного падежа в восточноаукштайтских говорах. Таких данных нет и в современных литовских диалектах. Приведённая для Лазунай форма множественного адессива jūšemp (см. A. Laigonaitė, Pašalio vietininkai dabartinėje lietuvių kalboje, „Kai kurie lietuvių kalbos gramatikos klausimai“, Vilnius, 1957, p. 30) с дифтонгом -em-, по-видимому, нельзя считать следом несколько более глубокой древности этого говора. 151 mišk(u)os’ (Линкува, Ионишкелис, Пакруойис), miškuos (Вабальнинкас, Панделис, Рокишкис, Утяна), и формы с гласным -e, напр. miškuose (Муснинкай, Ширвинтос, Бальнинкай, Молетай). Формы с -e (mišk(u)ose или miškuose) наблюдаются также и в отдельных дзукских говорах (Алове, Онушкис, Вабальнинкас, Дукштас), в которых инессив единственного числа оканчивается на -i, напр., miški. О том, что формы инессива множественного числа с гласным -e в восточноаукштайтском диалекте не следует считать новыми, появившимися под влиянием литературного языка, свидетельствуют памятники древнелитовского языка. Напр., в 1-ой части „Punktay sakimu“ К. Ширвидаса (представителя восточноаукштайтского диалекта) все (229) формы этого падежа имеют окончание -e. Чем же можно объяснить возникновение таких форм в восточноаукштайтском диалекте? В данном диалекте наряду с формами инессива единственного числа, образованными с постпозицией *-ēn, некоторое время еще употреблялись формы инессива множественного числа с окончанием древнего (общеиндоевропейского) локатива -su, напр., miškuosu. Это подтверждают древнесеменные памятники и восточные говоры литовского языка (Линкмянис, Швянчёнеляй, Твярячюс, Лазунай), в которых формы инессива с окончанием -su употребляются и в настоящее время. Судя по данным памятников древнелитовского языка, формы инессива множественного числа с постпозицией *-ēn в начале появились в среднеаукштайтском диалекте и в некоторых западных говорах литовского языка. Таким образом, можно предполагать, что формы того же падежа с окончанием -su в восточноаукштайтском диалекте могли быть вытеснены формами с окончанием -e, заимствованными из среднеаукштайтского диалекта уже после исчезновения тавтосиллабического n в постпозиции *-ēn. (В статье подвергается критике мнение некоторых языковедов, согласно которому представитель среднеаукштайтского диалекта М. Даукша, часто обозначая постпозитивный гласный инессива знаком ę, отразил якобы существовавшее в то время носовое произношение гласного -e). Распространение на сравнительно большой территории данного диалекта форм инессива множественного числа с гласным -e, т. е. с гласным переднего ряда, объясняется тем, что такие формы лучше согласовались с формами инессива единственного числа. На юго-западной окраине территории восточноаукштайтского диалекта от инессива множественного числа miškuose связи с редукцией гласного ē в конце слова возникли формы типа miškuosi, ср. следующие формы тех же говоров: звательный падеж единственного числа vaiki вместо vaike «ребенок», винительный падеж множественного числа kā́rvis вместо kārves «коров», mis вместо žemės «земли».