Naujas toponimų žodynas

Балтистам, пожалуй, немного жаль, что М. Рудзите написала не исследование по латышской диалектологии, а учебник диалектологии для студентов. Дидактические цели заставляли её излагать некоторые элементарные вопросы диалектологической науки; кроме того, профиль учебника словно сковывал мысли автора, ограничивал её самостоятельность. Она, по-видимому, сознательно избегала более сложных вопросов истории диалектологии, чаще всего ограничиваясь ссылками на труды своего великого учителя, академика Я. Эндзелина. Таким образом, не желая обделить своих студентов, автор порой немного «обделяла» исследователей балтийских языков. Однако, вероятно, каждый поймёт, что в одной и той же книге угодить и тем и другим чрезвычайно трудно. Как бы то ни было, работа М. Рудзите благодаря обширному, изложенному весьма систематично материалу (здесь она действительно далеко выходит за рамки учебника) стала важным шагом в латышской диалектологии, и её автор заслужила искреннюю благодарность всех балтистов. Хотелось бы также обратить внимание на пару мелочей, бросившихся в глаза при чтении страниц этой работы. Автор довольно подробно приводит литературу по каждому рассматриваемому вопросу, однако, говоря о проблеме куршей (ср. с. 32, 64), почему-то не указывает наиболее крупный труд, посвящённый этой проблеме, — «Kurenfrage» В. Кипарского (Helsinki, 1939). Кроме того, возможно, без достаточных оснований она ставит куршей в один ряд с пруссами (ср. с. 20), словно отделяя их от таких балтийских племён, как селы или земгалы. Термин krustoties в том значении, в каком его употребляет М. Рудзите (ср. с. 34), не вполне уместен, поскольку в последнее время в языкознании он используется в несколько ином значении.4. А. Сабаляускас НОВЫЙ СЛОВАРЬ ТОПОНИМОВ В. А. Никонов, Краткий топонимический словарь, Москва, 1966, 510 р. В нашей стране издано немало топонимических словарей. Появились и такие, которые по своему профилю можно считать предшественниками рецензируемой работы1. Однако большинство из них уже явно не отвечало требованиям отечественной и мировой топономастики, хотя некоторые вышли сравнительно недавно. Поэтому подготовка нового словаря, основанного на современном уровне науки о топонимике, была весьма актуальна. Недавно вышедший «Краткий словарь топонимов» В. Никонова охватывает около четырёх тысяч названий населённых пунктов, рек, озёр, морей и океанов, стран, народов и других объектов всего земного шара. Нетрудно представить, какую огромную работу проделал автор, отбирая, а порой и объясняя топонимы десятков языков мира. Литература по топонимике весьма обширна, но качество её неодинаково. Кроме того, уровень топономастики в разных странах значительно различается. Поэтому трудности отбора и оценки литературы на практике преодолеть нелегко. Указанные причины, несомненно, обусловили то, что и в словаре В. Никонова не всё совершенно, не всё… 4 Plg. O. C. Ахманова, Словарь лингвистических терминов, Москва, 1966, p. 417. 1 М. Н. Мельхеев, Географические имена. Топонимический словарь, Москва, 1961; М. С. Боднарский, Словарь географических названий, изд. 2-ое, Москва, 1958; А. А. Ивановский, Географические имена, Москва, 1914 ir kt. Ср. также: J. Haliczer, Słownik geograficzny. Pochodzenie i znaczenie nazw geograficznych, Tarnopol, 1935. 198 …работы в этой области использованы не все, а объяснения происхождения некоторых топонимов сомнительны или вовсе необоснованны. Но объём и характер словаря, а также то обстоятельство, что в нашей стране ему почти не предшествовали работы необходимого научного уровня, позволяют снисходительнее относиться к встречающимся в нём неточностям и недостаткам. Не претендуя на оценку всего словаря, хотелось бы сказать несколько слов об объяснениях балтийских топонимов. Прежде всего бросается в глаза, что в словаре балтийские топонимы объясняются значительно лучше, чем в предшествующих работах такого рода. Это видно из следующих примеров: Литов. Kaunas. По мнению М. Боднарского2 (которое позднее дословно повторил М. Мельхеев3), это название города якобы происходит от имени сына Милды, мифологической литовской богини любви. Я. Халичер4 выводил топоним Kaunas из литов. kaunas (должно быть kaūnis arba kaūnė, kaunią «борьба»). Однако задолго до выхода его словаря были опубликованы две гораздо более убедительные гипотезы о происхождении Kauno5, которыми, к сожалению, не воспользовались ни Я. Халичер, ни позднее М. Боднарский и М. Мельхеев. В. Никонов приводит большинство объяснений происхождения топонима Kaunas и наиболее важную литературу по этому вопросу, в том числе и новейшую. Правда, В. Никонову можно поставить в упрёк, что прежние мнения он приводит без отбора, порой даже не указывая, какое из них наиболее достоверно. Понятно, что не всегда это очевидно, но в данном случае можно было добавить, что сближение Kauno с рус. ковать (якобы «место кузнечного ремесла») ненаучно. И вообще в работе такого рода лучше было бы вовсе не упоминать явно ненаучные объяснения. Литов. Nėmunas. М. Боднарский7 и М. Мельхеев8 (последний ссылается на А. Ивановского9) повторяют наивную этимологию названия Nėmunas, предложенную в конце прошлого столетия А. Кочубинским: оно происходит от литов. nãmas — это якобы «наша, литовская река»10. Ещё менее удачно и, можно сказать, курьёзно объяснение происхождения Nemuno В. Жучкевича, приведённое в работе «Происхождение географических названий (Топонимика Белоруссии)», вышедшей в 1961 году. Согласно ему, «Nėmunas в нижнем течении реки, возможно, происходит от литовского корня, а в верхнем течении — также от славянского корня nem, положившего начало многим словам (“немой”, “немец”) с общим лексическим значением “тишина, непонятный звук, непонятная речь”11. Аналогичным примером было бы утверждение, что название реки Maskvà в верхнем течении имеет финское происхождение, а в нижнем — славянское. В. Никонов сумел противостоять рутине этих ненаучных объяснений и привёл почти все 2 М. С. Боднарский, ор. cit., р. 153. 3 М. Н. Мельхеев, ор. cit., р. 44. 4 J. Haličzer, op. cit., p. 142. 5 Žr. Lietuvių kalbos žodynas, V, Vilnius, 1959, p. 436. 6 Žr. A. Senn, „Tauta ir žodis“, III, 1925, p. 510; D. Studerus, Zum Stadtnamen Kaunas, „Indogermanische Forschungen“, XLVII, 1929, p. 350–356. 7 М. С. Боднарский, ор. cit., р. 224. 8 М. Н. Мельхеев, ор. cit., р. 62. 9 А. А. Ивановский, op. cit., p. 75. 10 А. А. Кочубинский, Территория доисторической Литвы, ЖМНП, 1897, январь, р. 81. 11 В. А. Жучкевич, Происхождение географических названий (топонимика Белоруссии), Минск, 1961, р. 13. 199 более надежные гипотезы о происхождении Nėmuno (за исключением, правда, пожалуй, важнейшей — поздней гипотезы К. Буги¹²). Положительной чертой словаря следует считать также то, что в нем достаточно последовательно применяется топонимический подход к географическим названиям. В. Никонов, в отличие от авторов более ранних топонимических словарей, например, правильно выводит название города Vilnius не непосредственно из апеллятива vilnis, а из названия реки (об этом см. ниже), Pum (Roma) — из названия реки Ruma, а не из апеллятива со значением «течение»¹³, и т. п. К словарю приложены все необходимые дополнения — введение, списки литературы, терминов и сокращений. Кроме того, приводятся не только этимологии названий важнейших географических объектов, но и некоторые исторические, географические и иные сведения о самих объектах. Хотя В. Никонов, объясняя происхождение балтийских топонимов, продвинулся дальше авторов более ранних подобных работ (А. Ивановского, М. Боднарского, М. Мельхеева и др.), его «Краткий словарь топонимов» и в этом отношении все же имеет недостатки. Прежде всего, это неточности в этимологизации балтийских топонимов, возникшие главным образом из-за того, что В. Никонов не всегда использовал работы по балтийской топонимике, опубликованные значительно раньше. Другим обстоятельством, снижающим ценность словаря, являются встречающиеся не вполне точные пересказы мнений других ученых или в целом недостаточно точное изложение материала. Так, объясняя происхождение Kauno, автор пишет: «Другие этимологии: из балтийских языков — „такой меч (палаш)“, в переносном смысле „рубщик, резчик (оружием), пестик“, даже „стыд“; из гот. hauns „низкий“ или „смиренный“». Такое объяснение можно понять следующим образом: лит. Kaūnas выводили не только из литовского слова со значением «такой меч; рубщик, резчик», даже «стыд», но и из гот. hauns. На самом деле Kaūnas лишь сопоставляется с латыш. kauns «стыд», а для объяснения значения последнего слова приводится гот. hauns „niedrig, demütig“¹⁴. Иными словами, здесь Kaūnas не выводится из балтийского слова со значением «стыд» и т. п. или из гот. hauns; опираясь на эти слова, лишь пытались реконструировать дотопонимическое значение апеллятива, от которого мог произойти упомянутый топоним. Или, например, объясняя происхождение Klaipėdos, В. Никонов из множества мнений указывает только мнение Г. Герулиса. Кроме того, мнение последнего передано не совсем точно: согласно Г. Герулису, название Klaipėda происходит от какого-либо собственного или нарицательного слова klaipėda¹⁵, поэтому неверно утверждать, что второй компонент топонима Klaipėda происходит от pėda «территория». К замечаниям более общего характера хочется добавить, что происхождение некоторых топонимов объясняется слишком беспристрастно. «Краткий словарь топонимов», несомненно, предназначен не столько для специалистов, сколько для широких кругов читателей, поэтому он должен быть не только объективным источником сведений, но и руководством. Хорошо, когда читатель узнает и мнение автора, и реальное положение дел. Однако бывают случаи, когда мнение автора словаря не видно, а читателю предоставляется самому выбирать, какая ¹² О происхождении Nėmuno К. Буга опубликовал две гипотезы; о первой см. K. Būga, Rinktiniai raštai, I, Vilnius, 1958, p. 466; о второй — там же, II, Vilnius, 1959, p. 214, 280–284; III, Vilnius, 1961, p. 534, 875. В своем словаре В. Никонов указывает только первую гипотезу К. Буги. ¹³ М. Н. Мельхеев, op. cit., p. 71. ¹⁴ G. Studerus, op. cit., p. 350–356. ¹⁵ См. „Archivum Philologicum“, I, p. 208; E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, I, p. 263. 200 какое из перечисленных мнений или гипотез вернее. Но много ли найдётся читателей, которые смогут это сделать, не ошибившись? Например, объясняя происхождение названия Lietuvos, В. Никонов излагает одно за другим мнения Ю. Отрембского и К. Кузавиниса16, но не говорит, какое из них предпочтительнее, хотя в данном случае специалисту по топонимике должно быть ясно, что «последнее слово» — за объяснением К. Кузавиниса. Кроме того, в некоторых случаях, когда трудно решить, какому из множества объяснений отдать предпочтение, автор употребляет слово «большинство» («большинство»). Это слово («большинство») порой выступает самостоятельным аргументом, хотя многочисленность сторонников того или иного мнения ещё не означает, что само это мнение наиболее достоверно. Например, говоря о происхождении названия европейской реки Dunojaus, утверждают, что «большинство учёных склоняется к кельтскому» происхождению Dunojaus. Однако, несмотря на это «большинство», в настоящее время наиболее приемлема гипотеза В. Георгиева, согласно которой Dunojus (нижнее и часть среднего течения) — дако-мизийское название, поскольку она удачно объясняет и происхождение самого названия, и соотношение между *Dānavi(s) и румынским Dunăre, а также славянскими Dunaj и Dunav17. Далее хотелось бы обратить внимание на конкретные неточности, встречающиеся в объяснениях балтийских топонимов (всего в словаре приводится около 45 названий из Литвы, Латвии и бывших балтийских территорий). Цна. Под номером восемь Цна локализуется следующим образом: правый приток Уши в Литве. Однако ни Уша, ни Цна по Литве не протекают. Это явная ошибка локализации. Куршский залив. В словаре этот топоним записан как Курский залив, рядом приводится вариант Куршский залив. Топоним возводится к этнониму кур. Форма Курский залив, которая в последнее время довольно часто употребляется в русских текстах, ошибочна. Само название залива имеет этнонимическое происхождение — от названия балтийского племени куршии (лат. курши18). Поэтому русское название Куршского залива может быть только таким: Куршский залив. Неверно также называть куршей по-русски «кур». Эта форма, по-видимому, взята из старых немецких или латинских документов, где курши называются Cori, Curones, Kuren, Curi и т. п. Однако написания в документах без согласного ш (или с) после р имеют вторичное происхождение и заимствованы из ливского названия куршей *kora(s) arba *kura(s)19. Ливское название, в свою очередь, происходит от более древней формы *kurha < *kurša(s)20. Кроме того, неверно утверждать, что до 1946 года Куршский залив назывался только «Куршш-гаф (нем.)», поскольку и до 1946 года повсеместно употреблялось литовское название Kuršių marios. Курземе. Возводится к этнониму купел. Как уже говорилось выше, этноним — не курпы, а курши (лит. куршии, лат. курши). Латвия. Сообщается лишь, что происхождение этнонима неясно. Однако в словарь включено множество топонимов, происхождение которых ещё менее ясно, чем у названия Латвия, и приводятся гипотезы об их происхождении (например, Москва, Неман, Волга и др.). Поэтому в данном случае обязательно следовало привести достаточно достоверное мнение К. Буги о гидронимическом происхождении этнонима Латвия21. 16Фамилия К. Кузавиниса сильно искажена: К. Куравиний. 17 Вл. Георгиев, Дунай, Дунав, Dunăre, „Studia linguistica in honorem Thaddaei Lehr-Splawiński“, Warszawa, 1963, p. 87 tt. 18 K. Būga, op. cit., III, p. 246. 19 K. Būga, op. cit., III, p. 249. 20 Более подробно эти формы объясняет К. Буга — op. cit., III, p. 249 tt. 21 K. Būga, op. cit., III, p. 530, 629. 201 Лыда. Считается, что название города произошло от нарицательного слова со значением «расчистка, вырубка»²². В действительности же название города произошло от названия реки Лыда23. Нямунас. Уже упоминалось, что при объяснении происхождения этого названия указывается лишь одна из двух этимологий К. Буги, а именно первая, от которой сам К. Буга отказался²⁴. Это следует особо подчеркнуть, поскольку и некоторые другие исследователи забывают о втором мнении К. Буги²⁵, согласно которому Нямунас следует членить на корень nem- (ср. nėm-uogė, nem-ūnė, лат. nemus «роща, священная роща, лесок», греч. νέμος «пастбище, лесок» и т. д.²⁶) и суффикс -unas (ср. Nėmanas у некоторых жемайтов). Рига. Название города следует выводить не непосредственно из апеллятива (лит. ringė), а из названия реки *Riga (< *Ringā); ср. документы 1297 и 1304 гг., где написано: Riga flumen27. Шяуляй. В. Никонов повторяет ничем не обоснованную гипотезу Р. Шмитлейна о происхождении названия города Шяуляй от германского личного имени Saul или Savilis. Ошибочность мнения Р. Шмитлейна уже отмечалась в печати²⁸. Шяуляй — топоним со сравнительно ясной этимологией: он образован от множественного числа личного имени Šiaulys (или апеллятива šiaulys). Балтийское происхождение этого топонима неоднократно подробно объяснял К. Буга²⁹, однако ни Р. Шмитлейн, ни В. Никонов на эти объяснения не опираются. Вента. Автор приводит несколько объяснений происхождения этого названия, однако, пожалуй, не упоминает самое важное — более позднее объяснение К. Буги. Сначала К. Буга связывал это название реки со слав. vęto- «большой»³⁰, но позднее отказался от этого мнения и выводил Венту из балтийского корня vent- «гнуть: наклоняться», ср. vénteris31. Вильнюс. Верно считается топонимом гидронимического происхождения, однако, вероятнее всего, он произошёл не от названия реки Вилия (Нярис), как утверждается в словаре, а от Вильни (левого притока Няриса). Судя по всему, более древняя (или параллельная) форма названия города Вильнюс была женского рода: Вильня. Так Вильнюс и сегодня называют жители окрестностей Паневежиса, Шедувы, Укмерге, Гервят³² и Зетельса³³. 22 Возможно, имеется в виду лит. lydimas «вырубленное место в лесу, расчистка, вырубка; пашня на месте вырубленного леса». 23 K. Būga, op. cit., III, p. 492, 787. 24 K. Būga, op. cit., III, p. 875. 25 Pavyzdžiui, M. Vasmer, Russisches etymologisches Wörterbuch, II, Heidelberg, 1955, p. 211. 26 K. Būga, op. cit., II, p. 280–284; III, p. 534, 875. 27 См. A. Bielenstein, Die Grenzen des lettischen Volksstammes und der lettischen Sprache in der Gegenwart und im 13. Jahrhundert. St. Petersburg, 1892, p. 37, 38. Помимо А. Биленштейна, происхождение названия города Рига от названия реки признавал и К. Буга (см. K. Būga, op. cit., III, p. 515). 28 См. A. Vanagas. Об этимологиях некоторых названий городов Литвы, «Вопросы литовского языкознания», VI, Вильнюс, 1963, p. 333. 29 K. Būga, op. cit., II, p. 98, 349, 588. 30 K. Būga, op. cit., I, p. 490, 519 tt.; III, p. 546. 31 K. Būga, op. cit., III, p. 243, 244. 32 Žr. И. Бальчиконис, Названия литовских населённых пунктов, образованные от названий рек и озер, „Lingua Posnaniensis“, VII, p. 241. 33 A. Vidugiris, Литовский диалект Зетельса (диссертация кандидата филологических наук, машинопись), Вильнюс, 1961, p. 469, 471. 202 Из прочих мелочей можно указать неточную форму bangus (с. 67), приведённую вместо лит. baugùs. Почти всех упомянутых здесь недостатков и неточностей, особенно касающихся объяснения балтийских топонимов, автор «Краткого словаря топонимов» мог бы легко избежать, если бы он, как мы видели, в большей мере воспользовался трудами К. Буги. A. Vanagas