Baltų kalbų naminių gyvulių pavadinimai (jų kilmė ir santykis su atitinkamais slavų kalbų pavadinimais)

BALTŲ IR SLAVŲ KALBŲ RYŠIAI LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ALGIRDAS SABALIAUSKAS НАЗВАНИЯ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ В БАЛТИЙСКИХ ЯЗЫКАХ (их происхождение и отношение к соответствующим названиям в славянских языках) При освещении языковых отношений балтийских и славянских языков наряду с изучением фонетических, морфологических и синтаксических явлений большое значение имеет и более детальное исследование лексики этих языков. Более широкую обобщающую работу о лексике балтийских и славянских языков и их взаимных отношениях можно будет написать лишь тогда, когда будет более основательно изучена лексика отдельных семантических групп. Наглядно видно, что изучение таких групп также дает интересные, порой даже совершенно неожиданные результаты, из книги О. Трубачёва «Терминология ремесел славянских языков»1: анализ терминологии текстильного, деревообрабатывающего, гончарного и кузнечного ремесел показал, что лексика этой области в славянских языках имеет гораздо больше общего с германскими и латинским языками, чем с балтийскими. Разумеется, на основании анализа одной такой лексической группы нельзя делать широких выводов, однако и данные этого анализа представляют собой ценный вклад в общий комплекс исследований языковых отношений балтийских и славянских языков. В этой работе также предпринята попытка проанализировать одну такую лексическую группу — названия домашних животных. Основное внимание здесь уделено материалу балтийских языков, а факты славянских языков затрагиваются лишь постольку, поскольку они непосредственно связаны с соответствующими фактами балтийских языков. Такой характер работы отчасти обусловлен тем, что терминология животноводства в славянских языках уже изучена более подробно: этому вопросу посвящено исследование того же О. Трубачёва «Происхождение названий домашних животных в славянских языках»2. При рассмотрении названий отдельных домашних животных в работе кратко затрагивается и история этих животных — их приручение (доместикация), появление на нынешней территории балтийских народов и другие вопросы, которые иногда могут быть связаны и с возникновением отдельных названий. Кроме того, в отсутствие более обширных работ такого рода на литовском языке эти сведения могут служить своеобразными фрагментами истории животноводства балтийских стран. СОБАКА В настоящее время, по-видимому, не вызывает сомнений, что первым животным, прирученным человеком, была собака. Нас отделяет от начала дружбы человека и собаки бесконечно долгий промежуток времени, поэтому сегодня уже трудно конкретнее осветить эту дружбу 1 О. Н. Трубачев, Ремесленная терминология в славянских языках, Москва, 1966. 2 О. Н. Трубачев, Происхождение названий домашних животных в славянских языках, Москва, 1960. 101 историю, выяснить причины, побуждавшие человека сблизиться с собакой раньше, чем с другими животными. В археологических раскопках эпохи неолита кости домашней собаки обнаруживаются почти по всей Европе, а иногда их находят даже там, где нет следов никаких других домашних животных.1. Различные изображения свидетельствуют о том, что шумеры знали собаку с древнейших времен2. Собаки изображаются спутниками вавилонских богов. Разнообразные фигурки собак в их краях, как считалось, обладали магической силой3. Изображения собак встречаются на древнейших египетских вазах. О значении собаки в жизни древних египтян свидетельствует и тот факт, что скелеты собак в древних гробницах находят рядом с хозяином. А фараоны I и II династий Египта так любили своих собак, что, похоронив их в собственных гробницах, поставили им надгробия, на которых рядом со своими именами высекли и имена собак, сохранившиеся до наших дней, выдержав, возможно, пятитысячелетнее испытание временем4. Различные породы собак разводили древние ассирийцы, греки, римляне5. О древних иранцах Геродот писал, что их «жрецы собственными руками убивают всё, кроме собак и людей»6. Многообразие различных, порой весьма непохожих друг на друга пород собак уже в начале XIX в. позволило зоологам заключить, что домашняя собака не повсюду происходит от одного и того же предка7. Гораздо сложнее выяснить проблему одомашнивания собаки. Обычно человека побуждают приручать животных утилитарные цели. Этими целями прежде пытались объяснить и приручение собаки, рассматривая её как помощника человека — охотника и пастуха. Такой взгляд, как мы увидим далее, отразился и в объяснении происхождения индоевропейского названия собаки. Однако немало важных факторов заставляет отказаться от этого взгляда. Прежде всего ему противоречит то обстоятельство, что собака, как было замечено, была приручена раньше, чем человек начал заниматься скотоводством. Аборигены Южной и Центральной Америки скотоводством не занимались, но приручили собаку как единственное, можно сказать, домашнее животное. В целом роль собаки в жизни американских аборигенов помогает пролить свет на проблему её одомашнивания и на европейском континенте. Для американских аборигенов собака тесно связана с религией и мифологией. Во время различных религиозных обрядов в Америке ели собачье мясо8. Его ели и в древней Европе, где это употребление поначалу также, по-видимому, имело скорее ритуальный характер9. Следы почитания собаки как животного, обладающего божественной силой, сохранились вплоть до появления письменных памятников индоевропейцев, а некоторые 1 M. Hilzheimer, Haustier, – M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, Berlin, 1926, p. 219; O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, Berlin—Leipzig, 1917—1923, p. 516. 2 M. Hilzheimer, там же, с. 219. 3 Ebeling, Hund, – M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, с. 410. 4 M. Hilzheimer, там же, с. 220; Ranke, Hund, – M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, с. 409; C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, Zürich, 1902, с. 41—42. 5 C. Keller, там же, с. 42—45. 6 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, с. 516. 7 C. Keller, там же, с. 46—80; E. Hahn, Hund, – M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, с. 403. 8 F. Termer, Zeitschrift für Ethnologie, 82, Braunschweig, 1957, с. 1. 9 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, с. 516. 102 Следы религиозной роли собаки, по правде говоря, сохранились до наших дней10. Поэтому, если древнеримские писатели были правы, разделявшие собак по их утилитарному назначению на охотничьих, пастушьих и дворовых11, эту схему ни в коем случае нельзя переносить на более ранние времена, на начало одомашнивания собаки, поскольку и охотничья, и пастушья функция, появившаяся с расцветом скотоводства, а особенно функция охраны дома возникли значительно позже одомашнивания собаки. Вероятно, следует согласиться с теми исследователями, которые, отвергая утилитарный характер сближения человека и собаки, утверждают, что собака сблизилась с человеком прежде всего как паразит. К человеческим стоянкам собаку привлекали различные остатки пищи и горевший там огонь. Так собака привыкла держаться вблизи человеческих поселений, постепенно все больше сближаясь с человеком. Возможно, что особенно легко привыкали к человеку щенки. Уже в начале одомашнивания человек, вероятно, иногда использовал собаку и для некоторых своих нужд. Например, предполагают, что женщины давали щенкам высасывать излишки молока. Сохранились изображения вавилонских и карфагенских богинь смерти, у каждой груди которых изображено сосущее животное — вероятно, щенок и поросенок. У некоторых народов этот обычай встречается и в наши дни12. Итак, нет никаких сомнений в том, что индоевропейцы хорошо знали собаку уже во время самых ранних контактов между собой. Предки балтов и славян в этом отношении не были исключением. На территориях современного расселения балтов собака была первым одомашненным животным13. Собака также оставила заметный след в фольклоре и мировосприятии литовцев и латышей14. Индоевропейские языки очень хорошо сохранили древнее название собаки, ср. др.-инд. śvá, род. ед. ч. śunah, авест. spā, род. ед. ч. sūno, греч. κύων, род. ед. ч. κυνός, лат. canis «собака, сука», арм. šun, др.-ирл. cú, род. ед. ч. con, хетт. šuwana, тох. ku, лит. šuo, род. ед. ч. šuñs. Среди приведенных примеров по вокализму корня выделяется латинское название собаки. Однако изменение корня латинского слова, по-видимому, можно объяснить данными латинского языка. Сомнения вызывает и хетт. šuwana15 — как в отношении значения, так и происхождения. Первоначальное значение индоевропейского названия собаки не вполне ясно, хотя предлагалось немало более или менее удачных объяснений. Г. Остгоф пытался связать индоевропейское название собаки с индоевропейским названием скота (первоначально, возможно, овцы) *peku (ср. др.-инд. paśáh, лат. 10 О. Н. Трубачев, Происхождение названий домашних животных в славянских языках, Москва, 1960, р. 5 (toliau: Происхождение…). 11 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 44. 12 E. Hahn, Hund, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 403; O. H. Трубачев, ten pat, p. 5. 13 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, Vilnius, 1961, p. 79; Latvijas PSR vēsture, I, K. Strazdiņa, J. Zuša, J. Krastiņa, A. Drizula red., Rīgā, 1953, p. 9; K. Паавер, Формирование территории и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, Тарту, 1965, р. 361—362, 364—365, 367—372. 14 P. Šmits, Latviešu tautas ticējumi, IV, Rīgā, 1941, p. 1745—1776. 15 A. Walde, Vergleichendes Wörterbuch der indogermanischen Sprachen, I, Berlin und Leipzig, 1930, p. 465—466 (toliau: VrgI. Wb.); A. Walde, Lateinisches etymologisches Wörterbuch, I, Heidelberg, 1930, p. 152—153 (toliau: Et. Wb.); E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, II, Heidelberg—Göttingen, 1966, p. 1033—1035 (toliau: Et. Wb.); F. Kluge, Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, Berlin, 1957, p. 320 (toliau: Et. Wb.); J. Pokorny, Indogermanisches etymologisches Wörterbuch, Bern, 1949, p. 632—633 (toliau: Et. Wb.); H. Kronasser, Vergleichende Laut- und Formenlehre des Hethitischen, Heidelberg, 1956, p. 229; В. В. Иванов, Хеттский язык, Москва, 1963, p. 90—92. 103 pecus), восстанавливая праформу * (p)kyōn, первоначальное значение которой, вероятно, было «собака овчара или пастуха вообще». Однако против этого объяснения, не говоря уже о его фонетической необоснованности, свидетельствует история самого объекта. Нет также никаких оснований утверждать, что это название собаки было каким-то вторичным, вытеснившим ранее употреблявшееся индоевропейское название собаки. В. Георгиев объясняет, что индоевропейское название собаки происходит от индоевропейской праформы *keu- «кричать, выть, завывать, лаять». Следовательно, собака получила бы своё имя из-за свойственного ей лая и воя, а первоначальное значение названия собаки было «лающее, воющее животное». Первоначальная форма именительного падежа единственного числа, по мнению В. Георгиева, была *keu̯ōn, которую под влиянием формы *ku-n-ós очень рано вытеснила форма *ku̯ōn (гр. κύων) или *ku̯ōn (скр. śvá, ав. spā). Первоначальная парадигма этого названия собаки была примерно такой: ед. ч. им. п. *keu̯ōn > *ku̯ō(n) и *ku̯ō(n), ед. ч. вин. п. *ku̯én-m, ед. ч. род. п. *kun-ós, ед. ч. мест. п. *ku̯én-(i), мн. ч. твор. п. *kun-bhis и т. д. Помимо уже упомянутых нами названий собаки, В. Георгиев выводит из этой праформы также скр. śvakaḥ «волк», мид. (у Геродота) σπάχα «собака», лат. kuna «сука», др.-ск. kó-ka-h «волк», болг. куче «собака», рус. сука «сука», польск. suka¹⁶. С семантической точки зрения объяснение В. Георгиева было бы вполне приемлемым. Однако большие сомнения вызывает схематизм его фонетической трактовки, а связь некоторых приведённых им примеров с древним индоевропейским названием собаки представляется нам совершенно невозможной. Заслуживает внимания попытка Ф. Шпехта объяснить это название собаки, связав его с индоевропейским корнем *keu-, обозначающим какой-либо цвет, ср. скр. śonah «красный» < индоевропейское *keu-no¹⁷. Семантически такое объяснение также было бы возможно, поскольку в индоевропейских языках встречается немало названий этого животного, относящихся к разным эпохам и образованных от соответствующего названия цвета. Даже лит. kiáunė, лат. caūna, прус. caune, как палатальные варианты этого корня, можно было бы связать с таким индоевропейским названием собаки¹⁸. Однако другие слова с корнем индоевропейского *keu-no (ср. ав. savahī «название части земли, расположенной на востоке», ав. sūram «рано утром», арм. šukh «блеск, сияние», арм. šol «луч») не слишком поддерживают этимологию Ф. Шпехта, поскольку основное значение этого корня всё же «сверкать, сиять». Лит. švankūs «порядочный, достойный; весёлый, проворный», которое Ф. Шпехт, разделяя на *šū-an-k-us, сопоставляет со словами этой группы, нельзя связывать со словами упомянутой группы ни по значению, ни по более древней форме šankūs. Предпринимались попытки связать название собаки с тем же индоевропейским корнем *keu-, но в значении не какого-либо цвета, а «дуть, пухнуть, увеличиваться, расти», предполагая, что первоначальное значение названия собаки было в той или иной мере близко к понятиям «могущественный» (ср. скр. śaviraḥ «могущественный») или «зачатый, детёныш животного» (ср. скр. śi-šu «ребёнок», др.-исл. húnn, гр. χύος). Однако все эти объяснения вызывают сомнения¹⁹. Помимо уже рассмотренного нами индоевропейского названия собаки, на обширной территории Европы и Азии широко употребляется и другое её название, встречающееся не только в индоевропейских, но и в финно-угорских и тюркско-татарских языках. Во всех этих языках оно очень похоже и чаще всего употребляется в значении «щенок», реже — «сука» или «собака» вообще. Особенно много его вариантов встречается в славянских языках: рус. кутёнок «щенок», кутя, куток, ¹⁶ B. И. Георгиев, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, Москва, 1958, p. 46—47, 117, 139, 151. ¹⁷ F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, Göttingen, 1947, p. 32, 121—122. ¹⁸ A. Walde, Vrgl. Wb., I, p. 368; J. Pokorny, Et. Wb., p. 594. ¹⁹ A. Walde, Vrgl. Wb., I, p. 446; J. Pokorny, Et. Wb., p. 592—594. 104 кутиха «сука», кучко «пёс», укр. котюга, словац. kot’uha, болг. куче «сука», серб. куче, словен. kūčak, польск. Kucziuk «кличка собаки». А вот примеры из других языков: алб. kutsh «собака», латыш. kuce «сука», kuçens «собачка», осет. куз/куј «собака» < вост.-иран. *kuti, ср. курд. kūčik, венг. kutya, коми kitši, kytsi «собачка»²⁰. Несмотря на совпадение значения и внешнее сходство, это название не поддается точному фонетическому анализу. Трудно объяснить его распространение и путем заимствования. Поэтому, по-видимому, многие исследователи справедливо считают, что такое название собаки возникло из звукоподражательного подзывания собаки, ср. рус. куть-куть, польск. kuciu-kuciu. Возможно, с этими звукоподражаниями следует связать рус. ццу, лит. ciù-ciù, ciū-ciū, а также возникшие из них названия собаки, употребляемые преимущественно в детской речи. Довольно странно, что в славянских языках не сохранилось никаких более надежных следов древнего общеиндоевропейского названия собаки (лит. šuo и др.). Однако в них распространены другие названия собаки, неизвестные остальным индоевропейским языкам. Некоторые из этих названий довольно древние и восходят к общеславянскому периоду. Одно из самых древних и наиболее распространенных: ст.-слав. pbsǫ «собака», др.-рус. пъсь, рус. пёс, укр. пес, белор. пес, болг. пъс, пес, серб.-хорв. nàc, словен. pěs, словац. pes, польск. pies, кашуб. pjes, верхнелуж. pos, нижнелуж. pes, pjas, полаб. pasai (< *pbsǫ) «пёс»²¹. Среди этимологов это славянское название собаки необычайно популярно, и для его объяснения применялись едва ли не все возможные семантические версии происхождения названий собак. Наибольшее число сторонников получила этимология В. Шульце: слав. pisǫ связывается с санскр. piśāṅgah «рыжеватый, бурый» (также и кличка собаки), piśāh «лань», греч. ποικίλος «пёстрый», рус. пестрый, лит. paišas и др.²². До сих пор не выяснено происхождение и другого названия собаки, распространенного преимущественно в восточнославянских языках, ср. др.-рус. собака, рус. собака, белор. сабака, укр. собака, польск. диал. sobaka, кашуб. sobaka «сука, собака, распутный человек», словен. sobaka, словац. диал. sobaka «сварливая женщина». В западнославянские языки, особенно туда, где это слово употребляется в переносном значении, оно могло попасть также из русского, белорусского или украинского языков. Одни считают это название собаки заимствованием из иранских языков, другие — из тюркских, третьи пытаются считать его словом славянского происхождения²³. В ряде славянских языков имеется общее название суки: др.-рус. сука, рус. сука, белор. сука, укр. сука, польск. suka, кашуб. sëka, полаб. saukó «распутница, блудница». При объяснении происхождения этого слова еще со времен Х. Остхофа сохраняется тенденция так или иначе отыскивать в славянских языках следы древнего индоевропейского названия собаки (лит. šuo и др.). Даже ²⁰ O. H. Трубачёв, Происхождение…, p. 25—26; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 705—706; В. И. Абаев, Историко-этимологический словарь осетинского языка, I, Москва—Ленинград, 1958, p. 605. ²¹ O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 19; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 346—347. ²² M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 346—7; O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 19; M. Mayrhofer, Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch des Altindischen, II, Heidelberg, 1963, p. 288—289 (далее: Et. Wb.). ²³ O. H. Трубачев, К этимологии слова собака, — „Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР“, 15, Москва, 1955, p. 48—55; J. Holub, F. Kopečný, Etymologický slovník jazyka českého, Praha, 1952, p. 344 (далее: Et. sl.); V. Machek, Etymologický slovník jazyka českého a slovenského, Praha, 1957, p. 462 (далее: Et. sl.); O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 32. 105 и в последние годы многие исследователи следуют этим путем24. Однако и общеславянский характер этого названия суки, и тем более его связь с древним индоевропейским названием собаки доказаны недостаточно25. Древнее индоевропейское название собаки сохранилось во всех трех балтийских языках. Liet. šuo < *švuō (< ide. *kuō-n). Panašus fakultatyvinis v prieš ō iškritimas baltų kalbose paliudytas ir kai kuriais kitais atvejais, plg. liet. dū < *dvuo, liet. guōlis, lat. guõla < *guōl, žem. torà < *tvōr, liet. kólyti šalia kvõlyti < baltr. хваліць, lenk. chwalić ir kt.26. Šalia formos šuo, kuri randama jau pirmuosiuose lietuvių kalbos paminkluose, tarmėse ir įvairiuose raštuose pasitaiko ir kitų šio pavadinimo formų, kurių atsiradimas paaiškinamas fonetiniais ar morfologiniais pasikeitimais, plg. šuvà (labiausiai tarmėse paplitusi forma: Dusetos, Joniškėlis, Joniškis, Kapsukas, Pandėlys, Obeliai, Rokiškis, Ukmergė, Utena, Varėna, Vilkaviškis, Zarasai ir kt.)27, šunė (Gataučiai, Karsakiškis, Kuldūnai, Pabiržė, Nemunėlio Radviliškis, Saločiai, Smilgiai, Šleideriškės, Užušiliai ir kt.), šuŏj (Leipalingis, Liškiava), šuon (Varėnai, Vaiguva)28, šunis (Kučiūnai, buv. Seinų apskr.)29. Lingvistinėje literatūroje labai dažnai minima ir forma šū30. Tačiau ši forma veikiauusiai atsirado dėl netikslaus žemaičių dünininkų tarmės garsų transponavimo31. Literatūrinės kalbos forma šuo daugiausia vartojama Žemaičiuose, dalyje vakarų aukštaičių tarmių (Bitenai, Kriūkai, Jurbarkas, Smalininkai, Šakiai, Veliuona), o kartais stichiškai aptinkama ir kitose tarmėse. По разнообразию форм это название собаки не отличается от других существительных литовского языка с древней согласной основой, ср. sesuo наряду с sesuvà, šešva, šešė, sesuõj и др. Латышская форма suns, соответствующая лит. šunis, в некоторых старых письменных памятниках сохраняет следы согласного склонения, однако формы, соответствующей лит. šuŏ, в латышском языке не засвидетельствовано32. Название собаки дважды зафиксировано и в памятниках прусского языка. В Эльбингском словарике находим: Sunis Hunt (слово 703). Эта форма соответствовала бы латыш. suns, лит. šunis. Однако категорически утверждать этого нельзя, поскольку в Эльбингском словарике окончание -is 24 H. M. Шанский, В. В. Иванов, Т. В. Шанская, Краткий этимологический словарь русского языка, Москва, 1961, p. 324; В. И. Георгиев, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, p. 47; M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 42. 25 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 21—22. 26 J. Endzelīnas, Baltu kalbų garsai ir formos, Vilnius, 1957, p. 46, 141; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 484; J. Otrebski, Gramatyka języka litewskiego, I, Warszawa, 1958, p. 385—386; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 81, 176, 1033. 27 Диалектологические данные обычно берутся из картотеки диалектологических материалов Литовского языка Института литовского языка и литературы. 28 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, Vilnius, 1958, p. 588; II, Vilnius, 1959, p. 354; V. Vitkauskas, Baltistica, II(2), p. 203—207. 29 Pr. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius, 1941, p. 50. 30 J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, p. 127; J. Otrebski, Gramatyka języka litewskiego, III, Warszawa, 1956, p. 58, 62; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1033. 31 V. Vitkauskas, Baltistica, II(2), p. 203—207. 32 J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 440—441; K. Mülenbacha Latviešu valodas vārdnīca, III, Rīgā, 1927—1929, p. 1122—1123 (toliau: EM). EH: J. Endzelīns un E. Hauzenberga, Papildinājumi un labojumi K. Mülenbacha Latviešu valodas vārdnīcai, I—II, Rīga, 1934—1946. 106 вместо окончания -s добавляется также -as >. Здесь встречаются и deywis «бог»⁳³, и dagis «лето» (ср. лит. dāgas), и stogis «крыша», и snaygis «снег», и taukus «жир» и т. д. Некоторые затруднения вызывает другое название собаки, встречающееся в памятниках прусского языка: слово 42 из словарика Симона Грунау songos hundt. Р. Траутман считает это слово искажённой записью формы sunis (songos...aus sunis verd e rbt)³⁴. Я. Эндзелин также склонен читать songos как *sunus³⁵. Э. Бенвенист восстанавливает по записи songos форму *sunko³⁶. Эту форму Э. Бенвенист обосновывает тем, что в словарике С. Грунау есть и другие слова, которые отличаются формантом -k- от форм тех же слов, встречающихся в других памятниках прусского языка. Например, рядом с Geytye из Эльбингского словарика (вероятно, следует читать Geytys)³⁷ «хлеб», форме geits из катехизисов в словарике С. Грунау соответствует форма geytko. Рядом с Pepelis из Эльбингского словарика «птица», формой мн. ч. род. п. pippalins из катехизисов в словарике С. Грунау встречается форма pip elko. Однако, так или иначе, форма songos, по всей вероятности, всё же является вариантом того же названия собаки, соответствующего прус. sunis, лит. šuo, а не каким-либо новым названием собаки, присущим только прусскому языку. Только что рассмотренное название собаки в прусском языке оставило заметные следы и в прусской топонимии. С ним могут быть связаны некоторые гидронимы и топонимы, встречающиеся в различных исторических документах: Sonne, Sonnaw, Sonnekaym, Suna, Sunegowe, Sunecolowach, Sunike, Zunloszkeim³⁸. По мнению Ф. Лоренца, даже название деревни Schönau, расположенной недалеко от Гданьска, связано с прус. sunis (Schönau < Sunowo «собачья деревня»)³⁹. В балтийских языках нет общего названия самки собаки. В литовском языке это понятие выражается словом kalė (параллельно употребляется и форма kālė). Такое название самки собаки встречается во всех литовских диалектах и засвидетельствовано уже в старых письменных источниках (Даукша, Ширвидас). Несмотря на предпринимаемые усилия, происхождение литовского слова kalė до сих пор не получило достаточного объяснения. Литовское kalė пытались связать с др.-исл. hvelpr «щенок», алб. keliuš «детёныш животного, особенно собаки», греч. σκύλαξ «собака, щенок, детёныш животного», греч. κύλλαξ, среднеирл. culén «щенок», валл. colwyn, корн. coloin, брет. kolen⁴⁰. Все эти слова восходят к индоевропейскому корню *kel- «звать, кричать, звучать». Нам представляется, что лит. kalė, вероятнее всего, является новообразованием, присущим только литовскому языку, и непосредственно не связано с упомянутыми названиями собаки, преимущественно детёныша. Другое дело, что лит. kalė действительно могло произойти от слов, генетически связанных с индоевропейским корнем *kel-; ср. латыш. kalkuot «болтать», kalit. Однако возможно и другое объяснение происхождения слова kalė, основанное на материале самого литовского языка. Ранее мы замечали, что семантически некоторые 33 В прусских катехизисах пишется deiws, deiwas. Приводя примеры из словариков прусского языка, в этой работе обычно сначала указывают прусскую форму. 34 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, Göttingen, 1910, p. 433. 35 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, Rīgā, 1943, p. 259. 36 E. Benveniste, StB, 2, p. 78. 37 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 87. 38 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, Berlin—Leipzig, 1922, p. 168, 176. 39 F. Lorentz, ZfSI, XI, 2, p. 245. 40 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 208; M. Vasmer, Et. Wb., II, 642; J. Pokorny, Et. Wb., p. 550. 107 индоевропейские названия собаки объясняются их связью с соответствующими названиями цветов. Подобным образом, как нам кажется, можно было бы объяснить и происхождение лит. kalė. Это слово следовало бы связать с литовскими прилагательными kalýbas «белый (о шее собаки)», kalýbkaklis «с белой шеей», kalývas «белый», kalýnas. Такое прилагательное встречается в некоторых жемайтских говорах (Моседис, Плателяй, Салантай, Алседжяй), а также в словарях Я. Бродовского, Г. Х. Ф. Незельмана и Ю. Юшки⁴¹. Прилагательные kalývas, kalýbas — вторичные образования с суффиксами -ybas, -yvas. Следовательно, как рядом с senyvas, senýbas или ankstyvas, ankstybas имеются первичные прилагательные sėnas, ankstùs, так рядом с kalývas, kalýbas должна была существовать форма *kalas. От такой формы могли возникнуть клички собак *kalis, kalė и kūlė, ср. márgas→mãrgis, mãrgė. Прилагательное *kalas первоначально не обязательно означало «белый», ср. греч. κελαυνός «чёрный», χαλκός «серый», ирл. caile «пятно». Последнюю этимологию лит. kalė, как нам кажется, подтверждает и тот факт, что в разных индоевропейских языках встречается довольно много названий животных, образованных от и.-е. корня *kel-, *kāl, ср. санскр. karkáḥ «белый конь», греч. κίλλος «осёл», швед. диал. hjälm «дикий бык или конь», швейцар.-нем. helme «дикая корова» и др.⁴² Первоначальное значение прилагательного *kalas могло быть «с белыми пятнами, пёстрый». Предлагаемую нами этимологию особенно подтверждает обстоятельство, что прилагательные kalývas, kalýbas употребляются только по отношению к собаке. Некоторую аналогию, когда название животного, образованное от какого-либо признака, становится видовым названием самки животного, можно усмотреть в истории лит. kėvė «плохое, тощее животное; кляча»: попав в латышский язык, оно приобрело значение «кобыла». О возможности связывать лит. kalė с лит. kalývas вскользь уже упоминал Ф. Шпехт⁴³. Как мы упоминали, kalė — специфичное литовское название самки собаки. Правда, К. Буга пытался усмотреть следы этого слова в некоторых прусских личных именах и топонимах: с лит. kalė он связывал название деревни Kalis и личное имя Kalioth⁴⁴. Однако прус. Kalis, Calyen, Kalcz (название озера), как нам кажется, правильнее связывать с прус. kalis «сом (рыба)»⁴⁵. В латышском языке широко употребляются два названия самки собаки: kuce и kuņa. О происхождении первого и о названиях собак, возникших сходным образом в других языках, мы уже упоминали, говоря о славянских названиях этого типа (рус. кученок «щенок» и др.). Звукоподражательное происхождение латыш. kuce, kuca «сука» подтверждается многочисленными другими названиями собак, употребляемыми в латышском языке и связанными с подзывным звукоподражанием kuč, ср. kuča «сука», kuča «маленький щенок (в детской речи)», kučāte „kalaitė“, kučka „kalė“, kučēns „šunytis“, kučēns, kucans, kucenis, kucentiņš, kuceļēns, kucļēns, kucis «собака», kuciņš, kučiņš, kucans «щенок», kuceļēns, kucins «пренебрежительное название собаки», kuculēns «щенок» (EM, II, 298; EH, I, 666). 41 Lietuvių kalbos žodynas, V, p. 135–137, 141 (toliau: LKŽd.). 42 Ē. Fraenkel, Et. Wb., p. 209; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 506; J. Pokorny, Et. Wb., p. 547–548; M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 171. 43 F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, p. 122; A. Sabaliauskas, Baltistica, III(1), p. 109–110. 44 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 524–525. 45 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 54; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 351. 108 О происхождении латышского kuņa существуют различные мнения. Многие исследователи не отделяют это слово от других родственных названий древнего индоевропейского слова «собака»46. Вот что писал К. Буга о происхождении латышского kuņa: «И я, следуя К. Яунюсу, сначала полагал, что латыш. kuņa „сука“ (III 33) этимологически родственно šunim, но публично отказался от этого мнения в ноябре 1909 г. в гектографированной критике „Аистических исследований“ (с. 10). Kuņa вместе с латыш. kuce „сука“... kucens „кобелёк“... относится к словам неизвестного происхождения. Ср. кашуб. kuna „сука“ и болг. kűče „собака“, алб. kutš, осман. küčük „собака“47. Я. Эндзелин48 объяснял происхождение латыш. kuņa двояко: считал, что оно возникло в результате контаминации *suna и kuca, либо имеет иноязычное происхождение, как и кашуб. kūnā, которое Э. Бернекер49 связывал с рус. кѵна „куница“. Нам представляется более вероятным первый случай. Здесь определённую роль могло сыграть и звукоподражание kuč (kuč *suna > kuč kuņa). Во всех балтийских языках встречается немало и других, более узко употребляемых названий собаки. Чаще всего они обозначают отдельные породы собак или употребляются наряду с общеупотребительным (видовым) названием собаки, придавая ему определённый эмоциональный или иной оттенок значения, выделяющий его. Литов. kūrtas „очень быстрая охотничья собака“ — слово славянского происхождения. Как доказал К. Буга, это слово должно было проникнуть в литовский язык не позднее XII века. Литов. kūrtas произошло из не засвидетельствованной древнерусской формы *хъртъ, от которой должна была образоваться и современная русская форма хорт50. Slavų kalbose šis šuns pavadinimas labai plačiai vartojamas. Be minėto rus. хорт, plg. ukr. хорт, bulg. хрът, хрътка, serb.-chorv. хрът, slov. hrt, ček. chrt, slovk. chrt, lenk. chart, aukšt. luž. khort, žem. luž. chart. Kaip matyti iš pateiktų pavyzdžių, esama pakankamo pagrindo šį šuns pavadinimą laikyti bendraslavišku žodžiu. Tačiau kaip jis atsirado slavų kalbose, ligi šiol nėra išaiškinta, o aiškintojų ir aiškinimų skaičius yra tiesiog rekordinis. Kai kurie tyrinėtojai (H. Hirtas, E. Bernekeris) šį šuns vardą laikė skoliniu iš germanų, plg. vok. Rüde „šuo, medžioklinis šuo“, sen. vok. aukšt. rudio „didelis šuo“. Kiti jį siejo su rus. скорый „greitas“, treti su skr. kharah „grubus, šiurkštus, aštrus“, gr. χάραρος „aštrus, smailus“. V. Machekas, iš pradžių mėginęs sieti jį su liet. kūrti „greitai bėgti“, vėliau šį šuns pavadinimą kartu su vok. Rüde laikė „praindoeuropietišku“, t. y. indoeuropiečių paveldėtu iš kažkokios nežinomos kalbos. J. Mikola mėgino čia gretinti ir vok. hurtig „greitas, skubus, vikrus“. K. Mošynskis slaviškąjį šuns pavadinimą kildino iš χɍtъ < ide. *sɍ-to- < *ser-, „greitai bėgti“. O. Trubačiovas neseniai paskelbė naują slav. χɍtъ kilmės aiškinimą, siedamas jį su liet. sartas51. Трудно что-либо сказать о достоверности перечисленных этимологий: почти в каждой есть рациональное зерно, но есть и слабые стороны. С семантической точки зрения, как нам кажется, достаточно убедительно объяснение О. Трубачёва. Правда, здесь мы сталкиваемся с 46 В. И. Георгиев, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, p. 47; В. В. Иванов, Хеттский язык, p. 92; J. Pokorny, Et. Wb., p. 633. 47 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 220. 48 EM, II, p. 316. 49 E. Berneker, Slavisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg, 1908—1913, p. 644. 50 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 430; III, p. 497, 763, 769; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 318; M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 265. 51 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 265; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 23; Вопросы славянского языкознания, вып. 2, Москва, 1957, p. 38—41; V. Machek, Et. sl., p. 163; J. Holub, F. Kopečný, Et. sl., p. 143; F. Slawski, Słownik etymologiczny języka polskiego, I, Kraków, 1952—1956, p. 60—61 (далее: Sl. et.). 109 с некоторыми трудностями фонетического характера, однако они не превышают фонетических трудностей других этимологий этого слова. Помимо литовского языка, это название собаки проникло также в латышский и прусский языки. Латыш. kurts «борзая, охотничья собака, тощая собака», как и лит. kurtas, происходит из того же источника — др.-рус. *хърть52. Подобная славянская форма, должно быть, существовала и в прусском языке: curtis (слово 700 Эльбингского словарика): Curtis Wynt (Windhund) источник53. Пруссы могли получить это слово через поляков. Лит. skalikas «такая охотничья собака» К. Буга пытался связать с латыш. skaļš «громкий»54. Однако правильнее было бы связать его с глаголом skālyti «лаять, преследуя зайца, зверя». Глагол skālyti, в свою очередь, имеет славянское происхождение55, ср. польск. skolić «скулить (о собаке)», рус. сколить «лаять, скулить (о собаке, волке)», чеш. skoliti «лаять». Подобным образом объясняется и происхождение прусск. scalenix (слово 702 Эльбингского словарика: Scalenix Vorlouf (Vorstehhund). Ещё А. Брюкнер выводил его из глагола *skalīt, источником которого было польск. skolić56. В некоторых русских говорах употребляются также названия собак, образованные от глагола сколить, ср. рус. сколуха, сколушка «гончая»57. В латышском языке названия собаки такого происхождения нет. В некоторых литовских говорах и в различных письменных памятниках, в том числе и в сочинениях Й. Бреткунаса, встречается название охотничьей собаки славянского происхождения: gončas, gončius, gončiakas, gončakas (LKŽd., III, 482). Эти слова проникли в литовский язык из польского или белорусского, ср. польск. gończy, goniec, gończak, белор. гонец. Славянские названия собаки происходят от глагола, однокоренного с лит. ganýti, ginti (скот), ср. польск. gonić, рус. гнать «гнать, преследовать, прогонять, травить», др.-рус. гонати58. В литовском языке есть также немало звукоподражательных названий собаки: ãmas, ciūčė, ciūcis, ciuciūkas, ciūčius, ciuckà, ciūckis, ciūlis, ciūlius, čiūčė, čiūčia, čiūčiukas, čiūčius, čiūčką, čiūčkis, čiūčkus (LKŽd., I, 96, II, 29—30, 92—3), ср. звукоподражания am; ciu, ciū, čiū, čiū, čiū, ciuciū, čiūčiū и другие слова, которыми подзывают собак. Вероятно, звукоподражательное происхождение имеет и лит. čiūra «сука» (LKŽd., II, 116), ср. čiūr, čiurà «тот, кто мочится в постели», čiurà «плакса». Среди литовских названий, возникших из-за окраса собаки или других особенностей шерсти, чаще всего встречаются: márgis, mār gis, rūdis, kūdlius, kūdlis. Лит. sābalas «собака с чёрной блестящей шерстью», sābalis, ср. sābalas «зверёк семейства куньих» < белор. соболь59. 52 EM, II, p. 326; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 318; K. Būga, Rinktiniai raštai, III, p. 45, 766. 53 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 366; J. Endzelīns, Senprūšų valoda, p. 199. 54 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 564. 55 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 794. 56 A. Brückner, AfslPh, 20, p. 505; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 248—249; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 428. 57 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 34. 58 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 279; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 152. 59 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 754. 110 И в латышском языке немало имён собак сходного происхождения: Лат. klaučis «собака, брехун» (EH, I, 611), ср. лат. klaudzēt «стучать, греметь, шуметь; ругаться». Лат. klīva «заблудившаяся собака» (EH, I 620), ср. лат. klīvāt «бродить». Лат. krancis «обычное имя собак с белой полосой на шее», ср. лат. krancis «венок или полоса» < нем. Kranz (EM, II, 259). Лат. kuželis «лохматая собака» (EM, II, 331), ср. лат. kuželains «лохматый». Лат. lamāka «большая собака» (EM, II, 417), ср. лат. lamāns «крупный, неуклюжий, прожорливый человек или собака» (EM, II, 530). Лат. leīmuris «совсем маленький щенок, который ещё неуверенно стоит на ногах» (EM, II, 449), ср. лат. leīmma «вялый, безвольный человек». Лат. pakans «собачье имя» < нем. Packan (EM, III, 40). Лат. piksis «маленькая собака» (EH, II, 231), ср. лат. piks «комок, кусок». Лат. rakstiņš «пёстрая собака» (EM, III, 473), ср. лат. rakstaīns «украшенный узорами, вышивкой». Лат. rūdiņš «собачья кличка, данная по окрасу» (EM, III, 554), ср. лат. ruds «рыжеватый, красно-коричневый, серый». Лат. rūsis «имя собаки ржавого окраса» (EM, III, 573), rūzis «ржавая, коричневая собака» (EM, III, 574), ср. лат. rūsains «рыжеватый, коричневатый, ржавый». Лат. sabulis «собачья кличка»; sabulītis, sabalītis «прозвище собаки», sabalis «собака (в детской речи)» < рус. соболь «соболь» (EM, III, 599; EH, II, 395). Латыш. sebris «большая, толстая, но злая собака; разновидность ласки» (EM, III, 810), ср. латыш. sebris «слабое, опустившееся живое существо»⁶⁰. Учитывая небольшой общий объем сохранившейся прусской лексики, следует отметить, что в ней чрезвычайно много названий собак. Дело в том, что в Эльбингском словаре, составленном по тематическому принципу, есть как бы отдельный раздел охотничьих терминов, состоящий из названий собак. Помимо уже рассмотренных нами Sunis, Curtis, Scalenix, там встречается еще пара названий собак. Прус. Slidenikis (слово 701 Эльбингского словаря) Leethunt (Leithund)⁶¹. А. Брюкнер, а вслед за ним и Р. Траутманн, выводили прус. slidenikis из польск. slednik «ищейка»⁶². Й. Эндзелин считал, что прус. slidenikis связано с латыш. sliede «колея», слав. slědъ «след». Поводом усомниться в объяснении А. Брюкнера и Р. Траутманна послужило то обстоятельство, что в случае заимствования из польского следовало бы ожидать sled-, а не slid-⁶³. Однако А. Брюкнер выводит прус. slidenikis из допольской формы *sliednik. В пользу объяснения А. Брюкнера отчасти говорит и тот факт, что значительная часть лексики этой области в прусском языке имеет именно славянское, особенно польское происхождение. Прус. Wyysis (слово 704 Эльбингского словаря) Wacker (сторожевая собака). Прус. wuysis (подлинная форма, вероятно, wyyzis), по-видимому, единодушно считается лингвистами заимствованием из польского— 60 Э. Блезе, KZ, 75, с. 96. 61 нем. Leithund «Canis venaticus, собака, которую охотник ведет на длинном поводке и использует преимущественно для поиска следов благородного оленя и дикого кабана». 62 Р. Траутманн, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, с. 431; А. Брюкнер, AfslPh, 20, с. 505. 63 Й. Эндзелин, Senprūšu valoda, с. 251. 111 к64, ср. польск. wyżel «ищейка», рус. выжлец, чеш. vyžel и др. Происхождение славянского названия собаки неясно: одни склонны считать его заимствованием из немецкого, другие — из венгерского, третьи объясняют его появление на славянском материале65. Рассмотрев названия собаки в балтийских, а отчасти и славянских языках, мы можем сделать некоторые выводы более общего характера. Все три балтийских языка сохранили древнее индоевропейское название собаки. В славянских языках этого названия нет, и попытки обнаружить его следы пока не увенчались успехом. Как в балтийских, так и в славянских языках употребляются также названия собаки более позднего происхождения, характерные для отдельных языков или групп языков. Некоторые славянские названия собаки проникли и в балтийские языки. ОВЦА Овца — одно из первых, а возможно, и самое первое из полезных сельскохозяйственных животных, приручённых человеком. Об этом свидетельствуют археологические находки и многочисленные исторические данные; этому не противоречат и факты языкознания. К. Келлер, подробно исследовавший вопросы происхождения домашних животных, выделяет три очага одомашнивания овец. Один из них находился в Европе, где-то на восточном побережье Средиземного моря, другой — в Азии, возможно, в Месопотамии, а третий — в Африке. В этих очагах возникли различные породы овец. Предки домашних овец, наиболее широко распространённых в Европе, — муфлоны (Ovis musimon) и сегодня встречаются на Корсике и Сардинии. Следы домашней овцы очень часто обнаруживаются в археологических раскопках эпохи неолита в различных районах Европы, а также в некоторых районах Азии и Африки2. Овцеводство было широко распространено в Древнем Египте. Древние египтяне уже разводили несколько пород домашних овец. Изображения овец встречаются на древней египетской керамике. Своими храмами египтяне украшали статуями овец, высеченными из камня. В Египте баран считался священным животным3. Огромными стадами овец славилась и древняя Палестина. Известно, что царь Моава должен был ежегодно отдавать Израилю в качестве дани 100 тысяч ягнят и 100 тысяч овец. Если древние египтяне держали овец главным образом ради мяса, то для евреев овцы давали мясо, молоко, шерсть, кожу и даже рога. Из бараньих рогов они изготовляли сосуды для хранения масла, музыкальные инструменты4. Даже во многих языках мира слово, употребляемое сегодня для понятия юбилея (ср. лит. jubilejus), связано с древнееврейским названием барана jobel. Так евреи называли и барана, и его рог, в который трубили во время некоторых праздников — юбилейных лет, отмечавшихся каждые пятьдесят лет. Позднее именем барана стали называть и сам праздник. Для древних евреев баран был также животным, приносимым в жертву во время культовых обрядов. 64 A. Brückner, AfslPh, 20, p. 505; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 466; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 277. 65 O. Трубачев, Происхождение…, p. 24; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 239; V. Machek, Et. sl., p. 579; A. Brückner, Słownik etymologiczny języka polskiego, Warszawa, 1957, p. 640 (toliau: Sl. et.). 1 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 176—183. 2 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, II, p. 285; M. Hilzheimer, Schaf, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, Berlin, 1927/1928, p. 220—221. 3 Ranke, Schaf, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, p. 221—222; C. Keller, ten pat, p. 172—173. 4 P. Thomsen, Schaf, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, p. 221. 112 Жертвоприношение овцы в культовых обрядах различных народов бывало кровавым и бескровным. В последнем случае приносили в жертву овечью шерсть. Люди очень рано научились использовать шерсть для своих нужд в Азии и Европе. Считается, что первыми стричь овец начали вавилоняне. Стрижка овец в Вавилонии, по-видимому, распространилась в 1300—600 гг. до н. э. в связи с импортом железа. Из Передней Азии стрижка овец пришла и в Европу. Сохранилось свидетельство, что около 300 г. до н. э. из Сицилии в Италию переселились первые овцестриги.5 Однако было бы ошибкой полагать, что человек стал использовать овечью шерсть лишь после того, как научился стричь овец. Раньше овец ощипывали. Исходя из этого обстоятельства, как мы увидим далее, пытались объяснить и некоторые индоевропейские названия овцы. Овца была одним из первых прирученных человеком животных также на территориях нынешних балтов и славян. Жители лесной полосы Литвы, Латвии, а также соседних земель начали заниматься скотоводством примерно в начале II тысячелетия до н. э. Со скотоводством они познакомились через своих южных соседей, где земледелие и скотоводство возникли гораздо раньше. На нынешней территории расселения литовцев и латышей кости домашних животных, в том числе овцы, обнаруживаются в археологических раскопках памятников культуры шнуровой керамики и культуры боевых топоров6. Немало овечьих костей находят и при раскопках литовских городищ, датируемых I—IV веками н. э.7 Во всех исследованных поселениях как южных, так и северных славян среди кухонных отходов всегда обнаруживают значительно больше костей домашних животных, в том числе овцы, чем диких8. Й. Пайскер допустил грубую ошибку, когда, опираясь на некоторые, по его мнению, германские и тюрко-татарские по происхождению термины славянского скотоводства, утверждал, что славяне не занимались скотоводством до X века н. э.9 О значении овцеводства для древних народов Азии, Европы, а также Африки свидетельствует и тот факт, что в индоевропейской, тюрко-татарской и семитской языковых семьях встречаются общие для отдельных семей названия овцы. Древнее индоевропейское название овцы хорошо сохранилось во многих как мёртвых, так и живых индоевропейских языках: санскр. áviḥ, греч. ὄϊς, лат. ovis, др.-в.-нем. ou, др.-исл. áer, гот. awistr «овца», awēpi «стадо овец», арм. hoviv (< *ou̯i-pa-) «пастух овец», ирл. óí «овца», валл. ewig, рус. овца, лит. avis и т. д. Как и у многих других древних индоевропейских слов, первоначальное значение *ou̯is очень трудно установить. Несколько более обоснованной, пожалуй, выглядит попытка связать индоевропейское *ou̯is с индоевропейским корнем *eu̯ «одевать, надевать, обувать» (ср. лит. aūti, рус. обуть, лат. exuo, -ere «снимаю одежду, извлекаю»). В таком случае первоначальное значение *ou̯is было бы «животное, имеющее одежду (шкуру)» или «животное, дающее одежду (шкуру)». Разумеется, и это толкование весьма сомнительно. В семантическом отношении эту этимологию отчасти подкрепляло бы уже значительно 5 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, II, p. 285. 6 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 79; Latvijas PSR vēsture, I, p. 11; K. Паавер, Формирование териофауны и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, p. 367. 7 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, ten pat, p. 252—253; K. Paaveri P. Kulikauskas, Acta Baltico-Slavica, 2, p. 268—270; K. Паавер, ten pat, p. 368—369, 371. 8 П. Н. Третьяков, Восточнославянские племена, Москва, 1953, p. 271. 9 Л. Нидерле, Славянские древности, Москва, 1956, p. 319—320; О. Н. Трубачёв, Происхождение…, p. 17—18. 8. Baltų ir slavų kalbų ryšiai 113 более позднее праиндоевропейское название овцы, встречающееся в индо-иранской группе языков: санскр. mēśáh «баран; шкура», авест. maēša- «овца», maēši, среднеперс. mēš, перс. mēš. Эти названия овцы сопоставляют с рус. мех, лит. maišas, прус. moasis «мехи», рус. мешок и др.10 Первоначальным значением этого слова было «шкура»: в индо-иранских языках из этого значения возникло новое значение «овца», а в других языках — значение «мешок». В славянских языках употребляется уже несколько видоизменённая форма старого праиндоевропейского названия овцы, которая, как полагают, возникла путем присоединения уменьшительного суффикса *-ikā к старой праиндоевропейской основе на -ī. Помимо славянских языков, форма avikā «овца» встречается и в санскрите. Здесь она, как и в славянских языках, употребляется без уменьшительного значения наряду с обычной формой áviḥ. Праслав. *ovbca (< *ovbka) хорошо сохранилось во всех славянских языках: ст.-слав. ovbca, др.-рус. овьца, рус. овца, укр. вівця, белор. авечка, болг. овца, серб.-хорв. овца, словен. ovca, чеш. ovce, словац. ovca, польск. owca, кашуб. woeca, верхнелуж. wowca, нижнелуж. wejca11. Случаи, когда названия животных, образованные с помощью уменьшительных суффиксов, утрачивают уменьшительное значение и употребляются просто как видовой термин, довольно часто встречаются в разных языках. Например, в литовских диалектах уменьшительная форма avėlė широко употребляется в значении «овца» (LKŽd., I, 422). Без какого-либо уменьшительного оттенка употребляется и литовское слово kumėlė. Следы древней праиндоевропейской формы *oui- О. Трубачёв пытается усмотреть и в славянских языках, возводя др.-рус. овядь «овод», рус. овод к *ov-adъ, где ov- было бы чистым корнем-основой древнего праиндоевропейского названия овцы, а *ād- (*ōd-) — аблаутным вариантом праиндоевропейского корня *ed- «есть, кушать»12. В балтийских языках древнее праиндоевропейское название овцы сохранилось хорошо. Литовское avis засвидетельствовано уже в первых памятниках литовского языка. Эта форма употребляется и в большинстве современных литовских диалектов. Гораздо реже встречается форма с основой на -ė — avė (LKŽd., I, 421). Наряду с формами avìs, avė встречается и форма названия самца овцы ávas (LKŽd., I, 421). От старого названия овцы образовалось и звукоподражательное слово avià, которым подзывают овец, чтобы вернуть их в стадо (LKŽd., I, 423). В латышском языке литовскому avis точно соответствует форма avs, наряду с которой встречается и форма с основой на -ė — ave (EM, I, 232; EH, I, 189). Однако латышское avs, встречающееся преимущественно в более старых памятниках латышского языка и народных песнях (EM, I, 232; EH, I, 190), почти полностью вытесняется более поздней формой, характерной только для латышского языка, aita. Последняя возникла от старого названия овцы avs через уменьшительные формы. От формы avs образовались уменьшительные формы avitiņa, avētiņa, avatīņa, avēteņa, aventiņa (EM, I, 232; EH, I, 190). Подобно тому как из формы zuvitiņa «рыбка» возникла форма zuitiņa, так и из avitiņa возникла aitiņa13. Именно от этой последней уменьшительной формы и была «восстановлена» форма aita, уже не имеющая уменьшительного значения. 10 O. Н. Трубачев, Происхождение..., р. 70—71; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 127; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 397; F. Specht, Der Ursprung der Indogermanischen Deklination, p. 52—53; M. Mayrhofer, Et. Wb., II, p. 689. 11 О. Н. Трубачев, Происхождение..., р. 69; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 251; R. Trautmann, Baltisch-slavisches Wörterbuch, Göttingen, 1923, p. 20—21 (toliau: B-sl. Wb.). 12 О. Н. Трубачев, Происхождение..., р. 71. 13 J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 155, 214; EM, I, p. 14. 114 Наряду с àita в латышских диалектах иногда встречаются также формы àiča, aite, а также уменьшительные формы àitele, aitene, aitēns (EM, I, 14; EH, I, 4, 5). В памятниках прусского языка не встречается название овцы, соответствующее лит. avis, лат. avs. В балтийских и отчасти славянских языках наряду с древним индоевропейским родовым названием овцы употребляется общее название барана, образованное от названия овцы *ovi-s и суффикса -na-; ср. древнерус. овьнь, рус. овен, болг. овен, серб.-хорв. ован, словен. oven, чеш. oven, старопольск. owien, лит. ãvinas, лат. auns, прус. awins14. Лит. ãvinas встречается уже в древнейших памятниках литовского языка. В латышском языке наряду с упомянутой формой auns, употребляемой в литературном языке и в большинстве диалектов, встречаются также формы: avins, avēns, avans, avēns (EM, I, 225, 232; EH, I, 190). Форма auns произошла от более древней формы avins; ср. лат. auza «овёс» < *aviza, лат. càula наряду с лит. kėvalas, лат. vecs «старый» наряду с лит. vėtušas и т. д.15 Форма awins встречается также в памятниках прусского языка (слово 679 Эльбингского словарика — Awins Ster16). Прусское название барана, по-видимому, содержится также в топониме Awynemedien < из документа 1326 года: прус. awins «баран» + прус. median «лес»17. Балтийское название барана наряду с некоторыми другими терминами животноводства и земледелия проникло в прибалтийско-финские языки; ср. фин. oinas, эст. oinas, õinas, карел. oinas, лив. oin, вепс. oinas18. В славянских языках древнее название барана, соответствующее лит. ãvinas, во многих местах вытеснено более поздним названием этого животного: рус. баран, укр. баран, чеш. beran, словац. baran, польск. baran, кашуб. barõn, верхнелуж. boran, нижнелуж. baran. Происхождение этого названия до сих пор не выяснено. Его пытались связывать с греч. βάρχος, алб. berr «овца», итал. диал. bero «баран», bèra «овца», франц. диал. berri, и даже с рус. боров «хряк». Одни исследователи считают это название овцы и барана древним термином Центральной Европы, другие — словом доиндоевропейского происхождения, третьи связывают его со звукоподражательным корнем ber-19; ср. рус. барь, укр. бирь, рус. барбар, бырыр. Необычное для славянских языков словообразование этого названия барана всё же заставляет многих этимологов считать его заимствованием. Однако определить источник заимствования довольно трудно. Ф. Миклошич в своё время высказал предположение, что источником рус. баран могло быть казанско-татарское bärän «ягнёнок»20. Однако более вероятным представляется, что само тат. bärän происходит от рус. баран. В последнее время 14 M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 248; A. Brückner, Sl. et., p. 387; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 69; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 21; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 171. 15 J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 71 – 72; K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 463; II, p. 89. 16 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 309; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 149. 17 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 14. 18 В. Томсен, «О влиянии финского и балтийских (литовско-латышского) языков друг на друга», Копенгаген, 1890, с. 160; Й. Калима, «Балтийские заимствования в прибалтийско-финских языках», Хельсинки, 1936, с. 142–143; Ю. Х. Тойвонен, Э. Итконен, А. Й. Йоки, «Этимологический словарь финского языка», II, Хельсинки, 1958, с. 422; Л. Акулинин, «Развитие и структура финского языка», II, Москва, 1955, с. 41; К. Буга, «Избранные сочинения», II, с. 171. 19 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 53–54; V. Machek, Et. sl., p. 29; F. Slawski, Sl. et., I, 27; A. Brückner, Sl. et., p. 15; H. M. Шанский, Этимологический словарь русского языка, 1, 2, Москва, 1965, p. 39–40 (toliau: Эт. сл.). 20 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 54. 9* 115 Эту этимологию названия барана в славянских языках от восточных языков склонен выводить О. Трубачёв. Он реконструирует тюркскую форму *baran «идущий»21. Хотя семантически такое объяснение, основанное на некоторых названиях животных, связанных с глаголами движения, и возможно, оно всё же далеко не разрешает проблемы происхождения рус. баран и др. Славянские звукоподражания, передающие зов овцы и напоминающие рус. баран и другие названия барана с этим корнем, О. Трубачёв считает вторичными. Однако, как нам кажется, едва ли это обстоятельство может противоречить звукоподражательному происхождению рус. баран и др. Во-первых, такие звукоподражания, как бирь, барь, вряд ли можно считать вторичными. Их древность подтверждается данными других языков. В литовском языке очень много подобных звукоподражаний, передающих зов овцы: barė, būre, burė, buriā, buriū, būri, buri. Встречаются также похожие звукоподражания, которыми подгоняют овец: bar (škius, bar, namon, baltosios avelės!), buriūkš, būrum (būrum būrum būkšt, так пастух побуждает баранов бодаться). От таких звукоподражаний образовались глаголы barinuoti «звать овец», burénti «блеять (об овце)». Из звукоподражаний возникло также множество названий овцы, употребляемых в различных литовских диалектах: bariūkas «ласкательное название барана, барашка», bariūtė «ласкательное название овечки», biriūtė «овечка (слово-загадка)», būrė «овца (в детской речи)», burėlė «овечка», burėlis «барашек, буринелис», burikė «буриуте, овечка», būrinas «баран или овца (обычно в детской речи)», buriniūkas «барашек», burýtė «овечка, буриуте», burýtis «ягнёнок», buriūkas «ягнёнок, овчонок», buriūtė «овечка», buriūtis «ягнёнок», burūlis «баран (обычно в детской речи)», burūtė «буриуте, овечка» (LKŽd., I, 535, 536, 691, 966, 968, 969, 970, 971, 984). Вероятно, к тому же происхождению относятся и изредка встречающиеся в латышских народных песнях названия овцы, ягнёнка или барана: birite, berulīte, beritis, biritina, birēnis (EH, I, 220), которые А. Гатерс22, по нашему мнению23, необоснованно связывает с личным именем Birgita (святая Бригита могла считаться покровительницей животных). Различия в вокализме отдельных звукоподражаний и образованных от них названий овцы объясняются только характерным для звукоподражаний чередованием корневого вокализма; ср. славянские варианты этого звукоподражания: бер, бир, бар, бор, бр24. Правда, в некоторых диалектах литовского языка употребляется и заимствованное из славянских языков название барана barōnas. В сочинениях Й. Бреткуна встречается также форма barankas (LKŽd., I, 530), происходящая от уменьшительной славянской формы. Однако нет оснований связывать с ним употребляемые в литовском языке звукоподражания, которыми подзывают или подгоняют овец. В лучшем случае слово barōnas могло лишь повлиять на корневой вокализм некоторых звукоподражаний. С другой стороны, следует учитывать и тот факт, что подобное звукоподражание, передающее зов овцы, встречается даже в неиндоевропейских языках; ср. арабское звукоподражание, которым подзывают овец и коз, bir bir25. Таким образом, как нам кажется, славянское название барана (рус. баран и др.) лучше всего объяснить как слово звукоподражательного происхождения. Здесь наблюдается явление, полностью аналогичное происхождению рус. кутёнок «щенок», лат. kucēns. Из рус. баран произошло также изредка встречающееся в латышских народных песнях название овцы baraniņa, barenīte, barankīte (EH, I, 205). 21 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 75–76. 22 A. Gāters, Ceļi, 12, Lundā, 1965, p. 32–36. 23 A. Sabaliauskas, Baltistica, II(1), p. 89. 24 A. И. Германович, Междометия и звукоподражательные слова русского языка. Автореферат докторской диссертации, Симферополь, 1961, p. 89. 25 M. Niedermann, Tauta ir žodis, 2, p. 443. 116 Значительная часть индоевропейских языков, в том числе и славянские, имеет общее название детёныша овцы — ягнёнка. В славянских языках это название очень хорошо сохранилось, ср. др.-слав. agne, agnbcb, рус. ягнёнок, чеш. jehně и др.26 В балтийских языках никаких следов этого названия ягнёнка нет. Для выражения этого понятия здесь наиболее распространено другое название, отношение которого к соответствующим славянским названиям того же рода вызывает весьма серьёзные сомнения. В литовском языке балтийское название представлено различными фонетическими и морфологическими вариантами: ėras, ėrelis, ėraitis, ėris, ėryš, ėriščias, ėrištis, ėrytìs, ėriukas, erikas geraitis, geralis, gėras, gėrėlis, gėriokas, gėriukas, jėras, jėraitis, jėrelis, jėris, jėrytìs, jėriūkas (LKŽd., II, 824, 826, 828, 832; III, 241, 246, 251, 257, 258; IV, 340, 341), vėras, vėraitis27. Древнейшей формой, по-видимому, следует считать jėras. Как добавление j, так и его утрата — обычное явление в балтийских языках, ср. лит. jėknos: ėknos, jėmiau: ėmiau, jėibė: ėibė, jėrubė: ėrubė и др. Чередование начальных j- и g- также иногда встречается в литовских диалектах, ср. jėrubė: gerubė, jāura: gidūrė, judrė: gudrė, jėdras: gėdras и др. Согласный v обычно добавляется перед гласными заднего ряда, однако встречаются и исключения28. Нам представляется необоснованной попытка Э. Френкеля связать лит. vėras, отделив его от ėras, с санскр. ūranaḥ «баран, ягнёнок», арм. garn «ягнёнок» и др.29 Вряд ли лит. vėras можно считать столь древним языковым фактом. Влияние слова vilna на появление v- в слове vėras также весьма сомнительно. Лит. jėras точно соответствует латышской форме jērs. Употребляются также уменьшительные формы этого слова: jērulis, jē rēns, jērelis, jēriņš, jēruks. Формы jērulis, jērelis употребляются с уничижительным оттенком (EM, II, 114; EH, I, 565). От названий ягнёнка, приведённых выше, в латышском языке образовались новые слова, употребляемые не в значении «ягнёнок», а в значении определённого вида овцы: jēre «годовалая овца, полугодовалая овца; овца, вскармливающая ягнёнка; старая овца», jērēne, jērniece «овца с ягнёнком», jērene «если у овцы впервые рождаются ягнята, то она называется j.» (EM, II, 114; EH, I, 564–5). В эльбингском словарике встречается также прусское название ягнёнка: Eristian Lam (слово 681)30. В прусском названии ягнёнка имеется уменьшительный суффикс -ist- и окончание именительного падежа единственного числа среднего рода -an31, а корень er- соответствовал бы лит. jēr-as, лат. jēr-s. Я. Герулис склонен усматривать прусское название ягнёнка и в некоторых прусских топонимах: Eren, Iragarbis (Iregarbis, Iregaps, Ergarbin) < пр. er-istian + пр. garbis «гора» (в некоторых диалектах прусского языка ē > ī)32. При поиске родственных слов балтийского названия ягнёнка в других индоевропейских языках очень важную роль играет вопрос о j-. Если в балтийских языках в этом слове действительно изначально было j-, то наиболее целесообразно было бы сопоставить его с др.-рус. ярѣ «ягнёнок», ярька «молодая овца», рус. ярка «овца-ягняк, ещё не приносившая ягнят», укр. ярота «овцы до года», 26 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 481; O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 71–72; F. Slawski, Sł. et., I, p. 488. 27 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 172. 28 J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, p. 46, 50; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 211–212, 236–237; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 172; J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, I, p. 379. 29 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 121; M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 108. 30 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92. 31 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 53, 60. 32 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 33, 50. 117 рус. ярча «ягнёнок», ярка «овца годовалого возраста», польск. диал. jarczuk, jarlak «овца годовалого возраста», чеш. диал. jarka «овца, ягнившаяся весной», словац. jarča «молодая овца». Далее все эти названия ягнёнка и овцы можно было бы связать с рус. яра «весна», чеш. jaro, старопольск. jarz, авест. yār- «год», греч. ὥρα «время года, время», гот. jēr «год», нем. Jahr³³. Однако, с другой стороны, особенно если считать основной формой лит. ėras, балтийские названия ягнёнка можно связать с греч. ἔριφος «козлёнок», умбр. erietu «баран», лат. aries, арм. erini «телёнок», ирл. earb «козлёнок, коза». Э. Френкель, разграничивая литовские формы jėras и ėras, последнюю (вместе с прус. eristian) связывает с только что перечисленными словами, а jėras (вместе с латыш. jērs) — со славянскими названиями этого животного (рус. ярка) и родственными им словами³⁴. Таким образом, Э. Френкель считает лит. ėras, jėras и vėras тремя словами разного происхождения. Однако в такое разграничение этих форм поверить очень трудно, поэтому, несмотря на весьма «ненормальное» j- > v-, все эти формы, как и ранее упомянутую форму gėras, следует считать фонетическими вариантами одного слова, возникшими в литовском языке. Балтийское название ягнёнка проникло и в прибалтийско-финские языки, ср. фин. jääru «баран», эст. jää̈r и др. По-видимому, прав и О. Трубачёв³⁵, упрекая тех этимологов, которые, отчасти подобно Э. Френкелю, отделяют рус. ярка «молодая овца», связывая это слово с рус. яра «весна» и др., от рус. ярина «овечья шерсть», усматривая здесь уже некий древний реликт названия овцы, родственный, по их мнению, лит. ėras, греч. ἔριφος, лат. aries³⁶. Вероятно, на этот раз их мог навести на такую мысль тот факт, что древнерус. язьно «кожа» также является реликтом названия козла, не встречающегося в остальных славянских языках (лит. ožys, санскр. ajáḥ и др.). Семантически связь рус. ярка, а вероятно, и балтийских названий ягнёнка с рус. яра и др. вполне обоснованна. Подобные параллели встречаются в различных индоевропейских языках, ср. старопольск. latos, latosek «телёнок, ягнёнок, родившийся в этом году»: польск. lato «лето», нем. Jährling «годовалое животное, особенно ягнёнок»: Jahr «год», дат. диал. gimmerlam «годовалый ягнёнок», древнеисл. gymbr «ягнёнок», норв. gimmer: лит. žiemā, лат. hiems и др.³⁷ Как в славянских, так и в балтийских языках имеется немало менее распространённых названий овцы. Многие из них возникли позднее и употребляются обычно наряду с видовым названием овцы, чтобы выделить какую-либо породу, возраст или иное свойство животного. Не останавливаясь на множестве подобных названий в славянских языках³⁸, рассмотрим менее распространённые названия этого животного в балтийских языках. Древнего индоевропейского названия овцы, соответствующего лит. avis, латыш. avs, в памятниках прусского языка мы не находим. Наряду со словом awins «баран» с этим корнем здесь встречается неизвестное в других балтийских языках название овцы camstian (Camstian Schoff 678 — слово из Эльбингского словаря). Происхождение прус. camstian до сих пор не выяснено. А. Бецценбергер связывал это слово 33 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 170; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 77—78. 34 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 121. 35 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 77—78. 36 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 493. 37 F. Slawski, Sl. et., I, 502; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1306; M. Vasmer, Et. Wb., p. 455—456; C. D. Buck, A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indo-European Languages; Chicago, 1949, p. 155, 163 (далее: Dict.). 38 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 78—83. 118 с греч. ζεμάς «лань», Р. Траутманн — с рус. комолый, чеш. komolý «тупой»⁳⁹. Если этимология Р. Траутманна верна, то пр. camstian могло бы служить примером того, как название, возникшее для обозначения вновь появившегося отдельного признака, вытесняет старое видовое название животного, поскольку как другие балтийские языки, так и прусское название барана awins позволяют предположить, что пруссам было известно и индоевропейское название овцы, соответствующее лит. avis, латыш. avs. С пр. camstian связывается также прусский топоним Komstegallen (< пр. camsian + пр. galwo «голова»)⁴⁰. Помимо звукоподражательных названий овцы, упомянутых при рассмотрении происхождения рус. баран и др., в литовском языке встречается ещё несколько названий овцы звукоподражательного и иного происхождения: Лит. bākanis «баран (ласкательное слово)» (LKŽd., I, 470), который, вероятно, следует связывать с лит. bākinti «бить кулаком, колотить, бодать, набивать», ср. bākjasis (дерутся) бараны; бараны, набегая, бодются, то есть бьют (Юшка; LKŽd., I, 471). Лит. bāsis «ягнёнок», basiukas, basiulis, bāsė «овечка» (LKŽd., I, 551, 552), ср. звукоподражания, которыми подзывают овец в литовском языке: bās, bās, basia, bās, bāši. Лит. bazūkas «ягнёнок (в детской речи)», bazūlis, baziūtė «овца, овечка» (LKŽd., I, 568), ср. звукоподражания, которыми подзывают овцу: bazė, bazı. Лит. bicė «овечка», bıcītė (Якяй), ср. звукоподражание, которым подзывают овцу, bice (Якяй), латыш. bice «овца». Вероятно, это название овцы и звукоподражание вошли в литовский язык из латышского. Лит. būkė «овца» (LKŽd., I, 931), вероятно, следует связывать с лит. būkinti «бить, колотить», ср. дети научили барана būkinti (драться), и теперь он būkina (LKŽd., I, 931–2). Возможно также, что būkė < buriūkė. Лит. busiūkas «барашек», busiūtė «овечка», būsinas «баран (ласкательное слово)» (LKŽd., I, 988), ср. звукоподражания busia, būsė. Лит. kūcė «овца (в детской речи)», kūciūkas «ягнёнок», kūciūnūkas (LKŽd., VI, 755, 757, 758), ср. звукоподражания kūcā, kūciū. Лит. kuriūtė «овца, овечка (в детской речи)» (LKŽd., VI, 952), ср. звукоподражание, которым подзывают овцу: kuriù-kuriù (Адутитишкис, Тверечюс, Видишкес). Последнее звукоподражание могло возникнуть как своеобразное рифмующееся слово рядом со звукоподражанием buriù-buriù, ср. būre – kūre – šiūre «звукоподражания, которыми пастухи подзывают или гонят овец» (Шакына). В латышских диалектах широко распространено название овцы vuška (EM, IV, 677; EH, II, 799). Я. Эндзелин был склонен выводить эту форму из *avuź-ka (в отношении словообразования ср. лит. avužė, латыш. Amuža и рус. овечка). Наряду с vuška встречается и форма uška (EM, IV, 310; EH, II, 716), а также названия барана vuçens, vucins, vucans, vucuns (vuçens употребляется также в значении «ягнёнок») (EM, IV, 675; EH, II, 798), uçens, ucenis, ucins, ucītis «ягнёнок» (EM, IV, 293; EH, II, 711). Связь этих названий со словом avs представляется нам весьма сомнительной: форма *avuźka всё же очень нетипична для латышского языка. Возможно, правильнее объяснять эти названия непосредственным возникновением из звукоподражаний, вовсе не связывая их со старым названием овцы. В латышском языке имеются звукоподражания, с которыми можно было бы связать упомянутые названия овцы, ср. vuc, которое Я. Эндзелин, таким образом, ³⁹ R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 352. ⁴⁰ G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 69, 233; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 189. 119 сам, по-видимому, без достаточных оснований был склонен выводить из *a-vuc(e)41, звукоподражания, которым подгоняют свиней, uš; ср. также литовское звукоподражание, которым подгоняют овец, uš-uš (Grobštai, Kojeliai). Суффикс -k(a) в латышском языке употребляется в названиях животных; ср. имена коров račka наряду с raibala, piecka наряду с piektala, seska наряду с šeštala и др.42 В латышском языке встречается также несколько таких названий овцы, звукоподражательное происхождение которых, по-видимому, не вызывает сомнений: Лат. bice «ласкательное название овцы», biča, bidze, badze, bicainīte, bicis «маленький ягнёнок; баран (в детской речи)» (EM, I, 293; EH, I, 217, 218); ср. лит. bice «bur; ciba» (Ylakiai, LKŽd., I, 657). Лат. bika (уменьш. bikiņš «барашек»), bikus «баран» (EH, I, 218, 219); ср. лат. bika «обычный оклик, которым подзывают барана и козла». Лат. buce «овца» (EH, I, 248). Я. Эндзелин склонен связывать его с лит. būkas «тупой», лат. bukt «тупиться», лит. būkė «овца». Однако нам кажется, что целесообразнее было бы связать его со звукоподражанием; ср. лат. buc «междометие butz, обозначающее звук, возникающий при ударе рогами козлов и баранов», budž «междометие, обращённое к овцам», buč «междометие при отгоне» (buč, aitiņ, EM, I, 344). Звукоподражательное происхождение имеют также: Лат. bēja «овца (в детской речи)» (EH, I, 216); ср. bē. Лат. mēja «овца (в детской речи)» (EH, I, 805); ср. mē, mējināt «заставлять (овцу) блеять». В латышском языке есть немало названий овец, возникших, как правило, благодаря той или иной особенности этого животного: Лат. amuls «овца с мягкой шерстью» (EH, I, 69); ср. лат. amuols «омела белая (viscum album); клевер». Лат. atpīlis «осенний детёныш, поздний приплод, детёныш, родившийся поздно, особенно ягнята, родившиеся осенью у овец, которые уже в том же году принесли ягнёнка», atpīlis, atpīlis, atpīlēns, atpīlītis «самый маленький ягнёнок», atpīles «овцы (или козы), которые приносят ягнят поздней осенью» (EM, I, 181—2; EH, I, 158); ср. лит. pilti, лат. pilt «капать»; по семантике ср. рус. ото́рошыш «до срока мертворожденный» (В. Даль, III, 711), выкидыш «изроньш, недоносок, младенец и вообще детеныш, рожденный настолько преждевременно, что жить не может» (В. Даль, I, 292—3), нем. Wurf «бросок; (о животных) приплод»43. Лат. atzīdīte «отнятый от груди ягнёнок, телёнок» (EM, I, 213), atzīdītis (EH, I, 182); ср. лат. atzīdīt «отнимать от груди (о животных)». Лат. bakris «большой баран» (EM, I, 252). Источником этого слова Я. Эндзелин склонен считать нем. Bock (> лив. bokā), суффикс которого изменился под влиянием лат. vepris «кабан». Однако недавно, по-видимому, убедительную этимологию лат. bakris предложил П. Аристэ. Он считает лат. bakris заимствованием из цыганского bakró44 «баран». Лат. belis «овца с короткими ушами» (EH, I, 212); ср. лат. belis «кличка собаки». 41 EM, IV, p. 675. 42 J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 356. 43 EM, I, p. 182. 44 P. Aristė, Acta Baltico-Slavica, 3, p. 23. 120 Латыш. bene «овца с маленькими ушами и короткими ногами» (EM, I, 279), benausis «ягнёнок с маленькими короткими ушами» (EH, I, 212), ср. латыш. bene «детская шапочка, берет, капюшон», ср. средненижненем. benit «украшенная шляпа». Латыш. billene «одурманенная овца» (EH, I, 219), ср. латыш. billene «сонная овечка». Латыш. buks «баран с большими рогами» (EH, I, 250), ср. латыш. buks «козёл» < средненижненем. buck. Латыш. cigurs «маленький ягнёнок» (EH, I, 269), ср. латыш. cigiņš «жеребёнок», cigus, ciga, cigulis (EM, I, 379), cigina «свинья (в детской речи)» (EH, I, 269), ciga «призывное слово для жеребят, лошадей». Латыш. cirka «овца с курчавой шерстью» (EH, I, 273), ср. латыш. cīrkas «кудри», cīrstas. Латыш. cone «баран», ср. латыш. sonis < лив. sonn (EM, I, 397). Латыш. daplis «прошлогодний ягнёнок» (EH, I, 307), dapelis «овца, родившаяся осенью» (EM, I, 438), вероятнее, следует возводить к форме *dapilis, ср. латыш. atpīlis, uzpīlis. Латыш. geida «неукротимая овца» (EH, I, 426), ср. латыш. geida «разнузданная, своенравная девушка» (EM, I, 695). Латыш. kupe «овца с короткой мордой и маленькими короткими ушами; безрогая овца» (EM, II, 392; EH, I, 708), ср. латыш. kup̄s nazis «нож с обломанным остриём», kup̄s «тупой» (EM, II, 319). Латыш. lāmma «большая дойная овца», lamenica «овца с длинным хвостом и длинной шерстью», ср. эстон. lammas «овца» (EH, I, 718). Латыш. mikulis «баран» (EM, II, 626), ср. латыш. mikāt «бить кулаками; колотить (не очень всерьёз), grūstit», латыш. Mikus «жеребец». Латыш. piuka «шутливое название барана» (EM, III, 229), ср. латыш. piūka «маленькая пёстрая рыба, вообще маленькая рыбка». Латыш. pūpalina «ласкательное название овец» (EH, II, 342), ср. латыш. pūpuōls «ивовая верба; также жен. рода, употребляется как ласковое слово». Латыш. ragana «овца с рогами» (EM, III, 464), ср. латыш. rags «рог». Лат. rāmulīte «название овец» (EM, III, 496), ср. лат. rāms «ручной, спокойный». Лат. ruogulīte «прозвище овцы» (EM, III, 578), ср. лат. rags «рог». Лат. skrube «овца с короткими подрезанными ушами» (EM, III, 898), ср. лат. skrubis «изогнутый нож для выдалбливания», skrubulis «изогнутый нож для изготовления деревянных ложек». Лат. skrule «бранное прозвище овец» (EH, II, 513), ср. лат. skrule «бранное прозвище людей; кличка собаки; праздношатающаяся женщина», лат. skrulēt «бродить». Лат. soņķis < soņnis (EM, III, 980). Лат. soņnis «баран» (EM, III, 980) < лив. sonn. Лат. šķēlis «баран» (EM, IV, 32; EH, II, 633) < нижненем. žem. schele «производитель»⁴⁵. Лат. špidilka «упрямая, бродячая овца» (EH, II, 655), ср. лат. špidilka «легкомысленная женщина», spidelīgs «радостный, весёлый, жизнерадостный». 45 J. Sehwers, Sprachlich-kulturhistorische Untersuchungen, Leipzig, 1936, p. 131. 121 Лат. špullinš «ягнёнок» (EH, II, 655); ср. лат. spulligs (?) «весёлый, оживлённый, проворный», spulung'is «живой, неукротимый мальчик, также молодой бык». Лат. uzpilis «годовалый ягнёнок» (EM, IV, 365), ср. лат. atpilis, daplis. Лат. vemelis (?) «некастрированный баран» (EM, IV, 536), возможно, следует связывать с лат. vembele «толстая, невысокая женщина; вообще бранное слово (например, о коровах)»; ср. эст. vemmel (род. п. vemble) «дубина» (EM, IV, 536). Лат. viēnmitis «единственный ягнёнок у овцы» (EM, IV, 661), ср. лат. mist «питаться, жить, находиться». Лат. viēnžālis «ягнёнок, который сосал мать один» (EM, IV, 668), ср. лат. zīst «сосать». Лат. vizbulina «прозвище овцы» (EM, IV, 630), ср. лат. vizbulis «ветреница (anemone)», лат. vizbulis «локон (?)» (augat, mani gari mati, vizbuḷuos, EM, IV, 630). Рассмотрев названия овцы в балтийских и славянских языках, можно сделать следующие выводы. В этих языках хорошо сохранилось древнее индоевропейское название овцы; от него происходит и характерное только для балтийских и славянских языков название барана. В славянских языках встречаются древние названия ягнёнка двух типов происхождения, одно из которых, вероятно, совпадает с балтийским названием ягнёнка. Как в балтийских, так и в славянских языках существует очень много более поздних по происхождению названий овцы, барана и ягнёнка. В других языках не имеет родственных соответствий название овцы в прусском языке, также возникшее позднее. КОЗА Коза — очень древний спутник человека, хотя, возможно, и не столь популярный, как другие домашние животные. Домашняя коза (Capra hircus) произошла от видов диких коз, которые и сейчас обитают в некоторых горных районах Азии, Европы и Африки1. Многие народы древней Азии, Европы и Африки уже знали козу как домашнее животное. Изображения коз встречаются на шумерских рисунках2. Разные народы использовали коз в культовых обрядах. Например, выражение козёл отпущения, и сегодня употребляемое во многих языках мира, восходит к упоминаемому в Ветхом Завете (Лев. 16) древнееврейскому обряду, во время которого первосвященник «возлагал» на козла грехи своего народа и изгонял его в пустыню к демону Азазелю. В «Одиссее» упоминается, что у Одиссея, помимо прочих животных, было и двенадцать стад коз. Плиний Старший (23/24–79 гг.) в своей «Естественной истории» указывает, что галлы изготавливали из козьего жира превосходное мыло: «Полезно и мыло; его изобрели галлы для окрашивания волос в рыжий цвет. Его делают из жира и золы, лучше всего — из козьего жира и буковой золы. Оно бывает двух видов: твёрдое и жидкое. И тем и другим в землях германцев мужчины пользуются чаще, чем женщины»3. 1 C. Keller, Происхождение древнейших домашних животных, с. 203–209; O. Keller, Животные классической древности в культурно-историческом отношении, Инсбрук, 1887, с. 37–52. 2 M. Hilzheimer, Домашнее животное, — M. Ebert, Реальный словарь по предыстории, V, с. 220; V. I. Avdijevas, История древнего Востока, Вильнюс, 1954, с. 39, 40, 43. 3 «Полезно и мыло, изобретение галлов для окрашивания волос в рыжий цвет. Его делают из жира и золы, лучше всего — из букового и козьего жира; оно бывает двух видов, твёрдое и жидкое; обоими видами у германцев чаще пользуются мужчины, чем женщины», Hist. nat., XXVIII, 191; ср. O. Schrader, Реальный словарь по индоевропейской древности, II, с. 693. 122 Следы коз обнаруживаются в неолитических раскопках многих европейских стран. В остатках свайных поселений Швейцарии следов коз найдено даже больше, чем овец4. В балтийских и славянских землях коза также издавна известное животное. Об этом свидетельствуют как исторические, так и языковые данные5. Однако исторических данных о каком-либо значительном хозяйственном значении этого животного нет. Правда, один лингвистический факт указывает на то, что в славянских странах коза в определённом отношении, а именно благодаря своей шкуре, была ценным животным. Так, во многих славянских языках употребляется название кожи (ср. др.-слав. koža, рус. кожа, укр. кожа, белор. кожа, болг. кожа, серб.-хорв. кожа, словен. koža, чеш. kůže, словац. koža, нижнелуж. koža, верхнелуж. koža, нижнелуж. koža), первоначальным значением которого было «козья шкура»; koža «кожа» <.*koziję: koza «коза»6, подобно греч. φώ «овчина»: ὄϊς «овца», санскр. ajñam «кожа»: ajáḥ «козёл». На территории современной Литвы и Латвии кости коз встречаются уже в раскопках неолитических поселений7. Довольно значительную долю составляют кости коз среди костей домашних животных, найденных при раскопках городищ Неменчине, Мигоняй и Бачкининкеляй. Эти находки датируются I—IV вв. н. э. Балтийские племена использовали козлов и в культовых целях8. В письме магистру Ордена от 24 января 1409 г. великий князь литовский Витовт жалуется, что жямайтский староста запретил аукштайтам «покупать в Жямайтии мёд, лошадей, коз и скот»9. Однако в целом коза по сравнению с другими домашними животными редко упоминается в старинных исторических литовских документах10. И в литовском, и в латышском фольклоре к козе в основном относятся отрицательно11. По-видимому, такое отношение к козе существовало и у древних индоевропейцев. А. Мейе, по-видимому, обоснованно утверждает, что поэтому в лексике индоевропейских языков названия козы и козла не обладают тем единством, которое в большей или меньшей степени свойственно названиям других домашних животных12. Кроме того, на разнообразие названий козы могли повлиять и культовые функции этого животного — с этими функциями связаны различные запреты на упоминание имени животного13. В индоевропейских языках можно выделить несколько наиболее характерных ареалов названий козы. Кроме того, следует отметить, что в одних языках название того же происхождения употребляется для животных обоих полов, а в других — чаще всего вследствие сравнительно недавних 4 О. Шрадер, там же, с. 692. 5 Л. Нидерле, Славянские древности, p. 320; W. Hensel, Die Slawen im frühen Mittelalter, Berlin, 1965, p. 77—79. 6 W. Hensel, ten pat, p. 380; A. Brückner, St. et., p. 263; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 589. 7 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 79; Latvijas PSR vēsture, I, p. 11. 8 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, ten pat, p. 252—253; A. Kamiński, Jaćwież, Łódź, 1953, p. 126—127; K. Паавер, Формирование териофауны и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, p. 368. 9 Lietuvos TSR istorijos šaltiniai, I, Vilnius, 1955, p. 64. 10 Там же, с. 575. 11 EM, II, p. 182—183; K. Straubergs, Latviešu buramie vārdi, II, Rīga, 1941, p. 799 (указатель); Patarlės ir priežodžiai, Vilnius, 1958, p. 468 (указатель); Lietuvių tautosakos apybraiža, vyr. red. K. Korsakas, Vilnius, 1963, p. 373; Latviešu sakāmvārdi un parunas, sast. E. Kokare, Rīga, p. 324, 330 (указатель). 12 A. Meillet, Wstęp do językoznawstwa indoeuropejskiego, Warszawa, 1958, p. 327. 13 H. Kronasser, Handbuch der Semasiologie, Heidelberg, 1952, p. 172. 123 При изменениях названия самки и самца различаются; для них используются слова совершенно разного происхождения. В славянских языках распространено название козы, происхождение и связи которого с названиями козы в других индоевропейских языках пока весьма неясны. Правда, существует несколько, по-видимому, достаточно хорошо обоснованных объяснений, однако они чаще всего противоречат друг другу. Ясно одно: это название ещё праславянское. Праславянскими являются и образованные от него названия козлёнка и козла, ср. старослав. koza «коза», рус. коза «коза», козёл «козёл», козлёнок «козлёнок» и др.14 Это славянское название козы проникло и в латышский язык, ср. латыш. kaza, где оно вытеснило старое балтийское латышское название козы, соответствующее лит. ožką, прус. wosee. Распространению этого слова в латышском языке могло способствовать то обстоятельство, что названия самцов и самок других домашних животных в основном образованы от разных корней. Таким образом, наряду с балтийским названием козла āzis в латышском языке появилось название козы славянского происхождения kaza, полностью вытеснившее балтийское *āz(k)a или *āze. Наряду с формой kaza в латышском языке встречаются также kazlēns «козлёнок; маленькая коза», kazlēniņš, kazelēns, kazulis «козлёнок», kazulēns, kazuls, kaza «коза», kazla (EM, II, 183—4; EH, I, 597). Такие формы, как kazuls, kazla, по-видимому, возникли из рус. козёл «козёл», а остальные образовались уже в самом латышском языке от формы kaza. В литовском языке форма kaza почти не встречается. Правда, такая форма есть в словаре М. Мьежиниса. Однако М. Мьежинис, вероятно, заимствовал её из латышского языка (LKŽd., V, 458). Иногда такое название козы употребляют полушутя и в некоторых литовских говорах, распространённых вдоль границы с Латвией. Как уже упоминалось, у слав. kaza есть разные объяснения. Х. Петерссон, опираясь на весьма ненадёжную семантическую параллель индоевропейского *ghaid- «коза»: санскр. jihīte «несётся, подпрыгивает», слав. koza, истолкованное как «прыгающее животное», связал с лит. kėžoti «идти, широко расставляя ноги; ковылять», лит. kėža «нога, ступня»¹⁵. Однако сопоставление Х. Петерссона совершенно необоснованно, поскольку упомянутые литовские слова, несомненно, имеют более позднее происхождение, а их исходное значение не связано с ходьбой или прыжками. Слав. koza пытались сопоставить с другими индоевропейскими названиями козы. Некоторые языковеды (К. Уленбек, Э. Цупица (Зупица)) связывали с этим славянским названием санскр. chūgah «козёл». Однако санскр. chāgah, ср. также санскр. chāgā «коза», chagalāḥ «козёл», осет. sāy «коза», — слово неясного происхождения; кроме того, его сопоставление со славянским названием козы сопряжено и с фонетическими трудностями¹⁶. Весьма сомнительно, хотя у этого сопоставления немало сторонников, сближение слав. koza с алб. kedh «козлёнок», древнеангл. hæcen, древнеисл. hōhen¹⁷ при реконструкции индоевропейской праформы *kog(a). Ещё дальше идёт В. Георгиев¹⁸. Он реконструирует индоевропейские праформы *(s)kag-, *(s)kōg’, *(s)kēg-, связывая между собой не только слав. koza и алб. kedh, но и упоминавшееся выше санскр. chāgah, а также имена собственные фракийцев Κοζας, Κοζείλας и др. Эта последняя попытка также весьма гипотетична. 14 О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 86; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 589—590. 15 H. Petersson, IF, 35, p. 272. 16 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 406; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 589; O. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 86. 17 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 589; H. Pedersen, KZ, 36, p. 335; O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, III, p. 692. 18 В. Георгиев, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, p. 121. 124 Нам кажется, что более удачны попытки связать слав. koza с другим индоевропейским названием козы, а именно с санскр. ajāḥ «козёл», ajā «коза», лит. ožys, ožka и др. Э. Брюкнер19 склонен усматривать в славянском названии козы метатезу (koza < *ozka). Однако предположение Э. Брюкнера затрудняет то обстоятельство, что название козы с формантом -k- встречается только в литовском языке: в других балтийских и вообще индоевропейских языках, имеющих названия козы такого происхождения, форманта -k- в них нет. Поэтому формант -k- в литовском слове, вероятно, возник сравнительно поздно. А. Мейе20, опираясь на слав. kostb «кость»: санскр. ásthi «кость, нога», греч. ὀστέον, полагал, что k в славянском названии козы является добавочным. Такого же мнения придерживался и В. Махек21. Объяснение А. Мейе было бы весьма убедительным, если бы в его подтверждение имелось больше аналогичных случаев добавления согласных (отношение санскр. áśru, лит. ašara к греч. δάκρυ, ирл. dér очень неясно22), разумеется, за исключением i, u, которые часто добавляются как в славянских, так и в балтийских языках. В целом же славянским языкам свойственна тенденция начинать слова с согласного. Кроме того, здесь могла сыграть роль и табуизация. На то, что в славянских языках прежде существовало название козы, непосредственно соответствующее санскр. aja, указывают древнерус. язъно «кожа», язънарь «кожевник, меховщик», язъненъ «кожаный»23 (по значению ср. авест. izaēna «из кожи»: греч. αἴξ «коза», санскр. ajīnam «кожа»: санскр. ajāḥ «козёл», слав. koža «кожа»: слав. koza «коза»), а, быть может, и рус. язь «такая рыба, Idus melanotus, Cyprinus rutilus», которую, как мы увидим далее, пытаются связать с санскр. ajā и др. С названием козы от этого корня связывают и левый приток Днепра Ажовку. Такую этимологию особенно подтверждает то обстоятельство, что неподалёку от этой реки есть другая река Козелинка. Однако рус. Ажовка, вероятно, является балтизмом, а не реликтом древнего славянского названия козы24. Существует мнение, что слав. koza — заимствование из восточных языков. В последнее время О. Трубачёв25 пытается подкрепить это мнение новыми аргументами. Разделяя высказанную ещё Ф. Коршем мысль о том, что слав. koza могло возникнуть из тюрк. kaza (ср. тур. keči, казанско-татар. kājā, башк. kāžā), он предполагает, что и лит. ožkà, санскр. ajā и родственные им названия могут быть тюркского происхождения, поскольку в тюркских языках наряду с только что упомянутыми названиями козы на k- существуют также названия без начального k-, поразительно напоминающие индоевропейские названия козы, особенно литовское; ср. уйг. äčкü, öčkä, узбек. äčкi, казах. äśкі, киргиз. äčкі, караим. äčкі. Нам кажется, что слабая сторона гипотезы О. Трубачёва состоит в том, что -k- в литовском названии козы он считает весьма древним. Лит. ožkà О. Трубачёв сопоставляет с санскр. ajikā, среднеперс. azak. Однако форманты -k- в этих словах, несомненно, возникли независимо. 19 A. Brückner, Sl. et., p. 262. 20 A. Meillet, Études sur l’étymologie et le vocabulaire du vieux slave, Paris, 1902–1905, p. 246; A. Meje, Общеславянский язык, Москва, 1951, p. 396. 21 V. Machek, Et. sl., p. 229–230. 22 J. Zubatý, BB, 18, p. 159–160; J. Pokorny, Et. Wb., p. 23, 179; M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 61. 23 И. И. Срезневский, Материалы для словаря древнерусского языка, III, Петербург, 1912, p. 1650; M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 485; J. Zubatý, AfslPh, 16, p. 396. 24 В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев, Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962, p. 175. 25 О. Н. Трубачев, Происхождение..., 87–89. 125 В санскрите ajikā, ajakā — уменьшительные формы слова ajá «коза», в литовском же языке, как показывают данные прусского языка, элемент ožkà -k- в слове, по-видимому, возник уже на литовской почве. Э. Френкель склонен полагать, что -k- здесь является суффиксом, выражающим движение26. Что литовское ožkà произошло бы от формы ožikā, как предполагают некоторые исследователи27, трудно поверить28. Таким образом, всё же наиболее надёжно считать санскр. ajā, лит. ožkà и другие родственные им слова древними индоевропейскими названиями козы, характерными для восточноиндоевропейских языков. Эти названия довольно широко распространены в индоевропейских языках; ср. санскр. ajáḥ «козёл», ajā «коза», среднеперс. azak «коза», новоперс. azg, алб. dhi «коза» (предполагается, что оно восходит к *adhi; подобно тому как sy «глаз» < восходит к asii29), лит. ožys, ožkà, прус. wosee «коза», wosux «козёл», латыш. āzis «козёл». Мы уже упоминали следы этого названия козы в славянских языках. О. Хаас склонен находить следы такого индоевропейского названия козы и на территории Греции, истолковывая надпись на фригийской монете Zeus Aseis как «бог козла»30, а также объясняя первоначальное значение греч. ἀσκός «сосуд» как «сосуд из козьей кожи»31. Вероятно, это название козы встречается и в тохарском языке; ср. тох. A ās «коза», тох. B asiye «козий, из козьей кожи». Однако, по-видимому, оно попало в тохарский из какого-либо иранского диалекта32. С этим индоевропейским названием козы пытаются связать и славянское название рыбы: рус. язь «такая рыба, Idus melanotus, Cyprinus rutilus», польск. jaź «Leuciscus idus», чеш. jazek, верхнелуж. jazyca, нижнелуж. jaz, jazk. А. Янцен33, впервые предложивший такую этимологию, опирается на тот факт, что в немецком языке этот вид рыбы называется Ziege «коза»: это название связано со своеобразными усами рыбы; ср. нем. Bartkarpfen. Другие лингвисты также склонны поддержать этимологию А. Янцена34. В литовских диалектах Восточной Пруссии и Клайпедского края ožkà также употребляется в значении названной рыбы, но здесь это, вероятно, калька с немецкого. Лит. ožys и другие индоевропейские названия козы от этого корня иногда пытаются связать с санскр. ájati «гонит», греч. ἄγω «гоню» и др.35 Однако такую связь трудно доказать. Как видим, в литовском языке хорошо сохранились древние названия как самца, так и самки этого животного. От слов ožys, ožkà образуются и различные названия детёнышей этого животного: ožiukas, ožkiukas и др. Таким образом, в литовском языке коза — единственное домашнее сельскохозяйственное животное, название которого не характеризуется супплетивизмом; ср. avis — avinas — eriukas, arklys — kumelė — eržilas — kumeliukas, karvė — jautis — teliūkas — veršis и т. д. Супплетивизм не свойствен и славянскому названию козы. О. Трубачёв36 указывает на это обстоятельство как на аргумент в пользу того, что слав. koza может быть заимствованным термином. Разумеется, это обстоятельство как будто выделяет название козы среди названий других домашних животных, однако оно не свидетельствует ни о его древности, ни о его новизне. 26 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 519; Glotta, 34, p. 307. 27 R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 22. 28 Pr. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, p. 122. 29 J. Pokorny, Et. Wb., p. 7; H. Pedersen, KZ, 36, p. 320, 335. 30 O. Haas, Lingua Posnaniensis, 3, p. 87. 31 O. Haas, Lingua Posnaniensis, 7, p. 74. 32 A. J. Van Windekens, Orbis, XII, 2, p. 590—591. 33 A. Janzén, ZfslPh, 18, p. 29—32. 34 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 486; V. Machek, Et. sl., p. 172; F. Sławski, Sl. et., I, p. 532—533; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 519. 35 C. D. Buck, Dict., p. 165. 36 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 89. 126 Из слов ožys, ožka в литовском языке образовано очень много названий местностей и водных объектов37. Латышское āzis также встречается во многих названиях местностей и водных объектов Латвии38. Примечательно, что в латышской топонимии совершенно отсутствует древнее балтийское название козы (: лит. ožka, прус. wosee), тогда как имеется множество топонимов, восходящих к славянскому заимствованию kaza39. Это обстоятельство свидетельствует о том, что славянское название козы проникло в латышский язык в очень древние времена. Это индоевропейское название козы хорошо сохранилось в прусском языке. Помимо уже упомянутого прус. wosee (слово 676 Эльбингского словарика), wosux (слово 675 Эльбингского словарика — Wosux Bok)40, в памятниках прусского языка есть и другие свидетельства, подтверждающие подлинность форм этого названия козы. Прежде всего это слово 677 Эльбингского словарика Wolis-tian Zickel, которое, несомненно, следует исправить на Wosistian («козлёнок»)41. В Эльбингском словарике встречается также слово Wosigrabis Spilbōm (слово 611)42. О неотделимости первой части этого слова от прусского названия козы свидетельствует лит. ožėkšnis, употребляемое в значении нем. Spindelbaum. Второй компонент прусского слова — grabis — сопоставим с рус. гра́б «граб»43. Яркие следы этого названия козы обнаруживаются и в прусской топонимии: Wō-sebirgo, Wosispile (< прус. wosee + ср. лит. pilis), Wozekaym (< прус. wosee + прус. caymis «деревня»), Wozie44. Связь этих топонимов с названием козы не вызывает сомнений. У топонима Wosepille имеется даже немецкое соответствие Ciginburg. С прусским названием козы можно было бы связать и топоним Woselowken в документах 1374 г., который Я. Геруллис объясняет иначе45. Впрочем, вторые компоненты упомянутых прусских топонимов вполне ясны: прус. *pilis (: лит. pilis, латыш. pils), прус. caymis «деревня», прус. laucks «поле, земля». Неясен только компонент -birgo, -birge. Существующие толкования — связь с лит. brìgis «пол в конюшне», чеш. brh «пещера, грот»46 — весьма ненадёжны. Может быть, здесь просто ошибочно записано нем. -burg? В таком случае Wosebirge было бы лишь «онемеченным» вариантом прус. Wosepille. Прусское название козы всегда имеет приставное v-, которое иногда встречается в диалектах и в том же литовском слове. Однако в примерах из прусского языка нигде не обнаруживается характерного для литовского названия козы -k- (ožkà). Из балтийских языков название козла заимствовали и прибалтийско-финские языки, ср. фин. vuohi, эст. voho и др. 37 Lietuvos TSR administracinis-teritorinis suskirstymas, Vilnius, 1959, p. 839—840; Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, Vilnius, 1963, p. 112—113. 38 J. Endzelīns, Latvijas PSR vietvārdi, I, 1, Rīgā, 1956, p. 72—73. 39 J. Endzelīns, ten pat, I, 2, Rīgā, 1961, p. 72—76. 40 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92; Prūsų kalbos paminklai, p. 73. 41 R. Trautmann, ten pat, p. 92. 42 R. Trautmann, ten pat, p. 91; Prūsų kalbos paminklai, p. 71. 43 R. Trautmann, ten pat, p. 466; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 94; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, 277; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 301. 44 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 208, 209, 234. 45 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 211; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 277. 46 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 208. 127 В литовском языке широко употребляется название козы cibà звукоподражательного происхождения, обычно имеющее ласковую или шутливую окраску; ср. также cibė, cibkė, cibaragė, cibūkas «козлёнок», cibūtis, ciubė «коза» (LKŽd., II, 9, 10, 11). Эти слова неотделимы от звукоподражаний, употребляемых для подзывания или сгона коз, например: cibà - cibà, cibė - cibė, cibū - cibū, cib - cib, ciubà - ciubà; для сгона, например: cibiks, cibikš, cibekšt. Такие звукоподражания употребляются почти на всей территории Литвы. Звукоподражание cibà, а также образованные от него названия козы некоторые считают германизмом47, поскольку нижненемецкое слово zibbe употребляется в значениях «овца», «коза», «сука», «зайчиха»48; ср. восточнопрусское нем. Zibbe «маточная овца»49. На самом деле слова сходного происхождения очень часто заимствуются у соседей. Однако название козы, а вместе с ним и упомянутое звукоподражание, могли возникнуть самостоятельно и в самом литовском языке. Такое звукоподражание для подзывания различных домашних животных и птиц, а также названия животных и птиц, образованные от этого звукоподражания, употребляются во многих языках; ср. латыш. cib - cib, cibu - cibu, cibū - cibū «звукоподражание для подзывания цыплят», латыш. ciba «курица (в детской речи)», cibe, cibina, cibuks «цыплёнок» (EM, I, 378, 379; EH, I, 269), чеш. cip - cip «звукоподражание для подзывания кур, гусей, коз», cibi - cibi, cib - cib, ci - ci, cic - cic; чеш. cibuška «ласковое название гуся», cibunka, cibenka, ciba «курица»; словац. cipa «курица», cipka, ciperka, cipūška, cipulienka50; бавар. нем. zib - zib «звукоподражание для подзывания домашних птиц»51; лит. čip - čip, čipà «звукоподражание для подзывания цыплят» (LKŽd., II, 23). Название козла звукоподражательного происхождения сходной фонетической структуры широко употребляется в альпийско-карпатском ареале; ср. укр. цап, чеш. cap, словац. cap, польск. cap, рум. țap, алб. cjap, итал. tsappo, крым.-гот. stap52 Звукоподражательное происхождение имеет и латыш. kizikis «коза (пренебрежительно и шутливо)» (EH, I, 607); ср. kiz, kiza, kize (EM, II, 387). В латышских диалектах довольно широко употребляется название козла немецкого происхождения; ср. латыш. buks «самец некоторых четвероногих», bucis, bucēns «молодой козёл», bucēns, bucins, buciņš, bucītis, bukelis (EM, I, 344, 346–7; EH, I, 248, 250), bucīte «коза» (EH, I, 248). Источник этих названий — нижненемецкое buck «козёл»53. Название козла с этим корнем довольно широко употребляется в индоевропейских языках, однако его происхождение неясно54. Слово būkas «лесной козёл (самец косули)» (LKŽd., I, 930) встречается и в литовском языке. География литовского слова указывает на то, что оно попало в литовский язык через латышский. Как мы видим, все три балтийских языка сохранили древнее индоевропейское название козла. Латышский язык не сохранил название козы с этим корнем: вместо него утвердилось заимствование из славянских языков. Отношение славянского названия козы к индоевропейским названиям, сохранившимся в балтийских языках, представляет собой весьма сложный вопрос. Возможно, это слова одного происхождения, но славянское название претерпело фонетические изменения. 47 LKŽd., II, p. 9. 48 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 69. 49 H. Frischbier, Preussisches Wörterbuch, II, Berlin, 1883, p. 492. 50 V. Machek, Et. sl., p. 57–58. 51 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 69. 52 V. Machek, Et. sl., p. 54; M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 281; C. D. Buck, Dict., p. 165; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 89. 53 J. Sehwers, Sprachlich - kulturhistorische Untersuchungen, p. 20. 54 J. Pokorny, Et. Wb., p. 174; F. Kluge, Et. Wb., p. 87. 128 КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ История одомашнивания крупного рогатого скота, как и многих других домашних животных, чрезвычайно сложна. Считается, что наиболее широко распространённые в Европе породы домашнего крупного рогатого скота происходят от туров (Bos primigenius), которых, как свидетельствуют археологические находки и различные письменные источники, здесь было довольно много ещё сравнительно недавно. Особенно много туров водилось на территориях Польши, а также Литвы и Латвии. В Польше туры окончательно вымерли лишь в начале XVII века (последняя самка тура пала в 1627 г.). Очагом одомашнивания крупного рогатого скота в Европе считается территория между побережьями Средиземного моря и Индией. Процесс его одомашнивания, несомненно, был очень длительным; возможно, он начался ещё в VI тысячелетии до н. э. и продолжался до II тысячелетия до н. э.1 Многие древние народы разводили крупный рогатый скот для различных нужд. Изображения свидетельствуют, что шумеры содержали крупный рогатый скот с незапамятных времён. В их письменности слово «бык» обычно записывалось линейным рисунком, изображавшим голову быка2. Схематическое изображение головы быка, позднее видоизменённое разными народами, стало первым знаком многих алфавитов, а еврейское название быка aleph превратилось в название этого знака — греческое alfa. Ещё до времён фараонов крупный рогатый скот разводили в Египте. Бык играл весьма важную роль и в религии древних египтян3. Очень рано крупный рогатый скот стали разводить и в древнем Китае. Быков и коров в Китае широко использовали в культовых обрядах. Известно, что во время торжественных религиозных церемоний богам иногда приносили в жертву по 40 быков, а в одной записи говорится, что за один раз было принесено в жертву 300 коров. Сам царь порой осматривал быков, предназначенных для жертвоприношения4. Корова играла весьма важную роль и в религии древних индийцев. В древнейшей религиозной поэзии индийские боги и богини чаще всего сравниваются с быками и коровами. О популярности и важности крупного рогатого скота красноречиво свидетельствует и тот факт, что, например, первоначальным значением слова древнеиндийского языка gāviṣṭiḥ «битва, желание» (< gāuḥ «корова, скот» + eṣati «ищет») было «желание приобрести коров»5. Кости крупного рогатого скота находят также в археологических раскопках эпохи неолита во многих местах Европы. Для индоевропейских народов крупный рогатый скот, особенно коровы, служил основным мерилом стоимости и обмена. Цену при покупке людей исчисляли скотом. В «Авесте» указывается, что скотом выплачивали гоно- 1 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 116–168; E. A. Богданов, Происхождение домашних животных, Москва, 1937, p. 110–167; O. Keller, Tiere des classischen Altertums, p. 57–62; K. Пававер, Формирование тернофауны и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, p. 307–340; K. Paaver i P. Kulikauskas, Acta Baltico-Slavica, 2, p. 264–265. 2 M. Hilzheimer, Haustier, – M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 219; V. I. Avdijevas, Senovės rytų istorija, p. 95; Д. Дирингер, Алфавит, Москва, 1963, p. 64. 3 C. Keller, ten pat, p. 119–121; M. Hilzheimer, ten pat, p. 219; V. I. Avdijevas, ten pat, p. 171. 4 V. I. Avdijevas, ten pat, p. 576, 582. 5 C. Keller, ten pat, p. 123; V. I. Avdijevas, ten pat, p. 543–544; M. Mayrhofer, Et. Wb., p. I, 331. 9. Baltų ir slavų kalbų ryšiai 129 редко врачам и священнослужителям. Древние ирландцы, как известно, платили штрафы коровами, приносили их в жертву и т. д.6 Как археологические находки, так и различные письменные документы свидетельствуют о том, что в славянских землях крупный рогатый скот также был широко распространённым домашним скотом. Быки были основной тягловой силой в хозяйстве7. В поселениях на территории Литвы, датируемых началом II тысячелетия до н. э., костей крупного рогатого скота находят больше, чем костей других домашних животных. И в раскопках более позднего периода, например I—IV вв. н. э., на городищах Немянчине, Мигоняй, Довайнонис и Бачкининкеляй кости крупного рогатого скота составляют наибольшую долю среди обнаруженных костей домашних животных8. Следы крупного рогатого скота обнаруживаются в раскопках II тысячелетия до н. э. и на территории современной Латвии9. Крупный рогатый скот, особенно быки, часто упоминается и в различных источниках по истории Литвы10. Древнее индоевропейское название крупного рогатого скота, реконструируемое как праформа *guou-, хорошо сохранилось во многих индоевропейских языках, ср.: санскр. gauḥ «скот», авест. gauš, атт. греч. βοῦς «скот, корова», лат. bōs, -vis «бык, вол, корова», древневерхненем. chuo «корова», арм. kov, древнеирл. bō, тох. A ko, тох. B kau, древнерус. говядо «бык», латыш. gūovs «корова»11. Первоначальное значение и.-е. *guou- довольно неясно. Одни исследователи считают это и.-е. название крупного рогатого скота заимствованием из неиндоевропейских языков, другие пытаются объяснить его происхождение, опираясь на индоевропейский материал. Первые связывают и.-е. *guou- с шумерским gu (более древняя форма gud) «скот, бык», китайским ngú, тибетским go-lang «бык», кетским (енисейско-остяцким) kuos «скот». Например, Г. Ипсен полагает, что название крупного рогатого скота как культового животного индоевропейцы получили от шумеров примерно за три тысячи лет до н. э.12 Вторые связывают и.-е. *guou- с греч. βόσκω «пасу, кормлю», βοσκή «корм, пастбище», βοτόν «пастух», лит. gaujà, gùiti, guotas «стадо, группа»13. О. Трубачёв, отчасти соглашаясь с таким объяснением происхождения и.-е. *guou-, полагает, что и название крупного рогатого скота, и только что упомянутые слова являются результатом развития и.-е. *gue-/*guo- «идти» (ср. гот. giman, греч. βαίνω, лат. venio, хетт. wem-). Таким образом, первоначальное значение и.-е. *guou- было бы «идущая (стадом)»; ср. слова с семантически тем же происхождением и сходным значением: греч. πρόβατα, древнеисл. gandandi fē14. М. Будимир пытался связать и.-е. *guou- с и.-е. *gueā «гнуть», главным образом опираясь на тот факт, что некоторым породам дикого крупного рогатого скота свойственны 6 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, p. 161—162, 255, 371—372; C. Keller, ten pat, p. 123. 7 Л. Нидерле, Славянские древности, p. 320; W. Hensel, Die Slawen im frühen Mittelalter, p. 85—91. 8 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 79, 252—253; K. Паавер, ten pat, p. 368, 371; K. Paaver i P. Kulikauskas, ten pat, p. 268. 9 Latvijas PSR vēsture, I, p. 11; K. Паавер, ten pat, p. 367—370. 10 Lietuvos TSR istorijos šaltiniai, I, p. 575. 11 J. Pokorny, Et. Wb., p. 482—483. 12 G. Ipsen, IF, 41, p. 175—177; H. Wagner, KZ, 75, p. 58—75; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 38; J. Pokorny, Et. Wb., p. 483. 13 J. Pokorny, Et. Wb., p. 483. 14 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 39. 130 выпуклыми горбами¹⁵. А. Брюкнер связывал это индоевропейское название крупного рогатого скота с санскр. gu «испражняться», gūhah «навоз, экскременты», польск. gówno¹⁶. Соглашаясь с индоевропейским происхождением *gʷou-, вероятно, наиболее убедительно связать его с индоевроп. *gʷe-/*gʷo- «идти». Однако семантически, как нам кажется, это название животного лучше объяснять не как «идущий», а как «рождённый». Такое толкование поддержало бы лит. kėltuva «крупный рогатый скот»: лит. kė́lti, kilti, kiltis; греч. πόρτις «телёнок, молодая корова», арм. ort «телёнок», осет. firton «крупный рогатый скот»: лит. perėti, лат. pario, -ere «рождать»¹⁷. Индоевроп. *gʷou- с новым суффиксом -ed-, характерным только для славянских языков, сохранилось во всех славянских языках. Правда, в некоторых языках слова этого корня уже не употребляются в значении «крупный рогатый скот», а сохранились лишь в названии мяса этого животного, ср.: старослав. goveždb «крупный рогатый скот», древнерус. говядо «бык», рус. говядина, укр. гов’ядина, белор. гаўяда «крупный рогатый скот», болг. говедо, серб.-хорв. говедо «бык», словен. govẹdo «крупный рогатый скот», чеш. hovado, словац. hovado, польск. owiezina «говядина», верхнелуж. howjado «крупный рогатый скот», нижнелуж. gowedo¹⁸. Древнее индоевропейское название крупного рогатого скота, вероятно, сохранилось и в другом сложном слове славянских языков — старослав. gumъno «гумно», рус. гумно, чеш. humno и др. < *gu- «крупный рогатый скот» + *meti «топтать», рус. мять. Следовательно, первоначальное значение gumъno — «место, где скот топчет (снопы)»¹⁹. Некоторые исследователи склонны усматривать следы древнего названия крупного рогатого скота и в славянских словах: рус. говно «навоз, экскременты», чеш. hovno и др. Таким образом, первоначальным значением рус. говно было бы «навоз крупного рогатого скота»²⁰. Однако у упомянутого славянского слова есть и другая, достаточно надёжная этимология: его связывают с санскр. gūthah «экскременты»²¹. Правда, А. Брюкнер, как мы уже упоминали, связывал с санскр. gūthah, gu- «испражняться» и рассматриваемое нами индоевропейское название крупного рогатого скота²². Однако такую этимологию трудно обосновать. Неубедительно и объяснение В. Махека, согласно которому славянское название крупного рогатого скота gov- пытаются связать с лит. galvijas, нем. Kalb «телёнок»²³. Итак, индоевроп. *gʷou- довольно хорошо сохранилось в славянских языках. Из балтийских языков это название крупного рогатого скота очень хорошо сохранилось в латышском: латыш. gùovs точно соответствует названиям крупного рогатого скота с этим корнем в других индоевропейских языках. Однако в латышском gùovs употребляется только в значении «корова». Наряду с gùovs широко употребляются уменьшительные и другие суффиксальные формы: guōtiņa, guōsniņa, guostina, guovīte, guoliņa, guoča, guosnele, guošnele, guotele, guovīņa, guōtele, guōtelēns, guotulēns (EM, I, 692–3; EH, I, 424). Довольно неясно, существует ли индоевроп. *gʷou- в литовском языке. К. Буга связывал с этим индоевропейским корнем лит. guotas «стадо, гурт, толпа», полагая, что первоначальным значением лит. guotas было «коровье стадо; группа коров»²⁴. Э. Френкель связывает лит. guotas не непосредственно ¹⁵ M. Булдимир, Южнославенски филолог, 6, Београд, 1926–1927, p. 171; nurodoma iš O. Trubačiovo, ten pat, p. 39. ¹⁶ A. Brückner, Sl. et., p. 154. ¹⁷ J. Pokorny, Et. Wb., p. 818. ¹⁸ О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 35–36. ¹⁹ M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 321; V. Machek, Et. sl., p. 150; О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 37; F. Slawski, Sl. et., I, p. 377–378. ²⁰ H. Hirt, IF, 37, p. 236; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 282. ²¹ F. Slawski, Sl. et., I, p. 331; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 282. ²² A. Brückner, Sl. et., p. 154. ²³ V. Machek, Et. sl., p. 141. ²⁴ К. Буга, Rinktiniai raštai, II, с. 353. 8* 131 с ide. *gʷou-, но с греч. βόσκω «пасу, кормлю» и другими его родственными словами²⁵, которые, как мы видели, в свою очередь также связываются с древним ide. названием крупного рогатого скота. Однако в литовском языке есть слова, употребляемые в значении «корова», фонетика которых показывает, что их нельзя отделить от рассматриваемого ide. названия крупного рогатого скота; это лит. guõtė «корова», guõtena «молодая корова» (LKŽd., III, 740–1), gūtė «ласкательное имя коровы» (LKŽd., III, 764). Но эти литовские слова имеют очень ограниченное употребление, и, кроме того, неясно, не являются ли они заимствованиями. Прежде всего лит. guõtena, судя по его географии (Шатес), может быть возведено к латышскому guotina или иной подобной форме. Лит. guõtė зафиксировано в песне, записанной также у латвийской границы («Шью домой, гуоте, шью домой, рогатая!»). Латышское guota, по-видимому, недавно образовано от уменьшительной формы guotene (EM, I, 692). Однако в литовском языке, помимо упомянутых здесь слов, употребляемых у латвийской границы, форма guõtė «негодная женщина; неряха», первичным значением которой могло быть «корова», встречается в окрестностях Лишкиавы и Вейсеяй, куда она не могла проникнуть непосредственно из латышского языка. Довольно неясно и отношение лит. guõtė «съедобный гриб семейства гигрофоровых (Hygrophorus)» к словам, упомянутым выше. К. Буга связывал это название гриба непосредственно с лит. guõtas «стадо, группа», поскольку, по словам К. Буги, гриб назван так потому, что растёт кучами, то есть гуотами («Растущие гуотами, „кучами, пластами, группами“, грибы мы называем гуотями», Слнт; гуоте̇ растут пластами, „кучами“, Йнш, Кп, Шяуляй)²⁶. Однако происхождение лит. guõtė можно объяснить и как «коровий гриб»; ср. также латышские guotenes или guovju pekas «Kuhpilz (agaricus cinnamomus)» (EM, I, 692). В «Аистских исследованиях» К. Буга указал литовский топоним Guovainiai, который он связывал с латышским guovs²⁷. Эту мысль К. Буги повторил и Э. Френкель²⁸. Однако в других источниках по литовским топонимам форма Guovainiai не встречается. Вероятно, К. Буга имел в виду деревню Gūvainiai в Шилальском районе, из которой, возможно, и была восстановлена форма Guovainiai. Старое название коровы, вероятно, следует связывать с названием ручья Gūragjis < guovs + rāgas (Куршенай) и возникшим от него названием деревни Gūragiai²⁹. На территории Латвии очень много топонимов, связываемых со словом guovs³⁰. Таким образом, некоторые следы древнего ide. *gʷou- можно обнаружить и в литовском языке. В памятниках прусского языка следов этого ide. названия крупного рогатого скота нет. В целом из всех балтийских и славянских языков это название лучше всего сохранилось в латышском языке. Позднее, по-видимому, когда в хозяйстве главную роль стала играть самка крупного рогатого скота, общее название скота в латышском языке было перенесено на его самку — корову. Между тем в славянских языках и в литовском утвердилось новое название коровы: рус. корова, укр. корова, белор. карова, болг. крава, серб.-хорв. krava, словен. kráva, чеш. kráva, словац. krava, польск. krowa, кашуб. karva, krova, верхнелуж. kruwa, нижнелуж. krowa³¹, лит. karvė, прус. kurwis «бык». Это название, по-видимому, имеет ²⁵ E. Fraenkel, Et. Wb., p. 177. ²⁶ К. Буга, Rinktiniai raštai, II, с. 353. ²⁷ K. Būga, Aistiški studijai, Peterburgas, 1908, p. 25. ²⁸ E. Fraenkel, Et. Wb., p. 177. ²⁹ Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, с. 55. ³⁰ Й. Эндзелин, Latvijas PSR vietvārdi, I, 1, с. 343–344. ³¹ M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 629–630; О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 40. 132 достоверную этимологию: многие исследователи связывают его с лат. cornu «рог», греч. κεραός «рогатый». К тому же происхождению относятся и лат. cervus «олень», кимр. carw, брет. karo, прус. sirwis «косуля» и др. Возможно, в балтийских и славянских языках название коровы было перенесено с названия оленя или какого-либо другого дикого рогатого животного, прежде всего, быть может, на какую-нибудь породу коров с большими рогами. Примечательно, что подобный процесс происходил и в других языках; ср. также связи лат. cornu, греч. κεραός с нем. Rind «крупный рогатый скот», алб. ka (< *k’ru) «бык»32. С таким объяснением происхождения лит. karvė, рус. корова и др. не согласился В. Махек. Это название коровы он связывал с санскр. cárvati «разбивает, грызёт», полагая, что его первоначальным значением было «жвачное животное»33. Однако эта этимология не получила широкого признания. Она особенно ненадёжна потому, что само санскр. cárvati — слово весьма неясного происхождения34. В латышском языке нет следов более очевидных родственных слов литовского karvė: лат. karva «старая худая корова; насмешливое обозначение женщины; бранное название коров» (EM, II, 165; EH, I, 590), вероятнее всего, заимствовано из литовского языка. В прусском языке, как уже упоминалось, слово этого корня употребляется в значении «бык». Помимо эльбингского словаря (слово 672 — Curwis Ochze), в III катехизисе встречается форма вин. п. ед. ч. kurwan. Некоторые исследователи35 считают прус. curwis заимствованием из польского языка (в древнейших польских письменных памятниках karw чаще всего означает «старый ленивый бык»). И всё же вероятнее, что прус. curwis — исконное слово36. Этот корень довольно широко представлен и в прусской топонимии: Corwedompne < прус. curwis + dompne: лат. dubens «почва, грунт, глубина», Korwelaucken < прус. curwis + прус. laucks «поле», Kurwingen < прус. curwis + -ing-, Curwin37. Балтийские и славянские языки имеют особое для них название детёныша крупного рогатого скота: ст.-сл. telice, рус. теленок, укр. теля, белор. цяля, болг. теле, серб.-хорв. теле, словен. tele, чеш. tele, словац. tel’a, польск. cielę, кашуб. celą, верхнелуж. čelo, нижнелуж. šele, лит. tėlias, teliūkas, лат. telš, teļēns38. Как в балтийских, так и в славянских языках встречается много производных слов этого корня; ср. лит. telinga, teliuotis, лат. telidze «стельная корова», teļuoties «телиться», рус. стельная «telinga», рус. телиться «teliuotis» и др. Пожалуй, трудно найти другое название животного в балтийских и славянских языках, для которого предлагалось бы столько этимологических объяснений, сколько для этого слова. К сожалению, пока ни одно из этих объяснений нельзя считать сколько-нибудь убедительным. 32 J. Pokorny, Et. Wb., p. 574–577; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 225; F. Kluge, Et. Wb., p. 600; H. Hirt, Indogermanische Grammatik, II, Heidelberg, 1921, p. 117, 130; A. Bezzenberger, BB, 17, p. 216; B. Порциг, Членение индоевропейской языковой области, Москва, 1964, p. 259–260; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 119; A. Brückner, Sl. et., p. 271. 33 V. Machek, Et. sl., p. 233; V. Machek, KZ, 64, p. 262–263. 34 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 379. 35 A. Brückner, Sl. et., p. 271; J. Pokorny, Et. Wb., p. 577. 36 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, с. 366; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, с. 129; E. Fraenkel, Et. Wb., с. 225. 37 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, с. 30, 70–71, 77; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, с. 199. 38 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 90; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1077–1078; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 44. 133 Х. Петерсонас связывал это название с арм. t’alun «толстый», санскр. tilvilah «богатый, плодородный»⁳⁹. Однако среди других исследователей последняя этимология не получила широкой поддержки. Й. Миккола связывал лит. tėlias и др. с лит. talokas «взрослая дочь; молодая девушка», лит. lokyš, прус. clokies⁴⁰. Г. Илинский связывал его с лат. stolidus «глупый, бессмысленный; лишённый силы», stultus, древневерхненем. stilli «тихий, спокойный», лит. tylus⁴¹. Смиешек связывал слав. telę с лат. tollo, -ere «поднимать», древневерхненем. dolēn «терпеть, поднимать»⁴². К такому объяснению отчасти склонны присоединиться и другие исследователи. Первоначальным значением названия этого животного могло быть «рождённый», ср. гот. barn «ребёнок»: *bher- «нести»⁴³. А. Бецценбергер пытался связать лит. tėlias с греч. πέλεας «хряк»⁴⁴. Очень оригинально происхождение слова telę объяснял В. Махек. По его мнению, формы слав. telę, лит. tėlias и др. произошли от более длинной формы (подобно чеш. Řina < Kateřina), соответствующей лат. vitulus «телёнок, бычок», греч. ἔπαλον, которые следует связывать с и.-е. *uet- (греч. ἔτος) «год». Таким образом, первоначальным значением telę было бы «годовалый»⁴⁵. Происхождение лит. tėlias, слав. telę пытался объяснить и К. Буга: он склонен был связывать эти слова со слав. tělo «тело»⁴⁶. Таким образом, объяснений много, однако все они вызывают серьёзные сомнения⁴⁷. Нам представляется, что наибольшего внимания заслуживает этимология В. Махека. В её поддержку говорит значительная группа и.-е. названий животных, которые как раз связываются с корнем и.-е. *uet- «год», ср. санскр. vatsáh «годовалое животное; телёнок; скот», vatsakāh «теленок», алб. vjetë «телёнок», гот. wiprus «годовалый ягнёнок» и др.⁴⁸. Слабая сторона этимологии В. Махека — фонетика. Однако и здесь, как нам кажется, нельзя категорически отрицать возможность возникновения формы *tel- из *uet-elo-. Лит. telyčia «молодая корова, ещё не телившаяся», судя по суффиксу этого слова, происходит от рус. телица или белорусской формы этого слова⁴⁹. К тому же происхождению относится и лат. telica⁵⁰. В балтийских языках широко употребляется и другое название крупного рогатого скота, по значению довольно близкое в литовском языке к только что рассмотренному. Это лит. veršis, латыш. vērsis, прус. werstian. В славянских языках следов этого названия нет. Лит. veršis в настоящее время употребляется в литературном языке и значительной части диалектов в значении «детёныш крупного рогатого скота», ср. также veršinga, veršiuotis, которые по употреблению не отличаются от упомянутых ранее- 39 H. Petersson, Arische und armenische Studien, Lund, 1920, p. 29; M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 505. 40 J. Mikkola, BB, 22, p. 245. 41 Г. Ильинский, РФВ, 60, p. 421–424. 42 Smieszek, Materiały i Prace Komisji Językowej Akademii Umiejętności, IV, p. 397–401, plg. M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 90. 43 J. Pokorny, Et. Wb., p. 1061; C. D. Buck, Dict., p. 155. 44 A. Bezzenberger, BB, 27, p. 176. 45 V. Machek, Et. Sl., p. 524. 46 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 318, 625. 47 M. Vasmer, Et. Wb., III, p. 90; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1077; F. Slawski, Sl. et., I, p. 99; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 44–45. 48 J. Pokorny, Et. Wb., p. 1175. 49 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1078. 50 EM, IV, p. 160. 134 В некоторых говорах встречаются формы telinga, teliuotis. Однако часть говоров (преимущественно дзукийских) употребляет слово veršis в значении «бык, вол». В этом значении слово зафиксировано в словаре К. Ширвида («Stadnik/taurus. Wierśis», I изд., 174; «Byk. Taurus/Werbis», V изд., 22). Латышское veršis употребляется только в значении «вол, бык». Прусское werstian (слово 674 в Эльбингском словаре), вероятно, происходит от формы *werstian, где -ist- — уменьшительный суффикс⁵¹. Оно зафиксировано в значении «теленок (Kalb)». Таким образом, первоначальное значение литовского veršis — «бык, вол». С. Д. Бак ошибочно усматривал параллель между изменением значения английского bullock «бычок» на «вол» и латышским veršis «вол» < «теленок»⁵². Литовское veršis, латышское vērsis, прусское werstian сопоставляются с латинским verres «хряк, кабанчик», санскритским vṛṣah «бык, вол», vṛṣṇih «мужской; баран», vṛṣaṇah «яички». Далее эти слова связывают с индоевропейским *auer- «увлажнять, мочить, течь», ср. санскр. vār «вода», тохар. A wăr и др. Таким образом, первоначальное значение литовского veršis и т. п. могло быть «извергающий семя, мочащийся». В пользу этой этимологии можно привести немало семантических параллелей, ср. рус. вепрь «хряк»: санскр. vāpati «извергает (семя)»; гот. auhsa «вол»: санскр. ukṣā «бык» и санскр. ukṣáti «обрызгивает»; лат. ūrus «зубр», швед. диал. ure «бык»: др.-исл. úr «мелкий дождь». Правда, некоторые из этих параллелей вызывают сомнения, однако с приведенным выше объяснением происхождения литовского veršis согласны большинство исследователей⁵³. В литовском языке употребляется также название быка jautis, свойственное только этому языку. В части говоров это слово обозначает не быка вообще, а кастрированное животное, используемое для сельскохозяйственных работ. Вероятно, таково и было первоначальное значение этого слова. Подобно тому как наряду с žirgas появился arklys — животное, используемое для пахоты, так и наряду с veršis появилось jautis «теленок, запрягаемый в ярмо». Возможно, первоначально слово jautis употреблялось только в сочетании с veršis. Этимология литовского jautis не вызывает сомнений: оно связывается с санскр. yāuti «связывает, запрягает», лит. jungas, jaug tas «ремень, которым к рогам рабочего вола привязывают ярмо» и др.; ср. также др.-исл. eykr «рабочее животное, лошадь», санскр. yōgyaḥ «рабочее животное», связываемые с тем же индоевропейским корнем⁵⁴. Прусский гидроним Jautin указывает на то, что у древних пруссов также было слово, точно соответствующее литовскому jautis⁵⁵. Как и в литовском языке, в славянских языках племенной и рабочий бык имеют разные названия, ср. рус. бык «бык», рус. вол «вол (рабочий)». Однако эти названия не имеют ничего общего с соответствующими балтийскими названиями быка или вола. Кроме того, они, вероятно, довольно позднего происхождения и свойственны только славянским языкам⁵⁶. Правда, рус. бык, который многие исследователи связывают с глаголом со значением «реветь, мычать» (ср. чеш. býkati), имеет точное соответствие и в литовском языке, ср. лит. būkas «Bota u rus stellaris»⁵⁷: лит. būkti «реветь, мычать», baūkti. Происхождение лит. būkas прекрасно подтверждают его синонимы — baūblys («ревун»): лит. baūbti («реветь»), rėklys («крикун»): лит. rėkti («кричать»). 51 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 53. 52 S. D. Buck, Dict., p. 153. 53 J. Pokorny, Et. Wb., p. 80–81; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1228–9; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 652; EM, IV, p. 565; F. Kluge, Et. Wb., p. 518; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 353; F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, p. 234. 54 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 191; J. Pokorny, Et. Wb., p. 508–510; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 110. 55 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 51, 233. 56 M. Vasmer, Et. Wb., I, 158, 216; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 41–44; F. Sławski, Sl. et., I, p. 52. 57 И. Эндзелин, Lingua Posnaniensis, 1, p. 3. 135 В литовском литературном языке, а также в некоторых диалектах употребляется название племенного быка būlius. Это слово, как и латыш. būlis, заимствовано из немецкого, ср. восточнопрус. нем. boll, bull, средненижненем. bulle58. Немецкое название племенного быка связывают с индоевроп. *bhel- «раздувать, дуть, опухать», ср. англ. ballock «яичко»; греч. φαλλός «пенис», древнеирл. ball и др. 59 Следовательно, племенной бык получил такое название по своим половым органам. Как мы уже отмечали, балтийские языки не сохранили индоевроп. *guou в значении «крупный рогатый скот». Однако в них встречается несколько названий крупного рогатого скота иного происхождения. В литовском и древнепрусском языках хорошо сохранилось индоевроп. *peku-, первоначальным значением которого, по мнению многих исследователей, было «животное, которое стригут, шерстное животное, овца», а позднее развилось значение крупного рогатого скота вообще. Индоевроп. *peku- связывают с греч. πέκω «стригу, чешу», лат. pecto, -ere «расчёсывать», лит. pėšti, греч. πέκος «шерсть» и др. Название крупного рогатого скота, восходящее к этому корню, имеется во многих индоевропейских языках, ср. санскр. páśuh «крупный рогатый скот, животное», авест. pasu- «крупный рогатый скот, мелкий скот», лат. pecū «крупный рогатый скот», древневерхненем. fihu «крупный рогатый скот» (гот. faihu «имущество»)60. Лит. pėkus часто встречается в старых письменных памятниках. Как показывают материалы картотеки академического словаря литовского языка, ещё сравнительно недавно это слово было в употреблении в окрестностях Швенчёниса. В настоящее время лит. pėkus сохраняется только в литовских языковых островах на территории Белорусской ССР (Зетела). В окрестностях Швенчёниса зафиксирована и форма pėkas, употреблявшаяся не только в значении «крупный рогатый скот», но и переносно — в значении «глупец». Это название крупного рогатого скота хорошо сохранилось и в памятниках прусского языка: в катехизисах пять раз зафиксирована форма вин. п. ед. ч. pecku и дважды форма того же падежа peckan61. Ранее некоторые языковеды, в том числе К. Буга, считали эти балтийские названия крупного рогатого скота германизмами. По мнению К. Буги, пруссы заимствовали своё слово у готов, а через прусский оно проникло и в литовский язык62. Главной причиной возникновения такого мнения было то, что в балтийских формах этого слова вместо ожидаемого (ш)с имеется к. Однако в балтийских языках велярный согласный встречается вместо ожидаемого сибилянта и в других словах, которые никто не пытается считать заимствованиями63. Э. Германн, доказывая исконное происхождение лит. pėkus, особенно опирался на специфику значения этого слова («крупный рогатый скот, мелкий скот, овца»)64. В латышском языке индоевроп. *peku- «крупный рогатый скот» не сохранилось; следов этого слова нет и в славянских языках. В литовском языке довольно широко употребляется название крупного рогатого скота, характерное только для этого языка и связанное с глаголом kėlti65: kėlta, kėltai (форма множественного числа), kėltava, kėltuva, keltuvà, kėltos «стадо коров», kėltuvė «корова», keltuvė, kėltuvės «крупный рогатый скот, стадо». Иногда слово kėltuva употребляется и в общем значении «животное», даже «домашнее» 58 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 64; EM, I, p. 348; K. Alminauskis, Die Germanismen des Litauischen, Kaunas, 1934, p. 37; J. Sehwers, Sprachlich-kulturhistorische Untersuchungen, p. 20. 59 F. Kluge, Et. Wb., p. 110; J. Pokorny, Et. Wb., p. 120–121; C. D. Buck, Dict., p. 154. 60 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 564; J. Pokorny, Et. Wb., p. 797; F. Kluge, Et. Wb., p. 822. 61 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 392. 62 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 85, 86; III, p. 496, 897. 63 E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, Heidelberg, 1950, p. 13–18. 64 E. Hermann, AfslPh, 40, p. 161; Chr. S. Stang, Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo–Bergen–Tromsö, 1966, p. 93; J. Otrębski, Die Sprache, 12, p. 50–51. 65 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 238. 136 в значении «птица» (ср. Kėltuvos «коровы, лошади, овечки, свиньи, гуси» K. Būga (Ad.), Ožka negadna kėltuva и т. д.) (LKŽd., V, 530–1, 551–2). Форма kėltuva употребляется также в значении «скот, стадо». Упомянутые названия скота употребляются в восточных литовских диалектах, а также в некоторых старых письменных источниках; например, форму kėltuva довольно часто употребляет К. Ширвидас; она встречается в сочинениях М. Мажвидаса и Й. Бреткунаса. Только литовскому языку свойственно и слово galvijas «животное (обычно домашнее, рогатый скот); зверь». В. Мачек, как мы видели, пытался связать лит. galvijas со слав. gov- (рус. говядо и др.) и нем. Kalb «телёнок». Однако такое сопоставление трудно обосновать: значение лит. galvà «отдельный человек или животное» (ср. Karvių su telyčiom peržiem aštuonios galvos reiks išliūobti, LKŽd., III, 79) показывает, что galvijas неотделимо от galvà; ср. в Постилле Вольфенбюттеля pekui galvui, а также нем. so und soviel Haupt Rindvieh66. Латышское luõps «скот, животное», совершенно изолированное как в балтийских, так и в славянских языках, имеет соответствие в албанском — алб. lopë «корова». Это одна из немногих лексических изоглосс балтийских и албанского языков. С этими словами пытаются связать и швейцарско-немецкое loobe, lioba «корова»67. Однако последние могут быть какими-либо новыми, узкоупотребительными названиями коровы. Й. Миккола пытался вывести латышское luõps из *lampas, а последнее связать с готским lamb «ягнёнок»68. Однако, на наш взгляд, сопоставление с алб. lopë «корова» более вероятно. Вероятно, от латышского luõps произошло и литовское lūopas «неуклюжий человек, увалень, ротозей» (LKŽd., VII, 692). Значение лит. lopas «крупный рогатый скот» засвидетельствовано в сочинениях С. Даукантаса (LKŽd., VII, 648), куда слово, несомненно, попало из латышского языка. Весьма неясным и изолированным в лексике животноводства балтийских языков является прусское название коровы klente (слово 673 Эльбингского словарика), clynth (слово 4 Грунауского словарика). В обоих памятниках прусского языка оно зафиксировано в значении «корова»69. Кроме того, это название коровы, по-видимому, оставило следы и в прусской топонимии; ср. топоним Clynteyne < пр. clynth + суф. -ein70. Таким образом, подлинность упомянутого прусского названия коровы не вызывает сомнений. Происхождение пр. klente пытаются объяснить по-разному. А. Беценбергер связывал пр. klente (по его мнению, из *tlentē) с греч. πτέλας «хряк», лит. tėl̃ias71. Л. Гейтлер связывал прусское название коровы с рус. кляча (< *кле́тя) «кляча, плохая кобыла»72. С чешским языковедом согласился и Й. Миккола73. А. Брюкнер выводил пр. klente из польск. klępa «старая корова»74, ср. также словен. klęka «тощая корова, кляча». Наименее убедительной, по-видимому, является этимология А. Беценбергера. 66 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 132. 67 EM, II, p. 528; J. Pokorny, Et. Wb., p. 654. 68 J. Mikkola, BB, 21, p. 219–220. 69 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 360. 70 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 66, 233. 71 A. Bezzenberger, BB, 27, p. 176. 72 L. Geitler, Litauische Studien, Prag, 1875, p. 65. 73 A. Mikkola, AfslPh, 39, p. 12. 74 A. Brückner, AfslPh, 20, p. 504. 137 Другие исследователи, объясняя происхождение прусск. klente, возможно, идут правильным путем. Нам кажется, что такое прусское название коровы могло возникнуть в самом прусском языке от соответствующего глагола, не зафиксированного, однако, в памятниках этого языка; ср. лит. klẽnkti «тяжело, с трудом идти», латыш. klencēt. В славянских языках от глагола того же корня, ср. рус. клякать «спотыкаться», старослав. klẽčati, словен. klẽkati «спотыкаться, шататься, неустойчиво держаться» и др.75 также самостоятельно возникли соответствующие названия животных. Именно корове среди всех домашних животных особенно свойственна медленная, тяжелая походка. Таким образом, во всех трех балтийских языках разные названия коровы. Самое древнее название сохранилось в латышском языке. В литовском и прусском языках последнее название, соответствующее латыш. giòvs, было вытеснено более новым (лит. kárvė, прусск. curwis). В прусском языке название коровы, соответствующее лит. kárvė, вероятно, не закрепилось потому, что слово этого корня употреблялось в значении «бык». В балтийских языках есть множество различных названий крупного рогатого скота, чаще всего коровы, связанных с тем или иным свойством этого животного; особенно много таких названий встречается в латышских диалектах. Самая многочисленная их группа связана с соответствующей окраской животного. Латыш. aûbe «корова с белой головой» (EH, I, 183), ср. латыш. aûbe «шапка» < нем. Haube76. Латыш. bale «название белой коровы» (EH, I, 200), ср. латыш. bāls «бледный, белесый». Латыш. bāltaste «название коровы с белым хвостом» (EH, I, 201) < bālts+aste «хвост». Латыш. bāltkāja «название коровы с белыми ногами», baltkājena (EH, I, 202) < bālts+kāja «нога». Латыш. bāltāna «название коровы», baltanīte (EH, I, 202) < bālts+sānis «бок». Латыш. bęnga «название пестрой коровы» (EH, I, 212), ср. латыш. bęngulis «(ласкательное обращение) ребенок»? Латыш. brūklene «название рыжей коровы» (EH, I, 246), ср. латыш. brūkle, brūk-lene «брусника (vaccinium vitis idea); из-за своего красного цвета часто сравнивается с девушками с румяными щеками». Латыш. brūnala «коричневая корова», brūnala, brūnale, brūnuļa, brūnava, brūne, brūnce (EM, I, 341; EH, I, 245, 246), brūnķe «пренебрежительное название коричневой коровы» (EH, I, 245), ср. латыш. brūns «коричневый» < и литов. brün77. Лат. ciēlava «коровье имя; корова с белой головой» (EH, I, 277), ср. лат. ciēlava «трясогузка». Лат. ciruole «белоголовая корова» (EM, I, 392), ср. лат. cīrulis «жаворонок», cirulgalvas «крупные снежинки» (EM, I, 392). Лат. drīzala «коровье имя (полосатая?)» (EH, I, 335), ср. лат. drīzena «луч», drīksnains «лучистый, исчерченный». Если значение этого коровьего имени было не «полосатая», его можно было бы связать и с лат. drīzs «быстрый», ср. лат. drīzuļi «раннеспелые плоды». 75 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 576. 76 J. Sehwers, Sprachlich-kulturische Untersuchungen, p. 4. 77 J. Sehwers, ten pat, p. 19. 138 Лат. dūkala «имя чёрно-бурой коровы», dūkale, dūkala, dūkana, dùkaṇa, dùce «тёмно-бурая корова с чёрной головой; имя серой коровы» (EM, I, 523; EH, I, 345, 346), ср. лат. dūkans «серо-бурый». Лат. dūmala «тёмно-, чёрно-бурая корова, рыжая корова с бурой головой», dumala «тёмно-бурая корова», dùmula (EM, I, 514, 527, 528; EH, I, 347, 348), ср. лат. dūmals «дымчатого цвета, тёмно-серый». Лат. gulbene «имя белой коровы» (EH, I, 416), gūlbis (EM, I, 676), ср. лат. gūlbis «лебедь». Лат. īrbe «имя мелкопёстрой коровы» (EH, I, 431), ср. лат. īrbe «куропатка». Лат. juosle «белая корова с тёмными передней и задней частями тела» (EH, I, 571), ср. лат. juōslains «полосатый», juōslene «свинья с поясообразной полосой посередине туловища» (EM, II, 127). Лат. kruonala «имя (тёмно-)рыжей коровы; имя коровы», kruōnula, krùonale, krùonala (EM, II, 295; EH, I, 664), ср. лат. kruōnis «корона; венок» < см. жем. вок. krōne78. Лат. krustala «имя коровы», krustala (EM, II, 288; EH, I, 660), ср. лат. krusts «крест». Лат. kūtala «корова с белой полосой на спине», kūtala (EM, II, 393; EH, I, 709), ср. лат. kūtāins «полосатый (о скоте)» < эст. küüt «полосатый; скот с белой полосой на спине» (EM, II, 393). Лат. làuce «корова с белым пятном на лбу», làučā, lauka, làukala, làukala, làukàża, laùcika (EM, II, 425, 426; EH, I, 722), ср. лат. làuks «с белым пятном на лбу». Лат. màntale «имя чёрной коровы» (EH, I, 782), ср. лат. mañdala «имя коровы, отелившейся в понедельник» (?). Лат. māralina «название коровы» (…какая была пёстрая — raibalina, какая красная — māralina…), mārala (EM, II, 583; EH, I, 792), ср. лат. mārani «красная трава, которой красят в красный цвет» (EH, I, 792). Лат. melle «чёрная корова», melne, mellika, meļļuža, mellene (EM, II, 596; EH, I, 798), ср. лат. meļns «чёрный». Лат. mice «название коровы с белой головой», mička (EH, I, 811), ср. лат. mice «женская шапочка; вообще шапка», mička < вок. жем. müttse. Лат. mugrina «название коровы с хребтом другого цвета» (EM, II, 661), ср. mugura «спина». Лат. mustala «корова с чёрными губами; корова с более тёмной (тёмно-бурой) головой», mustala «корова с тёмной мордой», mustika «чёрная корова» (EM, II, 672; EH, I, 835), ср. лат. mustis «чёрная собака», < эст. must «чёрный», лив. mustā. Форма mustika произошла от эст. mustik (EH, I, 835). Лат. nakča «название чёрной коровы», naktala (EH, II, 3), ср. лат. nakts «ночь». Лат. pālne «название пепельно-серых коров» (EH, II, 152), ср. лат. pēlni «пепел», palss «бледный» (?). Лат. pālse «название буланой коровы» (EH, II, 152), ср. лат. palss «буланый». Лат. plaṇke «белая корова с чёрными или красными передней и задней частями; чёрно-пёстрая корова или чёрная корова с белой паховой областью; одна 78 J. Sehwers, там же, с. 59. 139 «Пёстрая корова или корова с белой головой» (EH, II, 283), ср. латыш. plaṅks «пёстрый» (EM, III, 319), plaṅkene «пёстрое полотнище» (EH, II, 283). Латыш. punika «имя бурой коровы» <эст. punik «рыжая корова» (EM, III, 413). Латыш. raibe «пёстрая корова», raibala, raibala, raibala, raibala, raìbala, raibula, ràibula, raibule, raibulīte, raibelīte, raibalīte, raibele, raibene, ràibale, raibuolina-reibulīte (EM, III, 467, 468, 505; EH, II, 350), ср. латыш. rāibs «пёстрый, пятнистый, пёстро-пятнистый». Латыш. raicka «пёстрая корова», raiča (EM, III, 469; EH, II, 351), вероятно, также следует связать с только что перечисленными названиями. Латыш. rāine «название коровы» (EH, II, 351), ср. латыш. raìns «пёстрый, полосатый». Латыш. salnika «корова цвета белой масти с серым крапом» (EM, III, 675), ср. латыш. salns «серой масти». Латыш. sāntala «имя чёрной коровы», santene «имя коровы» (EH, II, 433–4), ср. латыш. sants «бархат». Латыш. sārke «название (красной, бурой) коровы», sārke, sārkene «имя красной коровы», sarkane, sarkala, sarče «бурая корова» (EM, III, 722; EH, II, 441, 443), ср. латыш. sarks «красноватый». Латыш. sārtala «название коровы», sārtala, sārtite «имя красной коровы» (EM, III, 807; EH, II, 473), ср. латыш. sārts «красный». Латыш. sārmule «серая корова» (EH, II, 444), ср. латыш. sārma «иней». Латыш. sēmale «светло-серая корова» (EH, II, 481), ср. латыш. *šēms «светло-серый с чёрными пятнами». Латыш. sīrmala «серая корова», sirmala, sirmula, sirmule (EM, III, 846, 847; EH, II, 488, 489), ср. латыш. sīrms «серый». Латыш. sīrsniņa «имя коровы с пятном в форме сердца на лбу» (EH, II, 489), ср. латыш. sirds «сердце». Латыш. skudre «чёрная корова», skudrite, ср. латыш. skudre «муравей»⁷⁹. Латыш. slauna «имя чёрной коровы; пёстрая корова; грязная корова; корова с красно-белыми или чёрно-белыми боками», slāune «корова с белым брюхом; чёрная корова с белым брюхом; корова с белыми боками»; slāunala «пёстрая корова», slāunene «название коровы», slaunike, slaunuža, slaunīs «корова с пёстрым брюхом и пёстрыми боками», slaure «пятнистая корова», šļaune «корова с пёстрыми бёдрами или голенями», šļāune (EM, III, 919, 220; IV, 67; EH, II, 521, 522), ср. латыш. slauns «пёстрый на бёдрах или голенях, пятнистый», šļāuns. Латыш. sniedze «имя белой коровы» (EM, III, 977), ср. латыш. sniegs «снег». Лат. spīdala «имя коровы с блестящей шерстью», spīdala «коровье имя» (EM, III, 1000; EH, II, 552), ср. лат. spīdēt «блестеть». Лат. stripala «имя полосатой коровы» (EM, III, 1092), ср. лат. stripā «полоса». 79Муравья с коровой связывают и различные латышские поверья, ср.: „Viena pati man gotiņa, Tai skudrīti vārdų liku, Lai telītes vairojās Kā skudrītes pūlīte“ (LD, 28960). «Коров принято трижды обводить вокруг муравейника, прежде чем вести их на рынок продавать, в надежде, что тогда будет много покупателей, как муравьёв» (J. Alūnāns, Mājas Viesis, 1857, 270) и т. д., ср. P. Šmits, Latviešu tautas ticējumi, p. 551. 140 Лат. škūtala «имя коровы, у которой спина отличается по цвету от остального тела» (EH, II, 641), ср. лат. skūt «брить» (?). Лат. trese «имя коровы с белым пятном на лбу (trese)» (EM, IV, 231), ср. лат. trese «белое пятно на лбу». Лат. tūmšsārke «тёмно-красная (о корове)» (EM, IV, 263), ср. лат. tūmšsārkans «тёмно-красный». Лат. ūbele «серая корова» (EM, IV, 403), ср. лат. ūbels «тёмно-серый». Лат. uōgra «имя чёрной коровы» (EH, II, 743), ср. лат. uōgle «уголь» (?). Лат. vabule «имя чёрной коровы; имя бурой коровы», vabuole, vabala «имя чёрной коровы» (EM, IV, 428; EH, II, 746), ср. лат. vabule «жук»⁸⁰. Лат. «валгис» «белый бык» < эст. «валгу» (EM, IV, 455). Лат. zale «рыжевато-бурая корова» (EM, IV, 684; EH, II, 800), ср. лат. zals «красновато-жёлтый». Лат. zeltere «?» (guosniņas – viena zale, uotra zeltere) (EM, IV, 705), ср. лат. zēlts «золото», zeltenes «кустарник с жёлтыми цветками». Лат. ziēdala «имя пёстрой коровы», ziēdala, ziēdala, ziēdele, ziēča, ziēdaine, ziēduone (EM, IV, 737, 738; EH, II, 810, 811), ср. лат. ziēds «цветение, цветок». Лат. zile «коровье имя», zilene «синяя корова», ziluža «серая (?) корова» (EM, IV, 719, 721; EH, II, 806), ср. лат. zils «синий». Лат. zīmala «корова с отметиной (на лбу)», zimala, zīmala, zīmala, zīmala, zīmala, zīmala, zīmala, zīmēle, zīmule, zīmala, zīmālite, zīmāle, ziemala (EM, IV, 734, 735, 736, 742; EH, II, 810), ср. лат. zīme «знак». Форма ziemala может иметь и другое происхождение, ср. лат. ziema «зима». Лат. zvaigala «корова с белым звездообразным пятном на лбу», zvaigale, zvaigala (EM, IV, 761; EH, II, 813, 814), ср. лат. zvaigzne «звезда». В латышском языке широко употребляются названия коров, образованные от обозначения дня рождения коровы или периода, в который она родилась⁸¹. Названия такого происхождения чужды литовскому языку. Они встречаются в славянских языках, ср. рус. полднёха, вечареха, вторёха, понеделка, нижнелуж. pónžela⁸², однако употребляются гораздо реже, чем сходные названия коров в латышском языке. Лат. cẹtala «название коровы, отелившейся в четверг», cẹtalina, cẹtala, cẹtula, cẹture, cẹturtale, cẹtuža, cẹkula «название коровы, отелившейся в четверг или имеющей отметину на лбу», cẹkula, cẹkule, cẹkata, cẹka «корова, родившаяся в четверг» (EM, I, 368, 376, 409; EH, I, 262, 267), ср. лат. cẹtūrtais «четвертый», cẹtūrtdiena «четверг». Лат. dienala «корова, отелившаяся днем» (EM, I, 483), ср. лат. diena «день». Лат. laūnadżite «корова, родившаяся во время launags» (EH, I, 723), ср. лат. laūnags «полдень», laūnadżite «девочка, родившаяся во время launags». Лат. maņdala «название коровы, отелившейся в понедельник», maņdala, maņčka, mandža, maņčka, maņdža (EM, II, 560; EH, I, 782, 783), ср. нем. Montag «понедельник». ⁸⁰ P. Šmits, Latviešu tautas ticējumi, с. 550. ⁸¹ P. Šmits, там же. ⁸² О. Н. Трубачев, Происхождение…, с. 46. 141 Лат. mārika «имя коровы, родившейся в день Марии» (EH, I, 792), ср. лат. Māra «Дева Мария; покровительница коров»83. Лат. pirmala «корова, родившаяся в понедельник», pirmala, pirmaliņa, pirmula, pirmuža (EM, III, 225, 227; EH, II, 237), ср. лат. pirmais «первый», pirmdiena «понедельник». Лат. piektala «имя коровы, родившейся в пятницу», piektala, piektuļa, piektuža, piekūža, piekala, piekča (EM, III, 260, 261; EH, I, 253, 254, 256), ср. лат. piektis «пятый», piektdiena «пятница». Лат. pustala «имя коровы, родившейся в субботу (pussvēta)», pustuža (EM, III, 435; EH, II, 334), ср. лат. pussvēta «суббота». Лат. rītala «имя коровы, отелившейся утром», rītala, rītula (EM, III, 540, 541; EH, II, 377), ср. лат. rīts «утро». Лат. sestala «имя коровы, родившейся в субботу», sestala, sestuļa, seška, šeške, sestika (EM, III, 820, 821; EH, II, 478, 479), ср. лат. sestais «шестой», sestdiena «суббота». Лат. svētala «имя коровы, отелившейся в воскресенье», svētala, svētula, svētula, svētuža (EM, III, 1154, 1157; EH, II, 616), ср. лат. svēts «святой», svētdiena «праздник; воскресенье». Лат. trešala «имя коровы, родившейся в среду», trešala, trešele, treška, treške, trešula, trešula, treštala, trese (EM, IV, 231, 232; EH, II, 693), ср. лат. trešais «третий», trešdiena «среда». Лат. uotraļa «имя коровы, отелившейся во вторник», uotruļa, uortuļa, uotala, uōtala, uōtala, uōtala, ūtala (EM, IV, 423, 424, 426; EH, II, 741, 743, 744, 745), ср. лат. uōtrs «другой, второй», uōtrdiena «вторник». Лат. vakare «имя коровы, отелившейся вечером» (EM, IV, 447; EH, II, 751), ср. лат. vakars «вечер». В латышском языке также существует множество различных, более или менее широко употребляемых названий коров, связанных с какой-либо физической особенностью этого животного, его привычкой, дойкой и т. д. Лат. briedale «имя коровы с высокими и острыми рогами», briedaļa, briēdele (EH, I, 243), briēdala «корова серого цвета, с шерстью, как у лося», briedule (EM, I, 336, 337), ср. лат. briēdaļa «лосиха», briēdis «лось»84. Лат. pipaste «корова с коротким хвостом» (EH, II, 235), ср. лат. pipis «угол, кончик зернового мешка; мужской половой член» (+aste «хвост»). Лат. puškala «имя коровы с пучком шерсти между рогами» (EH, II, 336), ср. лат. puškains «с бахромой». Лат. radze «корова с рогами», raguolite «корова», stāvradze «коровье имя» (EM, III, 463; EH, II, 350, 574), ср. лат. rags «рог». Лат. sīkala «коровье имя», sikala «корова с мелкими пятнами; коровье имя» (EM, III, 851), ср. лат. sīks «маленький, незначительный», sikaļa «девушка маленького роста». Лат. staltēne «кличка статной, хорошо упитанной коровы» (EM, III, 1042), ср. лат. stalts «статный, видный». 83 K. Straubergs, Latviešu buramie vārdi, I, Rīgā, 1939, p. 397–402. 84 П. Шмитс, Latviešu tautas ticējumi, с. 550. 142 Лат. żemala «кличка коровы (с короткими ногами); žema guovs», žemala, žemula, žemlūze «корова с низкими (короткими) ногами», zemlūza «корова с лопатообразными ушами» (EM, IV, 707, 712; EH, II, 805), ср. лат. žems «низкий». Лат. barvede «корова, обычно идущая во главе стада» (EH, I, 206), ср. лат. barvedis «первый косарь, предводитель». Лат. blānde «корова, обычно отбивающаяся от стада» (EH, I, 226), ср. лат. blāndīties «бродить повсюду». Лат. dīkuļa «корова, тихо мычащая» (EH, I, 326), ср. лат. dīkuļōt «неоднократно громко плакать». Лат. dūķna «корова, часто (тихо) мычащая» (EM, I, 525), ср. лат. dūkt «издавать гулкий звук, шуметь». Лат. duša «успокаивающее обращение к коровам во время дойки, которое воспринимается как кличка коровы», duše, dušina (EH, I, 345), ср. лат. duš «оклик коров». Лат. ellīka «кличка необузданной коровы» (EH, I, 368), ср. лат. elle «ад» < ср. также ниж.-лит. вок. helle (EM, I, 568). Лат. graule «корова, которая graulē», grāule (EM, I, 639), ср. лат. graulēt «медленно есть, набив рот». Лат. idāla «мычащая корова» (EH, I, 499), ср. лат. īdēt «тихо мычать». Лат. kruva «беспокойная корова» (EM, II, 291), ср. лат. krūtīes «навязываться». Лат. kuodala «кусучая корова» (EM, II, 340), ср. лат. kuōdīt «неоднократно кусать». Лат. mīstāvniča «беспокойная женщина или корова» (EH, I, 822), ср. лат. mistīt «мять лён (букв. неоднократно топтать)». Лат. rāmala «кличка коровы» (EM, III, 496), ср. лат. rāms «ручной, спокойный». Лат. ramūle «корова» (EM, III, 476), ср. лит. rambūs «вялый» (?). Лат. spārdala «корова, которая брыкается ногами» (EM, III, 980), ср. лат. spārdīt «неоднократно сильно бить ногами, лягаться (о лошадях)». Лат. zibsna «корова, быстро размахивающая хвостом» (EM, IV, 717), ср. лат. zibsīt «заставлять светиться, сверкать». Лат. žauga «корова, которая, неоднократно покидая стадо, забредает в посевы, перепрыгивает через канавы и т. д.», žaukle «игривая корова», žāuste «резвящаяся корова», žāusteve «корова, которая иногда выполняет роль вола» (EM, IV, 790, 791, 792; EH, II, 817), ср. лат. žauties «лазать, падать, валиться», žautava «девушка, которая привыкла ходить по соседям и резвиться с молодыми людьми». Лат. žņerga «корова, которая неохотно ест» (EM, IV, 825), ср. лат. žņerģāt «быть разборчивым в еде, есть без аппетита». Лат. agraine «корова, которую доят рано» (EH, I, 4), ср. лат. agrs «ранний». Лат. atdiene «корова, отелившаяся уже на втором году жизни; молодая корова, еще не дающая молока», atdienīte, a(t)daine (EM, I, 154; EH, I, 139), ср. лат. dēt «сосать», лит. pirmdēle «корова, отелившаяся впервые», др.-инд. dhāyati «сосет» (EM, I, 154, 465). Название коровы очень древнего происхождения. Лат. ciētala «корова, которая долгое время не дает молока» (EH, I, 278), ср. лат. ciēts «твердый», ср. guovs cieta slaukt «трудно доить». Лат. garpiēna guovs «корова, которая долгое время (дольше обычного) не дает молока» (EH, I, 386), ср. лат. gars «длинный» + piēns «молоко». 143 Лат. pārslaucene «корова, которая после однократного спаривания два года подряд дает молоко», pāršlaucine (EM, III, 176; EH, II, 211), ср. лат. pāršlàukt «доить еще раз». Лат. pil(n)piēne «корова, только что начавшая давать молоко» (EM, III, 216), ср. лат. pilns «полный» + piēns «молоко». Лат. pirm pien e «корова, впервые начавшая давать молоко», pirmpiena (EM, III, 227; EH, II, 238), ср. лат. pirmais «первый» + piēns «молоко». Лат. riētala «имя (богатой молоком) коровы», riētaliņa, riētala, riēča «кличка коров» (EM, III, 544, 549; EH, II, 379), ср. лат. riētēt «становиться полнее; прибывать», guovs neriet «корова не дает молока». Лат. semilše (??) «корова, которая снова не начала давать молоко» (EM, III, 816). Лат. vadala «корова, которая стельная» (EM, IV, 429), ср. лат. vadāt «быть в тягости, быть стельной». Лат. ciemala «имя коровы», ciemala «имя коровы, купленной или пригнанной с другого двора», ciemuļa (EM, I, 393; EH, I, 277), ср. лат. ciems «двор, деревня». Лат. pirceniša «купленная корова» (EH, II, 236), ср. лат. pirkt «покупать». Лат. blūzga «неряшливая корова, неряшливая лошадь» (EM, I, 319), ср. лат. blūzēt «быть неряшливым». Лат. kabele «ласкательная кличка коров и кобыл» (EH, I, 572), ср. лат. kabele «старая тощая кобыла» <рус. кобыла (EM, II, 129). Лат. kaika «тощая, безобразная корова с длинными ногами или такая же лошадь либо овца» (EM, II, 132), ср. лат. kaikt «хныкать, работать спустя рукава», kaikaris «оборванец; кляча». Лат. kandava «большая тощая корова» (EM, II, 154), ср. лат. kañdavāt «хлестать, колотить; шумно ударять (чем-либо) во время работы, не работая при этом всерьез» (?). Лат. kocala «бранная кличка коровы» (EH, I, 637), ср. лат. kocis «маленький мешок» (?). Лат. kranka «плохая, тощая корова» (EM, II, 259), ср. krānkāins «тощий (о животных); с растрепанной шерстью». Лат. kranka Я. Эндзелин склонен связывать с нем. krank «слабый». Лат. kvęp̄pa «крупное, толстое животное (например, о корове)» (EH, I, 690), ср. лат. kvempis «толстый, округлый поросенок или такой же ребенок». Лат. mitala «имя плохой коровы или кобылы» (EM, II, 648), вероятно, следует связывать с лат. mīt ene «выделанная кожа» или с лат. mīt «менять». В пользу последнего сопоставления ср. лат. mītenis «лошадь, полученная в обмен; кляча» (EM, II, 649). Лат. pūpala «коровье имя», pūpalina «ласкательное имя для коров» (EM, III, 448); ср. лат. pūpūols «ивовая верба; употребляется также в женском роде как ласковое обращение». Лат. skrepstīte «тощая корова» (EM, III, 891), ср. лат. skreblis «старый, немощный мужчина», skreble «старая дева или женщина», skrebulis «старая шуба». Лат. mūja «корова (в детской речи)», mūmiņa (EM, II, 678) — названия галльского происхождения. Лат. nūža «корова» (EM, II, 755; EH, II, 29), ср. лат. nūž «междометие для успокоения коров». 144 Лат. tprucina «ласкательное имя для коровы», tpruka, tprušina, tprutala, tprutaliņa (EM, IV, 216, 217; EH, II, 689), ср. лат. trū «междометие, употребляемое как оклик для коров». Лат. àrkalė «коровье имя» (EH, I, 129), ср. лат. arkulītis (?), ср. mazākais brālis, kuru sauca par arkulīti (?). Лат. dolkata «имя коровы» (EM, I, 488), ср. лат. dalkata «болтун», dolkata. Слова неясного происхождения. Лат. jurika «имя коровы, žemkājīte» (EM, II, 120), ср. лат. Juris «Георг», Jura diena «Юрьев день», jurītis «слабый, недалёкий человек; плохой табак; волк» (?). Лат. maile «коровье имя» (EH, I, 777), ср. лат. maile «сиг» (?). Лат. pugala «коровье имя» (EH, II, 321), ср. лат. puga «пуговица», pugulains «округло-возвышенный, пуговицеобразный», pugažiņa «маленькая женщина» (?). Лат. purala «коровье имя», puralina (EM, III, 416; EH, II, 327), ср. лат. purene «калужница», purainīte (?). Лат. rege «коровье имя» (EH, II, 363) — слово неясного происхождения. Лат. rīgala «имя коровы» (EM, III, 536) — слово неясного происхождения; возможно, связано с лат. Rīga «Рига». В литовских диалектах наиболее распространённые имена коров связаны с окраской животного: Лит. balnė, bálnė, balnugàrė, balgalvė, ср. лит. bálnas «белый, с белой спиной (о быке или корове)». Лит. baltóji, baltė, baltūika, baltmairgė, baltasnikė, baltakaktė, baltazūbė, balkójė, ср. лит. báltas. Литов. blizgė, ср. литов. blizgėti. Литов. būròji, būrùtė, ср. литов. būras «пегий, серый», < польск. bury, белорус. буры. Литов. ciėkė, ciekkākė (LKŽd., II, 13), ср. литов. ciėkis «знак, пятно», < нем. zechen «Zeichen, Merkmal für die Pferde»⁸⁵. Литов. cinkė, cinkakaktė (LKŽd., II, 22), ср. литов. cinkas «мелко-пёстрый, с мелкими пятнышками». Литов. čėkė (LKŽd., II, 41), ср. литов. čėkas «пёстрый», ср. нем. zächen «Zeichen». Литов. čirvė, ср. литов. čirvas «карточная масть, червы, рыжий». Литов. degùtė «чёрная корова», ср. литов. degùtas. Литов. dūmė, dūmė «корова тёмной масти» (LKŽd., II, 590), ср. литов. dūmas «дымчатый». Литов. dvylė, dvylóji, dvylūtė, dvylka, dvylmargė, dvylaušė, ср. литов. dvylas «тёмно-рыжий, гнедой». Литов. juodóji, júodė, juõdė, júočkė, júodenka, juodùtė, juodõlė, juodoika, juodìlė, juodùlė, juodzénkė, juodbalte, júodmargė, juodmárgė, juodmàrgė, juodžalė, juodaušė, juodšõnė, juodarágė, juodnugàrė, ср. литов. júodas. Литов. kéršė, keršóji, kéršmargė, kéršlaunė, ср. литов. kéršas «чёрный с белым вперемешку, пёстрый, полосатый». Литов. laũkė, laukóji, laukkaktė, laukakaktė, ср. литов. laũkas «животное с белой мордой или белым лбом». 85 К. Алминаускис, Die Germanismen des Litauischen, с. 40. 10. Baltų ir slavų kalbų ryšiai 145 Литов. margóji, márge, márge, margùtė, margùlė, ср. литов. márgas. Литов. pálšė, palšóji, ср. литов. pálšas «светло-серый». Литов. pelėkė, ср. литов. pelėkas «мышиного цвета». Литов. pilkė, pilknugùrė, pilksmiltė; ср. литов. pilkas. Литов. raūdė, ср. литов. raūdas. Литов. šėmoji, šėmė, šėmutė, šėmargė, šėmargė, ср. литов. šėmas «светло-голубовато-серый (обычно о крупном рогатом скоте)». Литов. vābuolė «чёрная корова» (Шакына), ср. литов. vābalas, диал. vābuolas. Это название коровы литовцы могли также заимствовать у латышей, у которых чёрную корову особенно охотно так называют86. Литов. žalóji, žalė, žalė, žaliukė, žaliukė, žaliamargė, žalausė, ср. литов. žalas «рыжеватый (о крупном рогатом скоте)». Литов. žirnė «серая корова с чёрными крапинками», ср. литов. žirnis. Литов. žvaigždė «такое название коровы», ср. литов. žvaigždė. Довольно часто встречаются литовские названия коров, происходящие от названий различных растений, особенно цветов: agràstė (ср. литов. agràstas), aguona, aguonė, avietė, bijūnė (ср. литов. bijūnas), dobilė, eglė, grūšė, grūšnė (ср. литов. grūšnė «груша»), jazminė (ср. литов. jazminas), jurginė (ср. литов. jurginas), kanapė, kvietka, kvietkė (ср. литов. kvietka «цветок»), lelija, lelijė, liepa, margarita (ср. литов. margarita «такой цветок»), nastūrta, nastūrtka (ср. литов. nastūrta), pienė, ramùinė, ramùlė, razetė, rožė, rūtà, rūtė, serbenėte (ср. литов. serbenitas), slyvė (ср. литов. slyva), spañguolė, vaivōrė (ср. литов. vaivōrė «черника»), vijuolė (ср. литов. vijuolė «первоцвет»), vyšnia, vyš nė, žalrūtė, žemčiūgė (ср. литов. žemčiūgas), žėmuogė, žibutė, žibė, žibkė. Есть названия, происходящие от названий других живых существ, чаще всего птиц: cýrule (LKŽd., II, 28; ср. литов. cýru lis «жаворонок»), gegùtė, genẽlis (ср. литов. genỹs), krėgždė, musýtė (ср. литов. mùšė), pémpė, stirna, šárka, šárkė, širšė, vijūnas. Вот другие названия коров различного происхождения: Литов. gražūlė «красивая корова» (LKŽd., III, 543), gražuolė, gražūlė, ср. литов. gražis. Литов. kryžótė «корова, у которой шерсть растёт крест-накрест» (LKŽd., VI, 678), ср. литов. kryžius. Лит. dūrklė «корова, которая бодается», ср. лит. dūrti. Лит. stūmà «неповоротливая корова», ср. лит. stūmti. Лит. rìeklė «тощая корова», ср. лит. rìeklės «перекладины для развешивания одежды или дров». Лит. berǧzdinė «корова, которая постоянно остаётся яловой», ср. лит. bergždžias. Лит. žlibė, ср. лит. žlibas. Лит. bùčké «корова, тпрука» (LKŽd., I, 914), ср. лит. bùčki «межд. тпру (при подзывании коровы)». Лит. bùkšė «корова, тпрука», ср. лит. bùkšė «межд. тпру (при подзывании коровы)». Лит. bùbė «корова (в детской речи)» (LKŽd., I, 908), ср. лит. baūbti. Лит. bùžė «корова (в детской речи)», bùžė, bužiùkas «телёнок», bužiùlis (LKŽd., I, 1005, 1006), ср. лит. buzà «буйволица». Лит. švàika «тощая корова», ср. восточнопрусск. нем. schweike, др.-в.-нем. sweiga «стадо крупного рогатого скота»87. 86 P. Šmits, Latviešu tautas ticējumi, p. 550. 87 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1037; E. Schwentner, IF, 70, p. 113. 146 В целом в диалектах как литовского, так и латышского языков существует очень много названий коров. Некоторые из них употребляются в очень узком ареале, встречаются даже совершенно индивидуальные имена. Приведённый здесь список названий коров далеко не полон, но всё же отражает общие тенденции образования и употребления названий этого животного. Отдельную группу названий коров, как и вообще крупного рогатого скота, в балтийских языках составляют названия безрогих животных88. Завершая обзор названий крупных рогатых животных, следует отметить, что в балтийских языках в целом сравнительно хорошо сохранились древние индоевропейские названия этих животных. Однако отдельные балтийские языки сохранили их неодинаково. Часть балтийских языков (литовский, прусский) и славянские языки имеют общее название коровы, возникшее сравнительно поздно. Балтийские и славянские языки имеют название молодого крупного рогатого животного, свойственное только им. И в балтийских, и в славянских языках имеется немало новых названий крупных рогатых животных, характерных только для этих групп языков или отдельных языков. ЛОШАДЬ Домашняя лошадь (Equus caballus) произошла от диких пород лошадей. Вероятно, существовало несколько центров одомашнивания диких лошадей: в Центральной Азии, Южной Сибири и Восточной Европе. Лошади более лёгкого типа могли происходить от дикой лошади Equus Przewalski1. Таких диких лошадей в 1879 г. в Центральной Азии обнаружил русский путешественник Н. Пржевальский. Ещё совсем недавно дикие лошади водились и в Восточной Европе. Например, в 1878 г. на Украине была убита последняя дикая лошадь — «тарпан» (рус. тарпан < киргизское tarpan «дикая лошадь»). Дикие лошади этого вида водились и в Литве2. Однако они могли происходить и от одичавших домашних лошадей, как это было в Южной Америке3. Следы диких лошадей, дикое происхождение которых не вызывает сомнений, найдены на территориях нынешних Эстонской и Латвийской ССР. Эти следы датируются VII–II тысячелетиями до нашей эры4. Дикие лошади могли быть одомашнены в V–IV тысячелетиях до н. э. или даже позднее, то есть позже, чем другие рассмотренные нами домашние животные. Судя по шумерским изображениям, можно было бы утверждать, что лошади были известны в их стране с середины III тысячелетия до н. э.5. Другие исследователи склонны относить появление лошади в этой стране к ещё более позднему времени — ко II тысячелетию до н. э.6 В древнем Вавилоне лошадей не разводили, но иногда импортировали из соседних горных областей. Впервые лошадь упоминается в одном религиозном тексте, записанном в 2300 г. до н. э. Лошади были настолько редки, что в Кодексе Хаммурапи они вовсе не упоминаются. Начиная с 1750 г. до н. э. лошади широко распространяются в этой стране7. В более поздних редакциях фрагментов вавилонских литературных произведений наряду с 88 А. Сабаляускас, Из истории терминологии животноводства в балтийских языках, — „Проблемы индоевропейского языкознания“, Москва, 1964, p. 59–65. 1 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 93. 2 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 110. 3 S. Mastaukis, Taikomoji zoologija, Kaunas, 1947, p. 697; K. Паавер, Формирование тернофауны и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, p. 183. 4 К. Паавер, ten pat, p. 180–194. 5 M. Hilzheimer, Haustier, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 220. 6 V. I. Avdijevas, Senovės rytų istorija, p. 43. 7 B. Meissner, Haustier, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 221. 10* 147 Вместе с быком появляется и другое рабочее животное — лошадь. К этому периоду относится и басня «Спор между лошадью и быком», в которой они спорят о превосходстве своей породы8. Древние египтяне впервые познакомились с лошадьми, по-видимому, после вторжения в их страну азиатских племён «гиксосов». Ведь гиксосы уже использовали в войнах боевые колесницы. Гиксосы вторглись в Египет в конце Среднего и начале Нового царства, в XVIII—XVI веках до н. э.9. В летописи походов фараона Тутмоса III (1525—1491 гг. до н. э.) в Сирию среди прочей военной добычи особо выделяются лошади, упоминаемые здесь наряду с «живыми пленниками», боевыми колесницами, золотом и серебром10. Разведение лошадей имело особенно большое значение для хеттов. Лошади упоминаются в одной из древнейших хеттских надписей — надписи царя Анитты. В хеттских законах XIV века до н. э. указывается, что за кражу крупного рогатого скота, лошади или барана назначался штраф, в пятнадцать раз превышавший стоимость украденного животного11. В древнеассирийском искусстве ни одно домашнее животное не изображается так часто, как лошадь12. Лошадь играла важную роль и в древней Индии. Там её особенно широко использовали для военных целей: запрягали в боевые колесницы. Во время народных празднеств устраивали скачки13. В поэмах Гомера некоторые герои-цари с особым удовольствием занимались разведением лошадей. Гомер часто наделяет этих царей эпитетами «богатые конями», «укротители коней». Коневодство ярко отражено и в изобразительном искусстве греков14. Позднее, когда лошадь стала боевым верховым конём, в разных странах возник обычай хоронить всадника вместе с конём. Кроме того, во время различных празднеств лошадей стали приносить в жертву богам. Такой обычай был свойствен древним индийцам, иранцам, грекам, славянам, германцам, римлянам15. Как мы увидим далее, в сравнительно недавнем прошлом лошадей приносили в жертву и в странах балтов. Как археологические, так и различные письменные источники сообщают интересные сведения о разведении лошадей в славянских землях. Среди находок на территории Польши, датируемых уже VI веком н. э., встречаются шпоры. Арабский путешественник Ибрагим ибн Якуб пишет, что в X веке в Праге изготавливали превосходную сбрую для верховых лошадей. О коневодстве на Руси до X века точных сведений мало. Например, некоторые арабские и византийские источники сообщают, что на Руси было мало лошадей и что они имелись лишь у князей. Однако со второй половины X века имеются уже и достоверные данные. В то время в славянских землях лошадей использовали уже даже для сельскохозяйственных работ16. 8 V. I. Avdijevas, ten pat, p. 102. 9 H. Ranke, Haustier, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 220; M. Hilzheimer, Haustier, — ten pat, V, p. 220; C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 89. 10 V. I. Avdijevas, Senovės rytų istorija, p. 225. 11 V. I. Avdijevas, ten pat, p. 310—311. 12 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 90. 13 V. I. Avdijevas, Senovės rytų istorija, p. 544. 14 C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 89; V. S. Sergejevas, Senovės Graikijos istorija, Vilnius, 1955, p. 104—105. 15 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, p. 172, 175; V. I. Avdijevas, Senovės rytų istorija, p. 544. 16 W. Hensel, Die Slawen im frühen Mittelalter, p. 81—85; Л. Нидерле, Славянские древности, p. 319. 148 – На территории Литвы кости лошадей наряду с костями других домашних животных обнаружены в поселении бронзового века близ Паланги17. Круглые бронзовые пластинки, найденные в кладе в Бауджяе (Пренайский район), по мнению археологов, являются украшением конской уздечки. Этот факт свидетельствовал бы о том, что в то время в Литве разводили лошадей не только ради мяса, но и для верховой езды18. Среди находок, датируемых I–IV веками н. э., кости лошадей встречаются довольно часто наряду с костями других домашних животных. Правда, по сравнению с костями других домашних животных они составляют довольно небольшой процент: на городище Неменчине — 2,5%, на городище Мигоню (Кайшядорский район) — 3%, на городище Довайноню — 18,8%19. Среди древних балтов был широко распространён обычай хоронить лошадь вместе с её умершим хозяином. На территории Литвы обнаружено множество могил, где рядом с всадником находятся также останки сожжённой или несожжённой лошади и остатки её убранства20. П. Дусбург, описывая верования пруссов, указывает, что литовцы и другие язычники их племени сжигали упомянутую жертву по своему обряду в каком-либо священном месте, а перед сожжением так загоняли лошадей, ездя на них, что те едва могли стоять на ногах. В договоре 1249 г. в Кристбурге записано, что пруссы обязуются не сжигать умерших и не хоронить их с лошадьми. Герман Вартбергский пишет, что литовский князь Альгирдас был торжественно сожжён вместе с 18 боевыми конями. Виганд Марбургский рассказывает о сожжении Кейстута вместе с конями, одеждой, оружием, охотничьими собаками и прочим21. О связанных с похоронами особых состязаниях всадников в балтских землях около 887–901 гг. рассказывает путешественник Вульфстан22. Покорённые Немецким орденом латгалы и курши должны были платить регулярные подати «с каждой лошади» или «с каждой лошади, которая тянет борону»23. У индоевропейцев было общее название лошади. В некоторых языках это название сохранилось, в других остались лишь его следы, а в третьих не осталось и следов. В целом в различных индоевропейских языках существует очень много новых названий этого животного, часто свойственных лишь отдельным языкам. Это относится даже к тем языкам, в которых сохранилось древнее индоевропейское название. Такое изменение названий лошади чаще всего связано с изменением её функций как помощника человека. Вот древние индоевропейские названия лошади, которые можно восстановить в праформе *eku̯o-s: санскр. áśvaḥ, авест. aspa-, древнеперс. asa-, осет. yæfs (с приставным v-), греч. ἵππος, лат. equus; древнеисл. iór, древнеангл. eoh, древнеирл. ech, галльск. epo- (Eporēdia, Epona «богиня мулов»), 17 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 109–110; P. Kulikauskas, Lietuvos TSR MA Darbai, S. A, 2(7), p. 33–41. 18 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 110. 19 Ten pat, p. 252–253; K. Paaver i P. Kulikauskas, Acta Baltico-Slavica, 2, p. 271–272. 20 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, ten pat, p. 394–400; J. Jaskanis, Acta Baltico-Slavica, 4, p. 29–65. 21 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Lietuvos archeologijos bruožai, p. 400. 22 Lietuvos TSR istorijos šaltiniai, I, p. 22–23. 23История Латвийской ССР, I, с. 42. 149 Тохарское A yuk, род. п. ед. ч. ykes, тохарское B yakwe (как и осетинское, с добавочным y-), литовское ašvà «кобыла»²⁴. Г. Педерсен пытался связать с упомянутыми названиями лошади также армянское ēš, род. п. ед. ч. išoy «осёл»²⁵. Хетт. aswa «лошадь», вероятно, является заимствованием из индо-иранских языков²⁶. Это индоевропейское название лошади употреблялось как в значении «лошадь», так и в значении «кобыла». Санскр. aśvá «кобыла», лат. e qua, лит. ašvà наряду с общим названием лошади, как, по-видимому, справедливо указывает А. Мейе, возникли самостоятельно во всех этих языках²⁷. Как видно из приведённых примеров, этого индоевропейского названия лошади нет в славянских языках. Некоторые следы индоевропейского *ēḱuos можно было бы усмотреть в славянской гидронимии, ср. рус. Осва, Освей, Освея, Освица, Освина, Осевка, Осова, Осовка. Однако эти топонимы, вероятно, являются балтизмами²⁸. Исчезновение этого индоевропейского названия лошади в славянских языках можно объяснить двумя способами. Во-первых, здесь могло сказаться то обстоятельство, что славяне познакомились с домашними лошадьми несколько позже, чем их соседи. Терминология соседей, более интенсивно занимавшихся коневодством, могла вытеснить славянскую. Во-вторых, исчезновение старого индоевропейского названия лошади в славянских языках можно объяснить и лингвистическими факторами. И.-е. *ēḱuos, будучи общим названием лошади, не подходило к другим славянским терминам животноводства, связанным с половой дифференциацией²⁹. И.-е. *ēḱuos ни в одном из балтийских языков не зафиксировано в своём первоначальном общем значении «лошадь». Форма ašva в значении «кобыла» встречается в словаре К. Ширвидаса, однако во всех его изданиях это слово приводится после слова kumelė: Klãžá equa, кобыла||Ąbwa (I изд., 54; III изд., 104, 109; V изд., 91, 95)³⁰. Слово ašva также встречается в словарях П. Руиги и Хр. Г. Мильке. В этих словарях значения слов ašva и kumelė разграничиваются: Ашва, во́с, ж. кобыла крупной породы (P. Ruhig, Lex., I, 8; Chr. G. Mielcke, Wb., I, 12)³¹. Kummélé, és, f. eine. Stutte (P. Ruhig, Lex., I, 70; Chr. G. Mielcke, Wb., I, 134). Gestütt, Aßwos weislininė, Weislei (P. Ruhig, II, Lex., 174; Chr. G. Mielcke, Wb., II, 231). Кобыла обыкновенная, Куммеле, эс, ж. 24 J. Pokorny, Et. Wb., p. 301; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 20. 25 H. Pedersen, KZ, 50, p. 311. 26 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 62; H. Kronasser, Vergleichende Laut- und Formenlehre des Hethitischen, p. 229. 27 A. Meillet, Wstęp do językoznawstwa indoeuropejskiego, p. 239–240; BSL, 29, LXIV. 28 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 500; III, p. 536; B. H. Топоров, О. Н. Трубачев, Lietuvių kalbotyros klausimai, 4, p. 197; ср. также J. Rozwadowski, Studia nad nazwami wód słowiańskich, Kraków, 1948, p. 176–177; M. Rudnicki, Lingua Posnaniensis, 1, p. 268–269; J. Endzelin, ZfslPh, 11, p. 119. 29 О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 51. 30 Dictionarium trium linguarum... Constantino Szyrwid... Quinta editio... Vilnae, 1713 (I leid. 1629 m., III leid. 1642 m.). 31 Ph. Ruhig, Littauisch-Deutsches und Deutsch-Littauisches Lexicon, Königsberg, 1747; Chr. G. Mielcke, Littauisch-deutsches und Deutsch-littauisches Wörter-Buch, Königsberg, 1800. 150 Stutte, große, Abwa, wôs f. (P. Ruhig, Lex., II, 346; Chr. G. Mielcke, Wb., II, 463). Слово ašva у Ф. Куршайтиса уже неизвестно в живой речи. Он пишет: «Кобылица, ж., кумеле, большая коб., согласно Мильке, abwà (в остальном неизвестно)» (F. Kurschat, Wb., II, 217).32 [ašžwa, сущ. ж. — кобылица более крупной породы, у М. (= Mielcke A. S.) и Бд. (= Brodowski A. S.) теперь уже вовсе не употребляется. Отсюда производные abutai, abutinis, см. там.] (F. Kurschat, Wb., 24).33 Итак, памятники литовского языка показывают процесс исчезновения этого слова: сначала ašva употребляется наряду со словом kumėlė без какого-либо смыслового различия, затем ašva приобретает специальное значение и наконец полностью исчезает. Правда, слово ašva в значении «кобылица» иногда встречается и в более поздних письменных памятниках, например в поэзии А. Якштаса34, но здесь оно заимствовано из старых письменных источников, а не из живой речи. Такие случаи употребления слова ašva создали у некоторых лингвистов ошибочное впечатление, будто в современном литовском языке употребляется форма ašva вместо формы старых письменных источников ešva35. Форма ešva встречается только в сочинениях Й. Бреткуна: «Как жеребец ржет среди всех кобыл» (LKŽd., II, 844). Судя по предложению, она употреблена в значении «кобылица» без какого-либо различия по породе. Названия лошади с этим корнем в других индоевропейских языках показывают, что более древней формой является ešva. Однако нельзя категорически утверждать, что ešva у Й. Бреткуна — это непосредственное наследие индоевропейского *eku̯a, поскольку эта форма могла возникнуть и вторично, рядом с формой ašva, как ešis: ašis, ežeras: ažeras, ešerys: ašerys, eš(u)onis: aš(u)onis36 и т. д. В жемайтских говорах (Алседжяй, Кведарна, Луоке, Ретавас) в значении рабочей лошади употребляется слово ašvienis (встречается и форма ašvienỹs, LKŽd., I, 283). Вероятно, прежде это было прилагательное, образованное суффиксом -einja- от форм ašva или *ašvas, ср. bulbėnis «стебель картофеля», ropienis «лист репы», miežienis «ячменный» и т. д.37 Вероятно, сходным образом возникла и форма ašviena, встречающаяся в переводе Библии С. Б. Хилинского, — вин. ед. aszwi(eną) «кобылу» 41813 38. В литовской печати слово ašvienis пытались употреблять в значении «осел», ср.: «…обошел чудесного осла (ašvienį)» (Ūkininkas, 1902 г., № 10, с. 30). Древнее индоевропейское название лошади оставило некоторые следы и в литовской топонимии, ср. гидронимы Ašvà, Ašvijà, Ašvinė39, топонимы Ašvėnai, Ašva-raistė40 С лит. ašva связывают также некоторые другие слова литовского языка. Ф. Куршайтис, как мы видели, связывал с ašva лит. ašutai «волосы из хвоста или гривы лошади». Подобные от- 32 F. Kurschat, Deutsch-littauisches Wörterbuch, I–II, Halle, 1870–1874. 33 F. Kurschat, Littauisch-deutsches Wörterbuch, Halle, 1883. 34 LKŽd., I, с. 283. 35 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, с. 62. 36 Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 121–124; W. R. Schmalstieg, Instituto Orientale di Napoli, Annali, sezione Linguistica, VII, p. 53–59. 37 Pr. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, с. 13, 289; J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, II, с. 213. 38 Cz. Kudzinowski, Biblia Litewska Chylińskiego, III, Poznań, 1964, p. 10. 39 Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, с. 9. 40 Lietuvos TSR administracinis-teritorinis suskirstymas, с. 623. 151 Мнения о происхождении лит. ašutai придерживается и Ф. Шпехт41. Однако в последнее время многие лингвисты связывают лит. ašutai с др.-слав. осъто «чертополох», рус. осот и др., восходящими к и.-е. *ak- «острый»42. Пока что трудно как опровергнуть, так и подтвердить любую из этих этимологий. Возможно, с древним и.-е. названием лошади следует связать и лит. «Ribės rubrum; красная смородина», ašóklis, ašóklė, ašvóklė, ašvokšlė, vašóklė, vašóklšlė. К. Буга, так объяснявший происхождение лит. ašvóklis, опирался на семантические параллели: avis: avietė, нем. Bocksbeere «смородина (чёрная)»: Bock «козёл»43. К этим параллелям можно добавить также нем. Roßbeere, perdsbier, а также гот. aihvatundi «терновник» (предполагается, что первый компонент гот. aihvatundi — это и.-е. *eḱu- «лошадь»)44. В латышском языке это и.-е. название лошади не сохранилось. Однако и там имеются некоторые его следы; ср. топонимы Asva, Asvenieks, Aswing, название озера Asva45. С небольшой долей вероятности можно предположить, что с этим названием лошади связаны также латыш. aški «грива», aste «хвост». Довольно отчётливые следы древнего и.-е. названия лошади обнаруживаются в прусском языке. В Эльбингском словарике записано слово Aswinan Kobilmilch (слово 694)46. Пр. aswinan, вероятно, образовано с помощью суффикса -in- от пр. *asva «кобыла». Пр. aswinan, по-видимому, употреблялось как прилагательное при слове dadan «молоко». Таким образом, aswinan dadan — «кобылье молоко»; ср. пр. Ructandadan Suwermilch (= Sauermilch «кислое молоко») (слово 690 Эльбингского словарика). О значении кобыльего молока среди пруссов свидетельствуют различные исторические документы. С этим названием лошади следует связать и некоторые прусские топонимы; ср. Asswaylen, Asswene, Assuenus, Asswin, Eswiten47. В Эльбингском словарике находим ещё одно слово, которое также пытаются связать с рассматриваемым названием лошади, — Arwaykis Volle (слово 434) (Volle «то есть молодой конь мужского пола»). Некоторые исследователи связывают это слово с рус. опь «лошадь, конь» (arwaykis < ar- «лошадь» + waykis «ребёнок»). Пытались образовать из arwaykis и форму *aswawaykis. Однако, пожалуй, наиболее приемлема поправка А. Беценбергера: он исправляет arwaykis на aswaytis. Эту поправку склонен принять и Р. Траутман. Следовательно, пр. arwaykis происходит от *asva+aitis; ср. лит. Póvilas: Povílaitis, brólis: brólaitis «братец», kiaulė: kiaulaitė и др. Разумеется, и объяснение А. Беценбергера вызывает сомнения; особенно смущает появление r вместо s48. Как видим, процесс исчезновения древнего и.-е. названия лошади, начавшийся в балтийских языках уже очень давно, в литовском языке, можно сказать, продолжается и по сей день. Подобный процесс исчезновения этого названия происходил во многих и.-е. языках: древние названия лошади- 41 F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, p. 36. 42 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 18–19; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 285; J. Pokorny, Et. Wb., p. 19. 43 К. Буга, Rinktiniai raštai, II, p. 20; З. Зинкявичюс, Lietuvių dialektologija, p. 189. 44 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 19; J. Pokorny, Et. Wb., p. 301. 45 J. Endzelins, Latvijas PSR vietvārdi, I, 1, p. 45; J. Endzelin, ZfslPh, II, p. 119. 46 Р. Траутман, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 305; Prūsų kalbos paminklai, p. 73. 47 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 12, 34; K. Būga, Rinktiniai raštai, III, p. 536; J. Endzelins, Senprūšu valoda, p. 145–146. 48 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 88, 302; J. Endzelins, Senprūšu valoda, p. 144. 152 Названия вытеснялись различными новообразованиями или заимствованиями. В славянских языках, как мы упоминали, от этого названия не осталось и следа. В германской ветви такое название сохранили только древнеанглийский, древнеисландский и отчасти готский языки. Здесь распространяются: древневерхненемецкое (h)ros, немецкое Roβ, английское horse, древнеисландское hross и др., связываемые с индоевропейским *(s)ker- «прыгать»⁴⁹; немецкое Pferd <, среднелатинское paraverēdus «почтовая лошадь для службы на второстепенных линиях»⁵⁰, немецкое Gaul, первоначально чаще всего означавшее плохую лошадь⁵¹. В греческом языке появляются φάρας, φαρίον < арабское fāris «всадник»⁵²; в латинском слово equus вытесняет caballus, первоначально обозначавшее рабочую лошадь или просто плохую клячу⁵³. В индийских языках появляются слова неясного происхождения: санскр. ghoṭaḥ, ghoṭakah, пали ghoṭaka — «плохая лошадь», хинди ghoṛā «лошадь»⁵⁴. Новые названия лошади, по-видимому, чаще всего возникали вместе с изменением функций этого животного: его использованием для верховой езды, сельскохозяйственных работ и т. д. В балтийских языках наряду с древним индоевропейским *ek̑ua появилось новое, характерное только для балтийских языков название лошади — лит. žirgas, латыш. zirgs, прус. sirgis. Значение этих слов в каждом из языков несколько различается: литовское žirgas означает красивую, хорошую лошадь, латышское zirgs — лошадь вообще, а прусское sirgis — жеребца. В латышском языке значение этого слова наиболее позднее. Довольно часто бывает, что слово в одном языке имеет определённый поэтический оттенок, а в другом является обычным видовым термином; ср. арм. ji «лошадь» < санскр. hāya, встречающееся только в Ведах и имеющее поэтический оттенок⁵⁵. Не вполне ясно, сохранило ли более древнее значение прусское или литовское слово, хотя в целом их значения довольно близки. Например, даже в литовском языке žirgas в некоторых диалектах (Диевенишкес, Тракай) употребляется в значении «жеребец»⁵⁶. Последнее название лошади, вероятно, утвердилось в балтийских языках в то время, когда древние балтийские племена начали широко использовать лошадей в военных целях. Это предположение, возможно, подтверждает и существующая этимология данного балтийского названия лошади. А. Лескин⁵⁷, Р. Траутман⁵⁸, Х. Хирт⁵⁹, В. Томсен⁶⁰, К. Буга⁶¹ связывают лит. žirgas с лит. žirgti, žėrgti; ср. также žirgis «крестообразный жеребёнок на крыше», žirgės, žirgiai «развилистое дерево, на которое вешают и сушат шубу; жерди для сушки клевера, сена». Слабая сторона этой этимологии — семантика. Первоначальное значение лит. žirgas и др., должно было быть «быстро бегущий»; ср. лит. žirgt — звукоподражание, обозначающее широкий шаг. Семантическими параллелями этому балтийскому названию лошади служат древнерус. клюся «жеребёнок», древнепольск. klusie «лошадь», чеш. klisna «кобыла»: гот. hlaupan «бежать», нем. laufen, древнерус. скокъ «скаковая лошадь», рус. скакун, полаб. skocáika «жеребец»: рус. скакать «прыгать»⁶², а также ⁴⁹ F. Kluge, Et. Wb., p. 608; J. Pokorny, Et. Wb., p. 934. ⁵⁰ F. Kluge, Et. Wb., p. 542–543. ⁵¹ F. Kluge, Et. Wb., p. 236. ⁵² C. D. Buck, Dict., p. 168. ⁵³ A. Walde, Et. Wb., I, p. 125. ⁵⁴ M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 361–362. ⁵⁵ B. Порциг, Членение индоевропейской языковой области, p. 239. ⁵⁶ A. Lyberis, Kalbos kultūra, 7, p. 60. ⁵⁷ A. Leskien, Der Ablaut der Wurzelsilben im Litauischen, Leipzig, 1884, p. 358. ⁵⁸ R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 427. ⁵⁹ H. Hirt, BB, 24, p. 259. ⁶⁰ V. Thomsen, Beröringer mellem de finske og de baltiske (litauisk - lettiske) Sprog, p. 249. ⁶¹ K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 260. ⁶² О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 55–57; V. Machek, Et. sl., p. 205. 153 уже упомянутое германское название лошади — нем. Roß, англ. horse и др.: ие. *(s)ker- «прыгать». Я. Миккола связывал лит. žirgas с лат. grex «стадо, группа, толпа»⁶³. Предпринимались также попытки связать это название лошади в балтийских языках с лит. žėrti, с арм. jar «грива лошади»⁶⁴. Однако все эти последние три случая представляются весьма сомнительными. Более приемлема самая первая этимология (žirgas: žergti). Нам кажется, что лит. žirgas, прус. sirgis, латыш. zirgs, учитывая, что их первоначальным значением могло быть и «жеребец», на что указывает прус. sirgis, можно было бы попытаться связать также с древнеисл. graar «некастрированный», graðungr «племенной бык, бык», grieðung⁶⁵. Суффикс -ga- в балтийском названии лошади (соответственно, жеребца) мог появиться по аналогии с такими прилагательными, как *dveigas (: dveigys «двухлетнее животное»), *treigas (: treigys «трёхлетнее животное»). Тогда прус. sirgis было бы лишь новшеством словаря Эльбингского словника вместо более древнего *zirgas; ср. формы из Эльбингского словника deywis, dumis, caymis, ragis, snaygis, wilkis и др. — существительные с окончанием -is вместо ожидаемого -as⁶⁶. Помимо Эльбингского словника (Sirgis Hengest, слово 430), это слово довольно часто встречается и в прусской топонимии; ср. Sirgelawck (< sirgis + laucks «поле, пашня»), Sirgite, Sirgun, Czirgelawken⁶⁷. Это название лошади часто встречается также в литовской и латышской топонимии⁶⁸. Возможно, от этого балтийского слова произошло и название быка у прибалтийско-финских народов; ср. фин. härkä, эст. härg и др. Как мы видели, общеиндоевропейское название лошади было вытеснено новым названием, присущим только балтийским языкам. Мы попытались связать этот процесс с изменением функций использования лошади. В литовском языке этот процесс зашёл ещё дальше: здесь возникло название arklys, присущее уже только ему. Это слово возникло тогда, когда землю стали пахать не только на быках, но и на лошадях. Первоначально arklys, по-видимому, означало более плохую лошадь, запрягаемую в плуг, пахотную, и могло употребляться в сочетании arklys žirgas, ср. dūonriekis peilis. От слова arti происходит и другое, изредка встречающееся в литовском языке название лошади — artùvas «рабочая лошадь» (LKŽd., I, 261). В латышском языке название лошади с этим корнем обычно не встречается: слова ārkls, ārklis и уменьшительная форма ārkliņš употребляются только в значении «плуг». Однако в записанных А. Беценбергером латышских текстах встречается форма ārkls, употребляемая также в значении «лошадь». В данном случае нельзя предполагать заимствование из литовского, поскольку упомянутый пример записан в окрестностях Дунте (на северо-западе Латвии, к востоку от Лимбажи) (EM, I, 141). Вероятнее всего, это ошибка А. Беценбергера. В индоевропейских языках нет общего названия для некастрированного самца лошади. В разных языках это название образовано весьма разнообразно; ср. исп. caballo padre (буквально «лошадь-отец»), новогреч. ἄλαγο βαρβάτο (буквально «бородатая лошадь»: первоначально это определение (barzdotas) употреблялось о человеке, который не является евнухом, то есть не является 63 J. Mikkola, AfslPh, 39, p. 14 64 EM, IV, p. 727. 65 J. Pokorny, Et. Wb., p. 441. 66 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 32. 67 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 157–158, 189, 233. 68 Названия рек и озёр Литовской ССР, с. 206; Административно-территориальное деление Литовской ССР, с. 1021; J. Endzelin, ZfSlPh, II, с. 119. 154 кастрированный, у которого растёт борода69, польск. stadnik «жеребец»: stado «стадо», серб. пастух «жеребец», болг. пастух: пастух «пастух»70, ирл. (ech-) cullach «жеребец», брет. marc'h kallo'h (букв. «с семенниками, некастрированный»)71. Как и только что упомянутые названия жеребца в кельтских языках, по-видимому, семантически тем же путём возникло и балтийское название жеребца — литовское и латышское; ср. лит. eržilas, erzalas, erzēlas, eržilis, eržiokas (LKŽd., II, 835), ergis «молодой жеребец» (LKŽd., II, 827), aržilas «жеребец» (LKŽd., I, 262), лат. ērzelis, уменьшительные формы ērzelēns, ēržuks, ērzehuks (EM, I, 577; EH, I, 374), ēržuks (краткость e и география слова указывают на то, что эта форма заимствована из литовского языка)72. Балтийское название жеребца связывают с авест. arəzi «мошонка», двойственное число ərəzi «яички», арм. orji-k «яички», orji «некастрированный», miorji «μόνορχις», греч. ὄρχις «яичко», алб. herdhe «яичко», ср.-ирл. uirgge «яичко, мужской половой член», новоирл. uirghe73. Семантически такое объяснение происхождения лит. eržilas поддерживают также нем. Bulle «бык, племенной бык», древнеисл. boli, англ. bull: греч. φαλλός «пенис», древнеирл. ball74. К. Буга75, опираясь на семантическую параллель, средневерхненем. geil «сладострастный»: geile «яичко», связывал лит. eržilas и греч. ὄρχις «яичко» с лит. arškūs «пылкий, горячий, яростный; несговорчивый, злой» (ср. arškūs drigantas, arškūs kumelys) (LKŽd., I, 254), aržūs «пылкий, горячий; упорный; похотливый» (ср. aržūs eržilas), aržlūs «непослушный, своенравный; яростный» (LKŽd., I, 263). В некоторых литовских и латышских диалектах встречается ещё одно общее для обоих языков название жеребца: лит. drigantas, drigōtas, dragantas (LKŽd., II, 427, 488, 489), лат. drigants (EM, I, 498). Некоторые исследователи (Й. Зубатый, Х. Петерссон) считали это слово исконным балтийским76. Однако в действительности его источником является польск. drygant «жеребец» (слово неясного происхождения, встречающееся уже в польских памятниках XVI века)77. География латышского слова указывает на то, что латыши могли получить его через литовцев. Такие формы, как лит. dragañtas, лат. drigals «неугомонный ребёнок, задира» возникли в этих языках под влиянием других слов78. В латышском и литовском языках встречается и другое название лошади иностранного происхождения, которое в латышском употребляется также в значении «жеребец»: лат. rumaks, rumāks «производитель (жеребец)», rumaks «лошадь», rumāks «неуклюжая вьючная лошадь», rumāks «лошадь тёмно-жёлтой или коричневатой масти» (EM, III, 557; EH, II, 383); ср. также rumaks «широкоплечий парень». Лит. rumōkas «пристаняжная лошадь (Handpferd)» встречается в словарях литовского языка Восточной Пруссии и имеет больше контактов с польским 69 C. D. Buck, Dict., p. 81, 169. 70 О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 60. 71 C. D. Buck, Dict., p. 162. 72 EH, I, p. 370. 73 J. Pokorny, Et. Wb., p. 782; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 123; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 71; K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 153; J. Zubatý, BB, 18, p. 259; J. Scheftelowitz, BB, 28, p. 299—313. 74 F. Kluge, Et. Wb., p. 110. 75 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 355; III, p. 780. 76 J. Zubatý, BB, 17, p. 324; H. Petersson, Arische und armenische Studien, Lund, 1920, p. 79. 77 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 151; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 105; A. Brückner, Sl. et., p. 99. 78 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 105; EM, I, p. 498. 155 в диалектах, имеющих этот язык. Источником этого слова является польск. rumak «лошадь, боевой конь, аргамак»79. Польск. rumak, в свою очередь, — слово тюркско-татарского происхождения80. В латышский язык это название лошади могло проникнуть также через литовский. Славянское происхождение имеет и лат. og’eris «жеребец» (EH, II, 117), ср. польск. ogier. В балтийских языках, по крайней мере в литовском и латышском, находим общее название лошади, которое с различными суффиксами употребляется для обозначения и кобылы, и жеребца, ср. лит. kumėlė «кобыла», kumelys «подросшая лошадь; жеребец», kumeliūkas «жеребёнок» (LKŽd., VI, 866, 867, 868, 870), лат. kumelš «жеребец; красивая лошадь», kumelis, kumelīce «жерёбая кобыла», kumeliņš «жеребёнок» (EM, II, 311; EH, I, 673–4). И в литовском, и в латышском языках эти слова употребляются с самыми разнообразными суффиксами, придающими им тот или иной смысловой оттенок. Происхождение этих слов пока довольно неясно. Среди лингвистов наиболее популярна этимология Ж. Шарпантье (J. Charpentier), согласно которой лит. kumelys, лат. kumelš связываются с санскр. kumarāḥ «юноша»81. Однако у этой этимологии есть свои недостатки. Прежде всего, уже вызывает сомнение выведение санскр. kumarāḥ из *kum-elō-. Во-вторых, значение санскритского слова также не даёт достаточных оснований для такого сравнения. Санскр. kumarāḥ может означать «ребёнок», «мальчик», «сын», «принц», ср. санскр. kumārī «девочка, дочь». Основным значением санскритского слова, как указывает М. Майрхофер, вероятно, было «непрочный, нежный, слабый», ср. вед. kumārā-deṣṇa «дарующий непрочные дары»82. Й. Покорный83, вероятно, первым отвергший упомянутую этимологию Ж. Шарпантье, попытался иначе объяснить происхождение лит. kumėlė и родственных ему слов. По его мнению, первоначальным значением лит. kumėlė могло быть «кастрированный конь», так что это слово было бы вторичным производным от kumelys, для которого такая семантика вполне возможна. Далее Й. Покорный восстанавливает для этого балтийского названия лошади праформу *kom- и связывает его со слав. ko-molъ «безрогий». В обоих случаях первоначальное значение слов было бы «оскоплённый». Й. Покорный склонен связывать с этими словами также прусск. camnet «лошадь», лит. kamienas. Нам кажется, что объяснение Й. Покорного было бы довольно убедительным, если бы исходной формой балтийских слов было *kumas. В сущности, Й. Покорный считает лит. kūmė «кобыла» основной формой. Однако лит. kūmė — это обратное образование, возникшее из формы ku-mėlė, подобно тому как из barsūko (ср. белор. борсук < тур. barsuk) возникло barsas, из gegūtės — gėgė и т. д.84 Лит. kumėlė, kumelys различными способами пытаются связать со слав. komonь (ср. рус. КОМОНЬ «лошадь», чеш. komoň «лошадь»), konь (ср. рус. конь, польск. koń). Действительно, эти слова очень похожи внешне, а их значения полностью совпадают. Однако доказать их родство пока невозможно85. Весьма неясно и прусск. camnet «лошадь». Это слово встречается в словарике С. Грунау (41 слово), в котором прусские слова, как известно, особенно искажены. Эль- 79 A. Brückner, Die slavischen Fremdwörter im Litauischen, Weimar, 1877, p. 128; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 748. 80 A. Brückner, Sl. et., p. 468. 81 J. Charpentier, KZ, 40, p. 435; IF, 25, p. 246. 82 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 232–233. 83 J. Pokorny, KZ, 56, p. 130–133. 84 P. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, p. 21–22; A. Augstkalns, StB., 4, p. 63–65. 85 A. Brückner, Sl. et., p. 253–254; V. Machek, Et. Sl., p. 216; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 309; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 609, 618; E. Berneker, Et. Wb., p. 555; O. H. Трубачёв, Происхождение…, 50–52; EM, II, p. 311. 156 В словарике Elbingo, где подряд перечислены целых семь названий лошадей разных видов, такого названия нет. Что написание camnet неудачно, видно и по окончанию, чуждому балтийским языкам. Таким образом, в данном случае прусск. camnet можно по-разному исправлять и связывать как со слав. komonъ, так и с лит. kumelys, хотя вообще прусск. camnet всё же больше всего напоминает слав. komonъ86. Весьма сложен вопрос о другом названии лошади, возможно, также употреблявшемся во всех трёх балтийских языках, — это лит. kėve «плохое тощее животное; мерин», kie-vė «плохая кобыла», kėvinas «плохая лошадь, мерин», kėvis, keivis (LKŽd., V, 496, 672, 677, 766)87, лат. kėve «кобыла», kėve, kėva, уменьшительные формы: kėvele, kėve-lite, kėvene, kėvene, kėvens, kėvens, kėvėna, kėvenice, kėvine, kėvka, kėvelėns (EM, II, 377; EH, I, 700–1), прусск. kaywe «кобыла» (433-е слово Elbingo словарика)88. Прежде всего ясно, что это не общее слово всех трёх балтийских языков, поскольку консонантизм латышского слова показывает, что для латышей это слово является заимствованием. Во-вторых, совершенно неясно, действительно ли прусское название кобылы — слово того же корня, что лит. kėvė и лат. kėve. При рассмотрении литовских вариантов этого названия сразу бросается в глаза необычный вокализм корня: -ė-, -ie-, -ei-. Ещё А. Беззенбергер, объясняя происхождение прусск. kaywe, связывал прусское слово с предполагаемой формой литовского слова *kievė89. Мысль А. Беззенбергера повторяет и Р. Траутман90. К. Буга в письме Ю. Эндзелину от 13 мая 1910 г., говоря о труде Р. Траутмана, в частности, указывает: «диал. *kėve XII, 142 — плод богатой фантазии»91. Как видим, такая форма, какую когда-то представлял себе А. Беззенбергер, теперь уже есть в «Словаре литовского языка». Однако нам всё же кажется, что К. Буга был прав, утверждая, что такая форма — плод фантазии. Формы с -ie- записаны в тех местах Литвы, где ė > ie (Игналина, Видишкес), либо по соседству с ними (Даугелишкис), где слово kievė наряду с dėdė или tėvas могло появиться как спорадическое явление, пришедшее из соседнего диалекта. Форма keivis также, вероятно, недостоверна, поскольку она записана лишь однажды в окрестностях Клайпеды, возможно, вместо плохо расслышанного kėvis. Хотя здесь могло иметь место и какое-нибудь спорадическое изменение ė в ei, какое иногда встречается в говоре рыбаков Куршского залива и ливских латышских диалектах92. Таким образом, наиболее достоверная литовская форма этого названия — kėvė (с корневым гласным ė). В последнее время многие лингвисты, говоря точнее — чаще всего исследователи финно-балтийских языковых связей, придерживаются мнения, что латыши заимствовали это слово у ливов, ср. лив. kėv «кобыла», а литовцы, в свою очередь, заимствовали его у латышей и изменили значение93. Отчасти склонен согласиться с таким мнением и Ю. Эндзе- 86 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 189; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 352. 87 A. Lyberis, Kalbos kultūra, 7, p. 60–61. 88 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 88. 89 A. Bezzenberger, BB, 23, p. 318; 27, p. 168. 90 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. XII, 142, 351. 91 K. Būga, Rinktiniai raštai, III, p. 820. 92 J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė prūsuose, Kaunas, 1933, p. 5–6; Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 75; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 138–139; M. Rudzīte, Latviešu dialektoloģija, Rīga, 1964, p. 150–166. 93 V. Thomsen, Samlede Afhandlinger, IV, Köbenhavn, 1931, p. XI; I. H. Toivonen, Finnisch-ugrische Forschungen, 20, p. 144; J. Mikkola, Izglītības Ministrijas Mēnešraksts, 1930, 2, p. 443. 157 …лын94, ранее считавший лат. kēve литуанизмом (...wohl aus li. kēve „кляча“95. Лат. kēve считает литуанизмом и Д. Земзаре96. Рассматривая вопрос о происхождении лит. kēve и лат. kēve, мы полагаем, что очень важную роль играет происхождение прусской формы kaywe. Если латыши получили своё слово от ливов, а литовцы — от латышей, то о какой-либо связи прусского kaywe с упомянутыми литовским и латышским словами говорить нельзя, поскольку такой процесс трудно представить с хронологической точки зрения; кроме того, вообще для балтов нехарактерно заимствовать какие-либо термины земледелия или животноводства у прибалтийских финнов — гораздо чаще наблюдается обратный процесс. О том, что это название лошади не является заимствованием из ливского, свидетельствует и тот факт, что лит. kēvē, как нам кажется, имеет весьма убедительную этимологию. Э. Френкель связывает это слово с прус. keuto «кожа», лит. kēvalas и др.97 Для этимологии Э. Френкеля можно найти семантические параллели во многих языках, ср. лит. skūrā «плохая кобыла, плохая лошадь», skūrinis «плохая лошадь»: лит. skūrā «кожа» (< балт.-рус. скупа), лит. lūpena «плохая лошадь»: лит. lūpti, лат. ādnieks «плохая лошадь»: лат. āda «кожа», рус. одёр «плохая, ленивая лошадь»: рус. драть «сдирать, драть», нем. Schindmähre «плохая лошадь»: нем. schinden «драть, сдирать»98. Прус. kaywe, как мы уже упоминали, А. Беценбергер и Р. Траутман связывали с лит. *kiēvē. Однако прус. kaywe может быть заимствовано даже из литовского kēvē. Возможно, вокализм корня прусского слова следует рассматривать как простую ошибку переписывания или записи вместо *kiewye или *keywe, ср. Plēynis из Эльбингского словарика (38-е слово): лит. plėnys, pleynis (75-е слово): лит. plėnis, plėvė. В орфографии Эльбингского словарика -y-, по-видимому, иногда могло обозначать долготу предшествующего гласного99. Наконец, это -y- могло появиться при переписывании под влиянием соседних Sweykis, Arwaykis. По-видимому, Я. Эндзелинс обоснованно сомневается в связи, предложенной А. Беценбергером, между прус. kaywe и лит. kaimenē «стадо», поскольку kaimenē означает не «табун лошадей», а вообще «деревенский скот». Однако попытка Я. Эндзелина исправить прус. kaywe на *kanwe и связать его со слав. konb «лошадь», предполагая, что -vė — такое же окончание, как и в литовском слове kārvė, весьма неубедительна. Впрочем, Я. Эндзелинс и сам не утверждает этого категорически (Varbūt...)100. Таким образом, возможно, наиболее убедительна гипотеза, согласно которой kēvē сначала возникло на литовской почве в значении «плохая кобыла», а затем из литовского языка значение «кобыла» в более общем смысле перешло в прусский и латышский языки. В латышском языке встречаются довольно необычные формы упомянутого названия лошади: kāvē «лошадь» (Вецауце), kāvele «пренебрежительное название лошади или кобылы» (Лубана, Мейранани, Цесвайне, EH, I, 575). Дифтонг -ai- в этих словах, скорее, следует объяснять как возникший в результате субституции, поскольку в латышских словах после -k- обычно не бывает гласных переднего ряда. В балтийских языках существует множество разнообразных названий лошади, чаще всего характерных лишь для отдельных языков этой группы. Эти названия обычно указывают на какое-либо свойство лошади и имеют пренебрежительный или ласкательный оттенок значения. 94 Я. Эндзелинс, «Старопрусский язык», с. 187. 95 EM, II, p. 377. 96 D. Zemzare, Latviešu vārdnīcas, Rīgā, 1961, p. 45. 97 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 248. 98 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 58; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 254. 99 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 26; FBR, XII, p. 148; XV, p. 101. 100 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 187. 158 Лит. kūinas «маленькая, тощая, слабая лошадь; кляча» встречается уже в словаре К. Ширвида (в III издании 1642 г.): Szk apá Caballus tardus Kuynas Szkapi Caballinus Kuyniβkas Szkapinė (Caballinus caro. Arkliena) kuy nėna. (Dict., 436). В некоторых литовских диалектах слово kūinas употребляется в значении прилагательного «безрогий» (ср. kūinas veršis, kuinà kárvė, Даугелишкис, Тверечюс). Слово kūinas в значении «плохая лошадь» там не употребляется, вместо него используется kėvė. К. Буга усматривает сходный случай перехода существительного в прилагательное и в лит. taūras, taurùs «добрый, хороший, подходящий»: taūras «дикий бык (Bos primigenius)»¹⁰¹. В литовском языке такое название плохой лошади весьма распространено: оно употребляется в литературном языке и встречается в значительной части диалектов. Однако другие балтийские языки его не знают. Наряду с kuinas встречается и вариант этого слова kūlnas (LKŽd., VI, 844), а также škūina (Капсукас, Тиркшляй). Вероятно, слово kūinas следует связывать с другими балтийскими названиями лошади, очень похожими на него. Это лит. kūika «тощая, маленькая кобыла, кляча, kuinas», kuikas, kūikė, kūikė (LKŽd., VI, 779), лат. kūika «плохая лошадь» (EM, II, 300). С этими названиями, вероятно, следует связывать и пр. paustocaican < pausto «дикий» + caican «лошадь» (слово 654 Эльбингского словарика)¹⁰², лат. kaikaris «кляча, плохая лошадь» (EM, II, 132), лит. kaikaras «очень высокий человек; ленивец», ср. также лит. kaikaruoti «падать, издыхать» (LKŽd., V, 48). Э. Френкель далее связывает эти слова с санскр. kekarah «косой», лат. caecus «слепой», ирл. caech «одноглазый», гот. haihs «одноглазый»¹⁰³. Появление корневого -ui- в литовских словах kūinas, kūika он объясняет отрицательной смысловой окраской этих слов. В целом эта этимология вызывает немало сомнений. Нам кажется, что балтийские слова могли возникнуть совсем иным путем: возможно, их следует связывать с лит. keipti «уменьшаться, слабеть, худеть», kaipti «исчезать, слабеть; терять сознание». М. Майрхофер весьма сомневается и в том, что санскр. kekarah, наряду с употребляемыми в том же значении kedara-, teraka-, связано с лат. caecus и др.¹⁰⁴ Лит. škūika «плохая лошадь» также следует связывать с kūika. Начальное š-, как и в слове škūina, могло возникнуть вследствие контаминации с škapà или каким-либо другим словом либо просто быть добавлено как своеобразное усиление экспрессии (ср. kabálda: škabálda «тот, кто ходит прихрамывая», kūnka: škūnka «исхудавший человек или животное»)¹⁰⁵. К этой же группе относятся и лит. kūika, škūika. Многие названия плохой лошади в литовском языке возникли семантически таким же образом: они произошли от слов со значением «кончаться, издыхать, погибать» или просто обозначавших «труп павшего животного». Эти названия обычно употребляются не только применительно к лошадям, но и к другим старым, плохим животным. Таково происхождение следующих слов: Лит. baigėna, baigliena, baigšėna, ср. лит. baigtis «погибнуть, умереть». 101 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 297; II, p. 318, 635; A. Сабаляускас, Проблемы индоевропейского языкознания, Москва, 1964, p. 63. 102 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 91, 391; Памятники прусского языка, p. 72. 103 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 202. 104 M. Mayrhofer, Et. Wb., I, p. 264. 105 Z. Zinkevičius, Литовская диалектология, с. 191–192. 159 Лит. diẽngalis, dienagalỹs, dienãgalis (LKŽd., II. 346, 347) < лит. dienà + gãlas, ср. латыш. diengalis «существо, отличающееся долголетием» (EM, I, 483). Лит. dvasnà, dveskà, dvėšlyna, dvėšena, núodvasa (LKŽd., II, 672, 679, 680), ср. лит. dvėsti «погибать», dvasnà «туша павшего животного», dvėšena. Лит. gaišena, gaištaras, gaištara, núogaiša (LKŽd., III, 37–8, 41), ср. лит. gaišti «погибнуть», gaišena «туша павшего животного». Лит. maità, ср. лит. maità «туша павшего животного». Лит. padlà, ср. лит. padlà «падаль» < польск. padło. Лит. pùolena, ср. лит. pùlti «погибнуть», pùolena «туша павшего животного». Лит. spróg ena, núosproga, ср. лит. sprógti «погибать, умирать». Лит. stipena, ср. лит. stipti, stipena «туша павшего животного». Подобным образом возникла и другая группа литовских названий плохой лошади: Лит. kuìbena, kùiba (LKŽd., VI, 778), ср. лит. kuibina «обувь из шкур с ног; лапоть», < латыш. kuìba, kuìbena «шкура, снятая с ног животного; обувь из такой шкуры», ср. эст. koib «нога»¹⁰⁶. Лит. lùpena, lupsnà, lupynà, lùpeta, lupýnė, lùpkė, ср. лит. lùpti «сдирать, снимать кожу», lùpena «сдираемая кора, лоскут». Лит. skùrdà, skùrinis, ср. лит. skùrà «кожа», < белорус. скупа. К той же семантической группе следует отнести: Латыш. âdiniẽks, âdnieks, âdenis, âdeniẽks, âdenica, âdminis (EM, I, 236; EH, I, 192), ср. латыш. âda, лит. óda. Лит. kalabãnas (LKŽd., V, 100), ср. лит. kalabãnas «грязнуля». Лит. kaplỹs (LKŽd., V, 238), ср. лит. kaplỹs. Лит. kybelka «лошадь, которая с трудом держится на ногах и ходит неуверенно» (LKŽd., V, 720); ср. лит. kìbelkos «шутл. ноги». Лит. kluknà (LKŽd., VI, 165); ср. klukšėti «квакать», kluknoti «пить большими глотками». Лит. klùmpis (LKŽd., VI, 171); ср. лит. klùmpis «разгильдяй или нерадивый человек». Лит. kramùkas «совсем маленькая, медлительная лошадь» (LKŽd., VI, 418); ср. лит. kramas «измождённый, заморыш», kramùila «тот, кто мал и не дорос». Лит. kriklà «тощая лошадь» (LKŽd., VI, 580); ср. krikti «становиться слабым». Лит. kriòkas «крупный, нескладный, неуклюжий человек или лошадь», kriókis (LKŽd., VI, 602, 603); ср. лит. kriòkti. Лит. kùlčius «ленивая лошадь», kùltena «загнанная лошадь, кляча» (LKŽd., VI, 821, 850); ср. лит. kùlti «бить, колотить». Лит. lapatkis (LKŽd., VII, 142); ср. лит. lapatúoti «тяжело и неуклюже идти», lapatókas «нерадивый человек», lapònas, lapnòtis «тот, кто плетётся (о лошади)». Лит. lòbeda, lòbena (LKŽd., VII, 637), возможно, следует сопоставить с лит. lėbeda «разгильдяй, неуклюжий человек, увалень». Лит. susnà; ср. лит. sùsti «сохнуть». Лит. klėperis (LKŽd., VI, 50) < — нем. Klepper. Лит. krãgas (LKŽd., VI, 395), krãkas, strėkas, škrãkas могли быть заимствованы из немецкого или латышского языков; ср. нем. диал. Kracke, Kragge107, латыш. krãģis, skrãģis. 106 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 296; EM, II, p. 300. 107 F. Frischbier, Preussisches Wörterbuch, I, p. 416. 160 Упомянутые примеры из литовского языка встречаются в Клайпедском крае. Латыши также заимствовали из немецкого подобные названия плохой лошади. Лит. lušokas <польск. łoszak (LKŽd., VII, 712). Лит. škapà <польск. szkapa. Вероятно, к тому же происхождению относится и лит. škabàrda. В латышских диалектах встречается чрезвычайно много названий «плохой лошади» различного происхождения: Lat. ābideris «тощая лошадь», ср. лат. ābideris, ārd̄bilis «вилообразное орудие, которым раздвигают жерди для сушки» (ārds + bīdīt) (EH, I, 191; EM, I, 241). Lat. begis «старая лошадь» (EH, I, 211). Происхождение неясно. Lat. bèmbelis «неуклюжая, ленивая лошадь» (EM, I, 278, 279; EH, I, 212), ср. лат. bèmbelis «бранное слово», bemberis «узловатое дерево», лит. bembys, bamblys. Lat. bestis «старая лошадь», beškis «лошадь» (EM, I, 281). Й. Эндзелин склонен выводить это слово из слав. bestija. Lat. blànkāns «медлительная лошадь» (EH, I, 226), возможно, следует связывать с лат. blenkt «таращиться». Lat. cōbikis «рабочая кляча» (EH, I, 279), ср. лат. cōbliņš «медлительный человек». Lat. cā pāns «старая, немощная лошадь», cāpis «медлительная лошадь» (EM, I, 408; EH, I, 285), ср. лат. cāpāt «медленно идти», cā pūlis «тот, кто медленно ходит». Lat. cāpris «старая, плохая лошадь», ср. лат. cāprs «плохой, жалкий» (EM, I, 404). Lat. cēmbris «старая, плохая лошадь» (EM, I, 409). Й. Эндзелин склонен связывать это слово с курш. *cembris, ср. лит. kēmbras «тощий, исхудавший». Lat. drēberis «большая, тощая лошадь; быстрая, горячая лошадь» (EM, I, 497; EH, I, 333). Й. Эндзелин склонен выводить это слово из нем. Traber «бегун; лошадь с хорошей рысью». Lat. kačāps «тощая лошадь» (EH, I, 572), вероятно, происходит от названия национальности с пренебрежительным оттенком. Lat. kāibala «плохая кляча» (EH, I, 573), вероятно, переделано из рус. кобыла. Лат. kaīkaris «разновидность лошади; кляча» (EM, II, 132), ср. лат. kaīkaris «оборванец, нищий», лит. kaīkaras «очень высокий человек; лентяй, бродяга». Лат. kaņa «лошадь» (EH, I, 585) Я. Эндзелин склонен возводить к рус. конь. Лат. kanēris «кляча» (EH, I, 584), ср. лат. kaneris «заяц», иногда также может быть переделкой рус. конь. Лат. kankans «плохая лошадь», kankāns «большая, тощая лошадь» (EM, II, 155, 156), ср. лат. kankāt «идти большими, усталыми шагами, рысить», лат. kankāns «нечто большое, тяжёлое, мягкое». Лат. kārkis «старая лошадь», kākis (EM, II, 197), возможно, следует связывать с лат. kārkis «крюк», kākis. Лат. kāsis «кляча» (EH, I, 606) Я. Эндзелин склонен связывать с лат. kāsis «крюк». Такому сближению соответствовало бы и наше объяснение происхождения лат. kārkis. Лат. keņcītis «плохая лошадь» (EM, II, 365), ср. лат. keņcis «неряха, неряшливый человек». 11. Baltų ir slavų kalbų ryšiai 161 Лат. klām̄pa «кляча, старая, неповоротливая лошадь, хромая лошадь», klam-pis «старая лошадь» (EM, II, 212; EH, I, 609), вероятно, следует связывать с лат. klām-pât «ходить тяжело, неповоротливо». Лат. klams «старая, тощая, слабая лошадь» (EM, II, 212) Я. Эндзелин склонен связывать с лит. klėmnas «слабый». Однако нам представляется более убедительным возводить лат. klams к рус. хлам «мусор, рухлядь». Лат. klām̄za «старая, исхудавшая лошадь, кляча» (EM, II, 212; EH, I, 610), ср. лат. klamz̄a, klamza «тот, кто ходит тяжёлыми шагами», лат. klām-zāt «ходить тяжело, неповоротливо». Лат. klanḡis «большая, исхудавшая лошадь», kleņḡis «кляча» (EM, II, 214, 223) Я. Эндзелин связывал с лат. kleņḡis «бездельник, никчёмный человек». Лат. klaūga «кляча» (EH, I, 611), ср. лат. klaūḡis «кусок дерева; хвастун». Лат. knadz̄is «старая лошадь», knadze «старая кобыла», ср. лат. knaḡis «крюк или колышек» < нем. Knagge (EM, II, 241; EH, I, 626). Лат. kōksis «кляча» (EH, I, 640); происхождение неясно. Возможно, следует связывать с лат. kuksis «рыжая, жёлтая лошадь» или kuksīt «медленно идти». Лат. krabiņš «старая, исхудавшая лошадь» (EM, II, 255), возможно, следует связывать с лат. krabiķis «ветвистый кол, вбитый в землю, на котором сушат зерно в поле», krabināt «ползти, передвигаться». Лат. kraḡis «кляча», krāḡis, skrāḡis «старая лошадь», krak̄is «плохая, слабая лошадь» происходят от нем. Kracke, Kragge (EM, II, 255, 256, 265). Лат. krampis «старая, тощая лошадь» (EM, II, 258; EH, I, 641), вероятно, следует связывать с лат. krāmpis «запорный крюк». Латыш. krapants «слабая, тощая лошадь» Я. Эндзелин склонен связывать с лит. krapinėti «тяжело идти» (EM, II, 260). Латыш. krapš̄kis «старая, тощая лошадь», krapšis (EM, II, 260; EH, I, 642), ср. латыш. krapis «бранное прозвище». Латыш. krepsis «кляча» (EH, I, 649), ср. латыш. krepecēt «тихо кашлять», krepecī «отхаркивание мокроты». Латыш. krimpa «тощая лошадь» (EM, II, 279), ср. латыш. krimpāns «плачущий маленький ребёнок», krimpa «бранное слово для худого человека». Латыш. kroksis «кляча» (EH, I, 658), возможно, следует связывать с латыш. kruķis «костыль, печная кочерга», krukite «бранное прозвище для маленькой девочки». Латыш. lamāks «толстая, неповоротливая лошадь» (EM, II, 530), ср. латыш. lamaka «человек, который не держит тело в тонусе, увалень», lamāns «крупный, неуклюжий, прожорливый человек или собака». Латыш. limaks «ленивая лошадь» (EH, I, 742), возможно, следует связывать с предыдущим названием. Латыш. mitenis «выменянная лошадь; кляча», mietenis «кляча» Я. Эндзелин связывает с латыш. mīt «менять», ср. mitala «название плохой коровы или кобылы» (EM, II, 649, 656). Латыш. naina, naine «тощая, загнанная лошадь» (EM, II, 690), возможно, следует связывать с латыш. naine «вдова» < эстон. naene «женщина»?, ср. tā tāda naine vien ir (о 162 …женщины, EH, II, 3). Из уничижительного названия женщины могло возникнуть и название животного. Лат. nátmene «кляча», nátanais zirgs «кляча», nátenis «слабая, белая лошадь», nátną ķēve «слабая кобыла», nàtns zirgs «белая и слабая лошадь» (EM, II, 702); ср. лат. nàtns «полотно», первоначальное значение которого было «из крапивы»: nàtre «крапива». О значении лат. nàtns «плохой» ср. kàrklu vācietis «насмешливое прозвище немца-подражателя, которому, однако, это не удаётся». Лат. stīvnica «неуклюжая лошадь», stīvuicis (EM, III, 1077); ср. лат. stīvs «жёсткий, неподвижный» < средневерхненем. stīf. Лат. storaks «ленивый человек или такая же лошадь», storags (EM, III, 1080; EH, II, 584); ср. лат. storcka «бранное прозвище существа женского пола», storgaks «толстяк, неуклюжий человек». Лат. svanaris (?) «исхудавшая лошадь», zvanārs «старая, слабая, тощая лошадь» (EM, III, 1143; IV, 765; EH, II, 814); ср. лат. zvanārs «старые, плохие, некрасивые часы» < рус. звонарь «звонарь; болтун». Лат. testis «ленивая лошадь»; ср. лат. test «пыхтеть» (EM, IV, 168). Лат. tūcis «ленивая лошадь» (EM, IV, 278), возможно, следует связывать с лат. tūkat «толкать, месить, набивать». В латышских диалектах встречается также множество других названий лошади, чаще всего связанных с каким-либо свойством этого животного: Лат. aīcis «лошадь (шутливое название)» (EM, I, 12), возможно, следует связывать с лат. āita, aīča «овца». Лат. auzainis «лошадь», àusainis (EM, I, 231; EH, I, 188, 189); ср. лат. auzas «овёс». Лат. brīēdis «лошадь с лосиной шерстью» (EM, I, 337; EH, I, 243); ср. лат. brīēdis «лось». Лат. ēbelis «гордая лошадь», ēberis «бранное слово для старой лошади», ēberis «хорошая лошадь; резвая лошадь небольшого роста» (EM, I, 572; EH, I, 371), возможно, иногда следует связывать с нем. Eber «кабан». Лат. gàisuonis «дикая, необузданная лошадь» (EH, I, 378); ср. лат. gàisuonis «пустомеля; беспокойный человек», лат. gàiss «воздух». Лат. rēceknis «жеребец, громко ржущий»; ср. rēkt «реветь, выть» (EM, III, 517). Лат. spārdauniece «кобыла, любящая лягаться», spārdainice (EM, III, 986); ср. лат. spārdities «брыкаться». Лат. sperška «кобыла, которая лягается» (EH, II, 548); ср. лат. spèrt «лягаться». Лат. stakņa «лошадь, которая при перевозке груза то и дело останавливается» (EM, III, 1041), ср. лат. staknīt «останавливаться». Лат. svipastis «лошадь, бьющая себя хвостом», ср. лат. svàipīt «хлестать» + aste «хвост» (EM, III, 1160). Лат. tīza «кобыла, которая хромает и не может идти вперед» (EM, IV, 199), ср. лат. tizāt «хромать». Лат. tramdis «пугливая лошадь», tramīkis (EM, IV, 221), ср. лат. tramīgs «пугливый, дикий». 11* 163 Лат. žiblis «лошадь с одним глазом» Я. Эндзелин склонен связывать с лат. žibt «мерцать, быть ослеплённым» (EM, IV, 808). Лат. žlanga «лошадь, которая много пьёт воды» (EM, IV, 815), ср. лат. žlāngāt «долго, медленно и много пить (о людях и лошадях)». Лат. žuklis «быстрая лошадь», ср. лат. žukls «быстрый, проворный» (EM, IV, 829). С отдельными особенностями лошади связаны и некоторые литовские названия лошади: Лит. bėgūnas «лошадь с лёгким бегом», bėguonėlis (LKŽd., I, 597), ср. лит. bėgti. Лит. bišius «маленькая лошадь», biškinas «средняя, некрупная лошадь», bišė «плохая кобыла» (LKŽd., I, 700), ср. лит. biškenti «бежать мелкими шагами»; возможно, звукоподражательного происхождения, ср. bišku «звукоподражательное слово, которым подзывают быка». Лит. gyvėntuvas «рабочая лошадь» (LKŽd., III, 379), ср. лит. gyvėnti. Лит. karčiūkas «лошадь с хорошей гривой» (LKŽd., V, 270), ср. лит. karčiai. Лит. ristūnas «лошадь с лёгким бегом», ristininkas, ristokas (A. Lyberis, 60)108, ср. лит. risčia. Лит. šarūnas «хорошо откормленная, прекрасная лошадь» (A. Lyberis, 61), по-видимому, следует связывать с лит. šorai «шоры у уздечки, не позволяющие лошадям смотреть по сторонам». Лит. vežmininkas «сильная лошадь, пригодная для запряжки в повозку» (A. Lyberis, 61), ср. лит. vežimas. Лит. žvignis «хорошо откормленная лошадь, предназначенная для поездок в гости» (A. Lyberis, 61), ср. лит. žvygauti «постоянно ржать» (?). Лит. kunteris «небольшая, но сильная лошадь» (LKŽd., VI, 903) — заимствование из немецкого, ср. нем. Kunter. Лит. rišokas «лошадь лёгкого бега» — славизм, ср. рус. рысак (A. Lyberis, 60). Лит. staininis «хорошо откормленная лошадь, предназначенная для поездок в гости» — славизм, ср. польск. stajenny (A. Lyberis, 61). Как в литовском, так и в латышском языках можно выделить группу названий лошадей, характерных преимущественно для детской речи. Эти названия чаще всего звукоподражательного происхождения. Лит. ygagas «лошадь (в детской речи)», vyčiukas «жеребёнок» (LKŽd., IV, 7, 20), ср. лит. ygaga «междометие, передающее ржание лошади». Лит. kažis «жеребец», kožė «кобыла (в детской речи)», kožis «лошадь, жеребёнок (в детской речи)», kožius, kužė «лошадь (в детской речи)», kužia, kužis kužius, kužis, kužius (LKŽd., V, 464; VI, 392, 1017, 1018, 1021, 1022), ср. лит. междометия (при подзывании лошади) kuš, kuzi, kuzia, kuziu, kūž, kužiu и др. Лит. kirkilas «жеребец» (LKŽd., V, 836), ср. лит. kirkėti. Лат. cigiņš, ciga, cigus «жеребёнок, конь», cigulis «жеребёнок», ciga (EM, I, 379; EH, I, 269, 290), ср. лат. ciga, cig «подзывный возглас для жеребят, лошадей». Лат. kose «ласкательное название кобылы», košiņš «лошадь, лошадка (обычно в детской речи)», koša, košiņa košis, košelis, kuziņa «молодая лошадь; лошадь вообще в детской речи», kuze «жеребёнок», kuzlis, kuža «лошадь, маленький жеребёнок», kužiņa «ласкательное слово для лошади» (EM, II, 255, 331; EH, I, 639, 681), ср. лат. kuz, kuze, kužu «подзывный возглас для лошадей». 108 A. Lyberis, Kalbos kultūra, 7, p. 59–63. 164 Лат. sugulis «маленький жеребёнок», sūgulis, suka «жеребёнок (в детской речи)», sukulis «маленький жеребёнок», sukulinš, sukuls, suksis «лошадь, которая уже не может хорошо ходить», sukulis «не очень сильная лошадь», sūka «молодая красивая лошадь или жеребёнок» (EM, III, 1117, 1118; IV, 105; EH, II, 600, 601, 607, 657), ср. лат. suk, suku, šuk, šuku «междометие, подзыв жеребёнка». Лат. tprūta «лошадь (в детской речи)», tprūtina, tprūte (EM, IV, 217), ср. лат. tprū «междометие, употребляемое, чтобы остановить лошадей». В литовском и латышском языках есть довольно много названий лошадей, связанных с мастью этого животного (как в литовском, так и в латышском языках встречается немало названий цветов, употребляемых только применительно к лошадям): Лит. báltis, baltōkas, baltàsis, baltēlis, balckis, baltĕus, balt(a)marģis, balt(a)-keršis, baltplėšnis, balt(a)galvis, balt(a)kāklis, balt(a)kāktis, balt(a)karītis, balt(a)kōjis, baltas mārgis, balt(a)prūšnis, balt(a)smūkis, balt(a)uodēgis, baltas lėpsnis (LKŽd., I, 498–504; A. Lyberis, 62), ср. лит. báltas. Лит. beliōkas «сивый конь» (LKŽd., I, 604), славизм, ср. рус. беляк. Лит. bēris, bēris, bērasis, bērōkas, bēriōkas, bēriōte, bēriņas, bēriūkas, bēriūkas, bērelis, bēriūnelis, bēruōlis, bērvalelė, bērširvis (LKŽd., I, 625, 632; A. Lyberis, 62), ср. лит. bēras, bēras. Лит. blēzis, blēšis, blisis «лошадь с белой полосой на лбу; лысая» <нем. Blässe (LKŽd., I, 737, 752; A. Lyberis, 62). Лит. briedplaukis «цвета лосиной шерсти, буро-сивый» <лит. briedis + plaukas (LKŽd., I, 853; A. Lyberis, 63). Лит. brišis, ср. лит. brišas «палевый; тёмно-рыжий, лосиной масти» (LKŽd., I, 867; A. Lyberis, 62—3). Лит. brūnis, brūnas(is) (LKŽd., I, 894), ср. лит. brūnas «тёмно-гнедой, рыжеватый», brūnas <нижненем. brūn109. Лит. bulānas «лошадь светло-жёлтой масти; жёлтый» <рус. буланый «буланый, рыжий (о лошади)» (LKŽd., I, 939; A. Lyberis, 63). Лит. cinākis «лошадь с белыми, косыми глазами» (LKŽd., II, 20) < cinas «олово» (<нем. Zinn) + akis. Лит. čėkis (LKŽd., II, 41; A. Lyberis, 62), ср. лит. čėkas «пёстрый» <нем. Scheck110. Лит. darāšis, darāšius, derēšis, derēšius, ср. лит. darāšas, derēšas «буланый (рыжий) с белыми волосками (о лошади), мышастый» <польск. deresz <венг. deres (LKŽd., II, 183, 277; A. Lyberis, 62; K. Bartkus, 382111). Лит. gelsvis, gelsvōkas, gelsvāis, geltis, geltēlis, geltāisis (LKŽd., III, 220, 221, 223; A. Lyberis, 63), ср. лит. gelsvas, geltas. Лит. gnēdis «гнедая лошадь» (LKŽd., III, 458), ср. лит. gniedas «гнедой» <рус. гнедой. Литов. jūōdis, jūōckis, juodōkas, juodāsis, juodūkas, juōdberis, juodbrūnis, juodmārgis, juōdširmis, juōdširvis, juōdžerkštis, juōdplėšnis, juod(a)galvis, juod(a)kāklis, juod(a)karītis, juod(a)kōjis, juod(a)prūšnis, juod(a)smūkis, juod(a)uodēgis (LKŽd., IV, 398, 400–10; A. Lyberis, 62), ср. литов. juōdas. 109 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 60. 110 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 72. 111 К. Барткус, «Литература и язык», VI, с. 371–393. 165 Литов. kaštānas, kaštānis, kaštōnas, kaštōnis (LKŽd., V, 401, 403; A. Lyberis, 62), ср. литов. kaštānas «бурогривый», kaštōnas, kaštānas «такое дерево и его плод», kaštānas < польск. kasztan. Литов. kéršis (LKŽd., V, 624), ср. литов. kéršas «чёрный с белыми пятнами, белый с чёрными пятнами». Литов. làukis, laukōkas, laukàgsis, lauk(a)kàktis (LKŽd., VII, 176, 178, 183, 184; A. Lyberis, 62), ср. литов. làukas «с белой мордой или белым лбом». Литов. moliūgis, ср. литов. moliūgas «глиняного цвета». Литов. obuolãinis, obuolmušỹs (A. Lyberis, 63), ср. литов. ōbuolmušas «пятнистый, с небольшими тёмными или светлыми кружками», obuolỹs. По мнению М. Нидерманна, литов. ōbuolmušas — ошибочная калька польск. jabłkowity¹¹². Литов. paļšis, paļšōkas, paļšāsis, paļšiūkas, paļšbēris, paļšmàrgis (A. Lyberis, 62, 63; K. Bartkus, 382), ср. литов. pálšas «светло-серый». Литов. palvis, palvỹs (A. Lyberis, 63), ср. литов. palvas «светло-жёлтый, желтоватый». Литов. pelēkis (A. Lyberis, 63), ср. литов. pelēkas «мышиного цвета». Литов. pelēnius (A. Lyberis, 63), ср. литов. pelenai. Литов. plēsnis (A. Lyberis, 62), ср. литов. plēsnas «рыжевато- или буро-чалый»; слово славянского происхождения, ср. рус. пле́нъ. Литов. pilkis, pilkėlis (A. Lyberis, 63), ср. литов. pilkas. Литов. raudāsis, raudīkas, raūdžerkštis, raūdžilis, rūdširvis, raudširmis, raudširvis, raudonširmis, raudonbēris (A. Lyberis, 62), ср. литов. raudās «рыжеватый, гнедой», rūdas, raudōnas. Лит. sārtis, sartōkas, sartàsis, sartùkas, sartēlis (A. Lyberis, 62), ср. лит. sārtas «светло-гнедой, желтоватый». Лит. šalnis (A. Lyberis, 62), ср. лит. šalnas «словно покрытый инеем». Лит. šēkis «пёстрая лошадь» (Жагаре, Шакына), ср. латыш. sekis «пёстрая лошадь» (EM, III, 815). Лит. šerkšnis (A. Lyberis, 62), ср. лит. šerkšnas. Лит. širmis, širmōkas, širmāsis, širmukas, širmēlis, širmbēris (A. Lyberis, 62), ср. лит. širmas «белый с примесью тёмных волос». Лит. širvis, širvāsis, širvōkas, širvānis, širvūkas, širvabēris (A. Lyberis, 62), ср. лит. šīrvas «белый с примесью тёмных волос, серый». Лит. šyvis, šyvāsis, šyvōkas, šyvūkas, ср. лит. šyvas «светло-серый». Лит. žerkštys (A. Lyberis, 62), ср. лит. žerkštas «цвета инея». Латыш. ābuolainis «покрытый яблочными пятнами (прозвище лошади)», ср. латыш. ābuōls «яблоко», ābuōlains «покрытый яблочными пятнами», ābuōltains, ābuōluōts (EM, I, 234–5; EH, I, 192). Латыш. bāltenis «белая лошадь, белогривый конь», bāltiņš, baltenica «белая кобыла», balteniša, ср. латыш. balts «белый» (EM, I, 257; EH, I, 202). Латыш. bēris «гнедая лошадь», bēritis, bēruks, bēriņš, ср. латыш. bērs «гнедой» (EM, I, 290, 291, 292; EH, 216). Латыш. blesis «лошадь с белым пятном на лбу», < ср. нижненем. blesse (EM, I, 314; EH, I, 228). Латыш. briēdis «лошадь цвета лосиного волоса» (EM, I, 337; EH, I, 243), ср. латыш. briēdis «лось». Латыш. brūnis «гнедая лошадь», brūnicis, ср. латыш. brūns «коричневый», < ср. нижненем. brūn (EM, I, 340, 341; EH, I, 246). 112 M. Niedermann, ZfslPh, 4, p. 42–44; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 515. 166 Лат. dārcis «пегая лошадь», dārkis; ср. лат. dārks «пёстрый, разноцветный» (EM, I, 447, 448). Лат. dūkanis «коричневая лошадь», dūkanis, dūcis, dūcis, dūcis, dūkainis «жёлтая лошадь с чёрной гривой», dūkanbēris «тёмно-коричневая лошадь»; ср. лат. dūkans «серо-коричневый» (EM, I, 523, 525; EH, I, 346). Лат. dulis «светло-коричневая лошадь», dulinbēris «тёмно-коричневая лошадь»; ср. лат. duls «тёмной масти» (EH, I, 340). Лат. dzeltis «жёлтая лошадь», dzeltinis, dzeltenis, dzeltiņis, dzelṭānis, dzelṭainis; ср. лат. dzeltāns «жёлтый» (EM, I, 542; EH, I, 353). Лат. gaīkis, в сочетании gaika zirgs «пёстрая (коричнево-серая в пятнах) лошадь» (EH, I, 376); ср. лат. gaīkis «беглец, необузданный» (zirgs iet kā gaīkis), лат. gaīkis «непостоянный, легкомысленный, экстравагантный человек» (EM, I, 584). Латыш. куксис «рыжая, жёлтая лошадь, лисий масти» вероятно возникло путём ассимиляции из *пуксис <нем. Fuchs (EM, II, 301; EH, I, 668). Лат. lāucis «лошадь с белым пятном на лбу», lāukis, laukene «кобыла с белым пятном на лбу» (?), ср. лат. lāuks «с белым пятном на лбу» (EM, II, 426, 428; EH, I, 722, 723). Лат. luošītis «лошадь, которая luoss», luošelis «желтовато-коричневая лошадь»; ср. лат. luõss «изабелловый, желтовато-серый» (EM, II, 528). Лат. muõris «коричнево-синяя, серая лошадь» (EM, II, 683; EH, I, 841); ср. лат. muõris «мавр» (?). Лат. mūsainis «пятнистая лошадь, серая лошадь»; ср. лат. mūsāns «пятнистый, пёстрый» (EM, II, 679). Лат. palseris «светло-серая лошадь»; ср. лат. palsāins «серой масти», palsāns (EM, III, 62–3; EH, II, 152). Лат. pelēce «серая кобыла», pelēķis «серая лошадь»; ср. лат. pelēks «серый» (EM, III, 196; EH, II, 221). Лат. raūdis «рыжая лошадь»; ср. лат. raūds «красный, рыжеватый, коричневый» (EM, III, 483). Лат. ripainis «яблочно-серая лошадь, лошадь с круглыми пятнами; круглая, хорошо упитанная лошадь», rīpainis «пегая лошадь»; ср. лат. ripa «круглое пятно» (EM, III, 530, 539; EH, II, 373). Лат. sālnis «серая лошадь с ледяным отливом», sahlkis; ср. лат. salns «серой масти» (EM, III, 675). Лат. sarkanis «светло-коричневая лошадь»; ср. лат. sarkans «красный» (EM, III, 720; EH, II, 443). Лат. sekis «пёстрая лошадь», вероятно, происходит от лив. šek «чубарая лошадь» (EM, III, 815; EH, II, 476). Лат. sirkis «рыжая лошадь с проседью», ср. лат. sīrks «седой, сероватый» (EM, III, 846). Лат. sīrmis «серая лошадь с проседью», sirmiņš, sīrmsarītis, ср. лат. sīrms «серый» (EM, III, 846, 847; EH, II, 489). Лат. sveķainītis «жёлтая лошадь», ср. лат. sveķains «смолистый» (EH, II, 613). Лат. ūbelis «пёстрая лошадь; старая, уродливая лошадь», ср. лат. ūbele «горлица» (EM, IV, 403; EH, II, 740). В памятниках прусского языка встречается несколько названий лошади, характерных только для этого языка. 167 В словаре Эльбинга зафиксировано слово — Rapeno Jungkekobel (435-е слово) «молодая кобыла». До сих пор у этого слова нет более надёжной этимологии. Нельзя ли считать прус. rapeno заимствованием из немецкого языка, ср. нем. Rappe, первоначально означавшее «ворон», а позднее также «чёрная лошадь»?113 Довольно неясно происхождение и двух других названий лошади, встречающихся в словаре Эльбинга, — Sweriapis Keynhengest (431-е слово) и Sweykis Pflugpfert (432-е слово). Первое, вероятнее всего, означало «турнирная лошадь»; его пытаются вывести из польск. *świerzop «жеребец», ср. польск. świerzepa «кобыла», а второе (в документах встречаются также варианты sweyke, sweike, sweke) пытаются связать с древневерхненемецким sweiga «стадо крупного рогатого скота»114 Обозрев названия лошади в балтийских языках, видим, что среди них есть названия различного происхождения. Прежде всего, балтийские языки сохранили древнее индоевропейское название лошади, восходящее к праформе *eḱuo-s. В славянских языках более ясных следов этого названия не обнаруживается. Только балтийским языкам свойственно название лошади лит. žirgas, лат. zirgs, прус. sirgis. Позднее в литовском языке появилось название лошади, характерное только для этого языка, — arklys. Эти изменения названий лошади, вероятно, связаны с изменением функций лошади как домашнего животного. В балтийских языках есть название жеребца индоевропейского происхождения, свойственное только им. Лит. kumelys, лат. kumelš пытались по-разному связать со славянским названием лошади. Однако эти попытки пока не увенчались успехом. В целом названия лошади в балтийских и славянских языках очень различаются. Каких-либо черт, характерных только для этих языковых групп, за исключением некоторых случаев заимствования, нет. СВИНЬЯ В Европе свинья, по сравнению с собакой, овцой и крупным рогатым скотом, была одомашнена человеком, вероятно, несколько позже. В жизни первобытного человека она, по-видимому, не играла такой большой роли, как другие только что упомянутые животные. Как в Европе, так и в Азии существовали отдельные центры одомашнивания свиней. Наиболее широко распространённые в Европе домашние свиньи произошли от дикого кабана (Sus scrofa ferus). Многочисленность центров одомашнивания свиней может быть связана и с тем обстоятельством, что из-за своих физических особенностей свинья хуже поддаётся транспортировке, чем, например, крупный и мелкий рогатый скот, а также лошади. Следы свиней обнаруживаются в археологических находках эпохи неолита в бассейне реки Днепр, в Бессарабии, а также почти во всех неолитических поселениях Северной и Центральной Европы. Их находят в свайных поселениях По-долины и в микенских гробницах1. Немало интересных сведений о разведении свиней содержится в исторических источниках древневосточных стран. Здесь свиньи, по-видимому, были одомашнены значительно раньше, чем в Европе. Например, в древнем Китае следы свиней обнаруживаются в ранненеолитических поселениях рядом со следами собак, тогда как следы других животных появляются лишь в самом конце неолита. В гадательных надписях Чэнаня говорится, что в древнем Китае во время торжественных религиозных церемоний иногда приносили в жертву даже по 100 свиней2. 113 F. Kluge, Et. Wb., p. 582. 114 Й. Эндзелин, «Старопрусский язык», с. 260; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, с. 443. 1 O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, II, с. 360; C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, с. 100–115; M. Hilzheimer, Schwein, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, с. 380–383. 2 В. И. Авдиев, История древнего Востока, с. 576, 582. 168 О разведении свиней в древнем Вавилоне свидетельствует, среди прочего, тот факт, что это животное уже упоминается в знаменитом кодексе Хаммурапи. Израильтяне считали свинью нечистым животным и не ели свинины. Вообще в Азии свинью хотя и разводили, но не любили. Почти одичав, она бродила по городам и вместе с собаками и коршунами заботилась о чистоте улиц3. О потреблении свинины ничего не говорится в исторических источниках древнего Египта, хотя как домашнее животное свиньи там известны с доисторических времён. Например, на рисунке в одной из доисторических гробниц изображено стадо свиней. В древнейших археологических слоях храма Иераконполя найдена фаянсовая статуэтка кабана. Бегущий кабан использован в качестве иероглифического знака уже в одном из памятников письменности эпохи первой династии. Однако изображения свиней в целом встречаются гораздо реже, чем изображения других домашних животных. Эти факты указывают на то, что свинья не пользовалась большой любовью и у древних египтян. Отчасти это подтверждается и тем обстоятельством, что в более поздние времена свинью считали животным злого бога Сета, убийцы своего брата Осириса. Совершенно неясно и то, для чего держали свиней в древнем Египте. Геродот рассказывает, что во время своих путешествий видел, как в дельте Нила свиней использовали, чтобы втаптывать в землю посеянные зёрна4. В Древней Греции и Риме это животное пользовалось большим уважением, чем в странах Востока. Гомер рассказывает, что у Одиссея было двенадцать стад пряморогих быков и столько же стад овец, коз и свиней. Римляне любили свинину и не избегали изображать свиней и на памятниках своего искусства5. Свинья была очень популярным животным в славянских землях. В целом славяне, по-видимому, разводили свиней и овец больше, чем других домашних животных. Об их разведении в этих краях рассказывают и арабские путешественники X века. Особенно благоприятные условия для разведения свиней существовали между Вислой и Десной, где в огромных дубовых лесах можно было собрать огромное количество желудей и таким образом без особых затруднений запасти для них корм на зиму6. На территориях современных прибалтийских республик следы свиней вместе со следами собак, крупного и мелкого рогатого скота обнаруживаются уже в находках эпохи неолита7. В раскопках городищ на территории Литовской ССР (Неменчине, Мигонис, Довайнонис, Бачкининкеляй), датируемых I—IV вв., наряду с костями других домашних животных найден также значительный процент свиных костей8. Древнее индоевропейское название свиньи *sūs/*suų довольно хорошо сохранилось во многих индоевропейских языках: санскр. śūkarāḥ, авест. hū-, греч. ὗς, σύς, лат. sūs, гот. swein, вок. 3 P. Thomsen, Schwein, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, p. 383—384; B. Meissner, Haustier, — там же, V, p. 221; O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, II, p. 361. 4 Ранке, свинья, — M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, XI, p. 383; C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 102. 5 C. Keller, там же, p. 103; В. С. Сергеев, История Древней Греции, Вильнюс, 1955, p. 109. 6 Л. Нидерле, Славянские древности, p. 319—320. 7 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, Очерки археологии Литвы, p. 79; Latvijas PSR vēsture, I, p. 11; История Эстонской ССР, под. ред. Г. И. Наана, Таллин, 1958, p. 10. 8 P. Kulikauskas, R. Kulikauskienė, A. Tautavičius, там же, p. 252—253; K. Paaveri P. Kulikauskas, Acta Baltico-Slavica, 2, p. 270—272. 169 Schwein, sen. верхненем. sū, нем. Sau, алб. thi, тох. B suwo, рус. свинья, латыш. sivēns «поросёнок» и т. д. Как и у многих других древних индоевропейских названий животных, первоначальное значение *sūs/*suu весьма неясно. Существует несколько толкований, одни из которых более, другие менее убедительны, однако ни об одном нельзя сказать, что оно безусловно верно и не вызывает сомнений. Предпринималась попытка связать индоевропейское *sūs с индоевропейским названием сына (лит. sūnùs, рус. сын и др.), возводя эти названия к одному и тому же глаголу со значением «производить, начинать, рожать»; ср. санскр. sūtē, sāuti, sūvátē «производит, рожает». Фонетически такая связь возможна, однако семантически её очень трудно обосновать, особенно если учесть, что свинья была одомашнена даже позднее, чем другие домашние животные. Ф. Шпехт⁹ связывал индоевропейское *sūs с гот. bi-saulan «мазать, пачкать», гот. swarts «чёрный», лат. sordes «грязь». Несколько попыток предпринималось искать источник индоевропейского *sūs не в языках самих индоевропейцев, а в языках их соседей. А. Неринг считал таким источником финно-угорскую праформу *buvo (ср. фин. sika, морд. tuwo). Э. Поливанов, реконструируя для индоевропейских названий свиньи праформу *(t)sūs, выводил её из древнекитайского čú «свинья, хряк»¹¹. Однако, пожалуй, больше всего сторонников приобрела этимология, согласно которой индоевропейское *sūs толкуется как звукоподражательное слово. Семантически её подтверждают звукоподражательные названия самых разных животных во многих языках, в том числе и самой свиньи. Кроме того, этой этимологии благоприятствует толкование санскр. sū-karāḥ: «sū — производящий», то есть «животное, „производящее“ звук». В таком случае и индоевропейское *sū-, и древнекитайское ču могли возникнуть таким же образом¹². В славянских языках это индоевропейское название свиньи сохранилось в хорошо узнаваемом, хотя и несколько изменённом виде: ст.-слав. svinija, рус. свинья, укр. свиня, белор. свіння, болг. свиня, серб.-хорв. свиња, словен. svinja, чеш. svině, словац. sviňa, польск. świnia, кашуб. svina, верхнелуж. swinja, нижнелуж. swińa. Это славянское название, по-видимому, образовано от формы женского рода прилагательного svinъ — *svini; близки этим формам лат. suīnus «свиной, относящийся к свинье», гот. swein «свинья»¹³. Из балтийских языков это индоевропейское название свиньи сохранил только латышский: su-vēns «поросёнок», suvēns, suvēnelis, sivēns, sivēnis, sivēntiņš, sivēnica «свинья (имеющая поросят и т. п.)», sivēnice, sivēne «свинья в возрасте 6—7 месяцев», sivēnēns «маленький поросёнок», sivēnīza = sivēnica, sivēniete «молодая (не старше года) свинья; супоросная свинья», sivēnuks «поросёнок», sivēnuks (EM, III, 850, 1129; EH, II, 491, 606). Формы с корневым -i- — новообразования в латышском языке: в нём довольно часто u перед v и b переходит в i; ср. divi «два»: duvejāds «двойной», zivs «рыба»: zuvs, tīvi «пахать»: tuvu, driva «земля»: druva, dibens «дно»: dubēns и др.¹⁴ В латышских диалектах встречается и больше вариантов этого названия: sukis «поросёнок, полусвинья», sukēns, zuikis «маленький поросёнок», sukis «полусвинья, поросёнок», sukelis (пренебрежительно), sukēns, sukentiņš, sukelēns, 9 F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, p. 123. 10 A. Nehring, Studien zur indogermanischen Kultur und Urheimat, Salzburg—Leipzig, 1936, p. 112. 11 E. A. Polivanov, Archiv Orientalní, 9, p. 405—406. 12 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 62; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 593; F. Kluge, Et. Wb., p. 626. 13 V. Machek, Et. sl., p. 489; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 593. 14 J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, p. 15; J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 50—52; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 615. 170 sukāns, sukans, suŋķis «свинья средних размеров», siūka «поросёнок, молодая свинья», siūkis, svīkis «очень тощая свинья», svīķelis «маленький тощий поросёнок», svīkaltis «поросёнок, молодая свинья», sukantīns «поросяточко», sukniši «маленькие поросята» (EM, III, 850, 1115, 1117, 1119, 1124, 1163; IV, 749; EH, II, 601, 602, 619–620). Как мы видим, эти названия значительно отличаются от упоминавшихся нами ранее названий свиньи, восходящих к тому же корню. Некоторые из них очень трудно объяснить и с точки зрения словообразования. Формы с iu-, возможно, следует объяснять как возникшие из *suvikis, ср. zuintina < zuvitina15. На возникновение некоторых форм могло порой повлиять звукоподражание suku «призыв к жеребёнку; междометие», suk «междометный оклик собаке, которой бросают что-нибудь поесть; призыв к жеребёнку» (EM, III, 1116, 1118), ср. sukulis «маленький жеребёнок». В прусском языке также встречается название свиньи с этим корнем: слово 682 из Эльбингского словарика Swintian Swin. Эту форму прусского языка можно объяснять по-разному. Прежде всего её можно рассматривать как возникшую в результате диссимиляции или, возможно, просто из-за ошибки переписчика из *swinstian < *swinistian (ср. parstian «поросёнок», werstian «телёнок», которые, в свою очередь, восходят к *parsīstian, *wersīstian; ср. gertistian «цыплёнок» наряду с gertis «петух»). Подобно прусскому camstian «овца» и славянскому овца «овца», прусское swintian могло стать названием вида животного из уменьшительной формы. Однако суффикс -tian мог быть добавлен непосредственно к основе swīn- и без уменьшительного значения, по аналогии с другими названиями животных с этим суффиксом16. Не вполне ясно также, переработали ли пруссы это слово, заимствовав его из славянского языка (Я. Миккола считал источником некое svin-ča, с чем склонен согласиться и Р. Траутман17), или же это исконное прусское слово. Учитывая, что лексика прусского языка довольно часто отличается от лексики других балтийских языков и совпадает со славянской, возможно, прусское swintian следует считать исконным словом. В пользу такого предположения говорит и то обстоятельство, что термины, связанные со скотоводством, в прусском языке чаще всего являются исконными словами. Название свиньи с этим корнем сохранилось и в сложном слове прусского языка sewēwnis (слово 229 Эльбингского словарика: Sewenis Sewstal18). Трудно сказать, насколько эта запись отражает подлинную форму прусского слова. К. Буга объяснял seweynis как возникшее в результате диссимиляции из *sweina-s19. Я. Эндзелин полагает, что ew вместо uw могло появиться просто при переписывании под влиянием соседнего немецкого sewstal20. Таким образом, название свиньи, восстанавливаемое на основе упомянутого названия хлева, соответствовало бы латышскому suēns. С другой стороны, учитывая, что прусское e обозначает широкий i, прусское seweynis можно связать и с латышским svēns, как это делал В. Бурда21. Однако в этом случае несколько труднее объяснить на почве прусского языка uw > iv, обычно свойственное только латышскому языку, хотя засвидетельствованные в окрестностях Зиетелы формы živė, živis, liežuvīs22, по-видимому, указывают на то, что uw > iv было не чуждо и прусскому языку, по крайней мере некоторой части его диалектов. 15 J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, p. 155, 214 16 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 53, 260—261. 17 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 443; J. Mikkola, Baltisches und Slavisches, Helsingfors, 1902—3, p. 8. 18 Prūsų kalbos paminklai, p. 63. 19 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 615; III, p. 852. 20 J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 246. 21 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 85, 425—426. 22 Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 68; Э. А. Вольтер, Известия отделения русского языка и славесности Имп. Ак. Наук, т. 16, кн. 4, p. 151—160. 171 Однако нам кажется, что лучше всего было бы восстановить такую прусскую форму seweynis, которую можно было бы непосредственно связать с прусским swintian. С прусским названием свиньи swintian, по-видимому, можно связать прусский гидроним Swene, а также название деревни Swene23. Большая часть индоевропейских языков сохранила древнее название детёныша свиньи: лат. porcus, ирл. orc, др.-в.-нем. farah, хотаносак. pāsa (< *parsa-) «свинья», курд. purs. Особенно хорошо это название поросёнка сохранилось в славянских и балтийских языках: ст.-слав. prase, др.-рус. порося, рус. поросенок, укр. порося, белор. парася, болг. прасе, серб.-хорв. прасе, словен. prase, чеш. prase, словац. prasa, польск. prosię, кашуб. parsa, верхнелуж. proso, нижнелуж. prose, полаб. porsą, лит. paršas, прус. parstian24. Первичное значение этого слова пытаются объяснить по-разному. Э. Лиден25 и Ф. Шпехт26 связывали лит. paršas и др. с лат. porca «борозда», persėti, praparšas «ров», полагая, что первоначальным значением индоевропейского названия поросёнка было «роющий». Смысловые параллели для такого объяснения имеются, однако вся проблема в том, что слово обозначает не свинью вообще, а только детёныша свиньи — поросёнка. Предпринимались попытки связать индоевропейское *porkos в значении «огонь, то есть жертвенное животное» с греч. πῦρ «огонь», арм. hur, др.-в.-нем. fuir и другими родственными словами27. Подобную попытку мы уже видели, когда индоевропейское *agnos «ягнёнок» связывали с другим индоевропейским названием огня (лит. ugnis, лат. ignis). Однако об этих попытках, словами О. Трубачёва, можно сказать: «остроумно, но маловероятно». Даже если такие этимологии семантически и были бы оправданы, фонетически они чрезвычайно «натянуты». Горячих сторонников нашла этимология Э. Бенвениста28, согласно которой индоевропейское *porko связывается с названием цвета, ср. санскр. pṛ́śni- «пёстрый», греч. πέρκος. Семантически этимология Э. Бенвениста основана на том факте, что кожа поросят дикого кабана до шестимесячного возраста покрыта чёрными и желтоватыми продольными полосками. В литовских диалектах paršas иногда употребляется также в значении свиньи вообще или даже крупной свиньи, хряка. Однако эти значения более поздние. Их появлению особенно способствовал тот факт, что в литовских диалектах, говоря о детёныше свиньи, чаще всего используют уменьшительные формы слова paršas: paršiūkas, paršūkas, paršėlis, paršiščias. Старое значение слова «поросёнок» сохранилось также в словах paršiuotis «пороситься», paršuotis, paršinga «супоросая (о свинье)». Литовское parš(i)ūkas проникло и в соседние славянские языки: белор. парсюк, парсюок, парсюляк, паршук, польск. parsiuk, рус. парсук, паршук, парсюк, парсюк. Славянские слова употребляются в разных значениях: «поросёнок», «хряк», «тощий, плохо откормленный поросёнок». Некоторые русские формы О. Трубачёв склонен объяснять возникшими не в результате заимствования, а посредством редукции других славянских форм. Возможно, его побудил к этому тот факт, что рус. парсук, парсюк29 встречаются далеко от Литвы и изолированно (в районе Рязани). Однако их можно объяснить как остатки балтийского субстрата. 23 Г. Геруллис, Die altpreussischen Ortsnamen, с. 178. 24 О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 61; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 409. 25 E. Lidén, KZ, 56, p. 218. 26 F. Specht, Der Ursprung der indogermanischen Deklination, p. 34–35. 27 J. P. Rona, El culto indoeuropeo del fuego, Montevideo, 1957, p. 14; plg. О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 63. 28 E. Benveniste, Bulletin de la Société de linguistique de Paris, 45, p. 77, 85. 29 В. Даль, Толковый словарь живого великорусского языка, III, p. 19. 172 Слова балтийского происхождения довольно часто встречаются и на славянских территориях, удалённых от нынешних Литвы и Латвии30. Индоевропейское название борова встречается также в памятниках прусского языка. В Эльбингском словарике записано: Prastian Ferkel (слово 686)31. Большинство исследователей (А. Беценбергер, Р. Траутман, Я. Эндзелин, К. Буга) исправляют пр. prastian на parstian < *parsistian32. В прусском слове имеется тот же уменьшительный суффикс, с которым мы встретились, говоря о пр. eristian, camstian, swintian. Прусское название борова встречается и в прусских топонимах, которые, кстати, также подтверждают правильность восстановления parstian, ср. Parstlawke < parstian + пр. laucks «поле», Porsekaymen < *parsas + пр. caymis «деревня»33. Это индоевропейское название борова встречается и в финно-угорских языках: фин. porsas, эст. põrzas, вепс. porzas, вод. põrzas, лив. puõras, морд. purhts, puršez. Большинство исследователей не сомневаются в индоевропейском происхождении этих слов, однако мнения лингвистов расходятся относительно того, каким образом и из какого индоевропейского языка финно-угры заимствовали такое название борова. В. Томсен склонялся к мысли, что упомянутые слова проникли в финно-угорские языки из балтийских34. Эту точку зрения горячо поддерживал К. Буга. Он писал: «фин. porsas, морд. pur’hts, pyr’hts(ez) (мокша), pur’ts, pur’sez, purtsos (эрзя) „поросёнок, Ferkel“, мар. porš, porýš, вот. parš, pariš, манс. pūrys, pôres, poreš, ханты. pörös, pūrös „свинья, Schwein“ — также слово айстского происхождения... По торговому пути из айстской земли paršas могло легко попасть через мордву даже к пермским и уральским финнам. Центр свиноводства, как показывает география слова paršo, находился не на востоке, а на западе. Поэтому финно-угры не могли получить название борова с востока, жители которого, согласно недвусмысленному свидетельству Геродота, совсем не держали свиней. Нет ничего удивительного в том, что Paršo и *solo (фин. suola...) „соль“ совершили дальнее путешествие: эти два продукта имеют огромное значение в жизни человека. Другие слова айстского происхождения на востоке достигли мордвы и черемисов. После того как свинья (paršas) и соль (la. sāls) из айстской земли попали на земли мордвы и черемисов, торговцам было нетрудно оттуда добраться с товаром и до их более отдалённых соседей»35. Другие исследователи, опираясь главным образом на географические соображения, относят упомянутое финно-угорское название свиньи к слою индоевропейских заимствований прафинно-угорского языка36. Вместе с фин. porsas и др. к этому слою относятся также слова, которые другие исследователи считают балтизмами: фин. jyvä «зерно» (ср. лит. javai), фин. sisar «сестра» (ср. лит. sesuo). В последнее время у этого мнения появляется всё больше сторонников. Но всё же считать данный вопрос окончательно решённым пока ещё рано. Эст. pahr «свинья- 30 О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 63—64; M. Vasmer, Et. Wb., II, p. 317—318; T. Zdancewicz, Lingua Posnaniensis, 8, p. 346; Cz. Kudzinowski, Acta Baltico-Slavica, 1, p. 224. 31 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92; Prūsų kalbos paminklai, p. 73. 32 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 408; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 219; K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 305. 33 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 424; II, p. 384; III, p. 677; G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 115, 131. 34 V. Thomsen, Beröringer mellem de finske og de baltiske (litauisk-lettiske) Sprog, p. 206. 35 K. Būga, Rinktiniai raštai, III, p. 592. 36 Л. Хакулинен, «Развитие и структура финского языка», II, p. 38; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 542; J. Kalima, Festschrift für Hermann Hirt, Heidelberg, 1936, p. 199—214; E. Itkonen, A. J. Joki, Suomen kielen etymologinen sanakirja, III, Helsinki, 1962 p. 606. 173 lys» Я. Калима, отличая его от других только что перечисленных нами названий свиньи в финно-угорских языках, считает заимствованием из балтийских языков37. В балтийских и славянских языках существует еще одно название свиньи, которое, по-видимому, свойственно только этим двум группам индоевропейских языков и происхождение которого до сих пор вызывает большие сомнения. В славянских языках это слово чаще всего употребляется в значении «кабан»: др.-рус. вепрь, рус. вепрь, рус. диал. венерь «подсвинок», вепрь, веприк «кабан, хряк, подсвинок», укр. вепер «кабан, кастрированный хряк», белор. вепер «кабан, подсвинок», болг. вепър «кабан», серб.-хорв. вѐпар «подсвинок», словен. veper «кабан», чеш. vepř «свинья, подсвинок», словац. vepor, польск. wieprz «свинья, подсвинок, кабан», верхнелуж. wjapr «подсвинок, кабан», нижнелуж. wjapš, полаб. víper38. Из балтийских языков это слово хорошо сохранилось только в латышском: vepris «кастрированный кабан, боров», vepruks «небольшой (кастрированный) кабан», veprēks «не совсем небольшой vepris», veprēks, уничиж. veprelis, veprēns, veprēlis «небольшой vepris», veprukāns; ср. также vepruoties «неопрятно, неряшливо есть за столом», veprelis «неопрятный ребенок» (EM, IV, 538; EH, II, 771). О существовании этого названия свиньи в литовском языке можно судить по топонимии: Vėpriai (поселок к юго-западу от Укмерге), Veprinis (озеро в Вевисском районе), Veprys (озеро в Анталиепте), Vepriškiai (два озера в Вевисском районе), Vėprynas (озеро в Вейсеяе)39. Прусские топонимы Weppen, Wepers позволяют предположить, что такое слово было известно и пруссам40. К. Буга в своих заметках и дополнениях к этимологическому словарю русского языка А. Преображенского высказал предположение, что лат. vepris могло быть заимствовано и из русского языка («…заимствование из русского не исключено»)41. Однако следы этого слова в литовском и прусском языках противоречат такому предположению, и другие исследователи не сомневаются в балтийском происхождении лат. vepris. Однако происхождение этого слова и его первоначальное значение вызывают чрезвычайно много сомнений. Некоторые исследователи, исходя из семантического толкования, согласно которому кабан получил свое название как «оплодотворитель», связывают его с санскр. vapati «выбрасывает (семя)», другие — с санскр. yabhati «совокупляться». Существует мнение, что название кабана связано с его щетиной; это название пытаются сопоставить с лат. veprēs «колючки». Другие же, считая начальное v- в балто-славянских словах приставным, связывают его с древневерхненем. ebur «кабан, хряк», нем. Eber, лат. aper42. И в славянских, и в балтийских языках существует немало различных названий свиньи, свойственных только одной из этих языковых групп или даже отдельному языку. Не останавливаясь на славянских названиях этого типа, подробнее рассмотрим названия этого животного, характерные для балтийских языков. Кастрированного хряка в литовском литературном языке и значительной части диалектов называют meitėliu (им. п. meitėlis, meitėlys). В диалектах встречаются также формы maitelis, meičiukas «небольшой поросенок», meičokas, meičkus (LKŽd., VII, 760, 1009). Это название связано со словами misti, maitinti, maistas, maitas «пища, кор- 37 J. Kalima, Itämerensuomalaisten kielten balttilaiset lainasanat, p. 145. 38 О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 66; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 183. 39 Названия рек и озер Литовской ССР, с. 190. 40 G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 199. 41 К. Буга, Избранные сочинения, II, с. 648–649. 42 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 183; V. Machek, Et. sl., p. 561; F. Kluge, Et. Wb., p. 150; EM, IV, p. 538; О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 66; R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 351; Сравнительная грамматика германских языков, I, Москва, 1962, p. 57. 174 «шарос» и др.43. Точную семантическую параллель лит. meitėlis находим в славянских языках, ср. серб.-хорв. кѝмад «свинья», кѝмак «кастрированный поросёнок», кѝмач «племенная свинья», kѝme «подсвинок», рус. диал. коромак «кастрированный поросёнок», болг. кърмак: серб.-хорв. кърмити «кормить», рус. кормить «кормить, давать корм, питать, вскармливать», корм «корм, пища»44. Лит. meitėlis имеет родственное соответствие в прусском языке — nomaytis (Nomaytis Burg, слово 684 Эльбингского словарика)45. Его родство с лит. meitėlis не вызывает сомнений. Однако Р. Траутманн связывал оба этих балтийских слова не с лит. maitinti, прус. maitātunsin «питаться», прус. maitā «кормит», а с прус. ismaitint «лишиться, потерять». Таким образом, по мнению Р. Траутманна, прус. nomaytis получил такое название вследствие кастрации. И всё же убедительнее связывать прус. nomaytis и лит. meitėlis со словами группы лит. maitinti, mesti, как это делают Я. Эндзелин и Э. Френкель46. В латышском языке нет названия свиньи с этим корнем, но там мы находим другую хорошую семантическую параллель, подтверждающую правильность сопоставления лит. meitėlis, прус. nomaytis с лит. maitinti, ср. лат. baruoklis «откормленный скот, особенно откормленная свинья», baruoklis, baruoksnis, barūoksnis, baruotnis, baruoknis, baruklis, baruokle «откормленная свинья (самка)», barukle (EM, I, 265; EH, I, 206): лат. baruot «кормить, выкармливать, откармливать», barība «пища, корм». Ещё одна семантическая параллель этим названиям свиньи имеется и в литовском языке, ср. penimis «откармливаемая свинья, поросёнок», peniūkšlas, peniūkšlis, pešlas < *penslas: penėti47. Слово лит. kiaũlė имеет совершенно неясное происхождение; во всех литовских диалектах и в литературном языке оно употребляется как видовое название этого животного. В литовском языке употребляются также различные суффиксальные производные от слова kiaulė, значение которых иногда несколько отходит от основного: kiaulaitė «небольшая молодая свинья», kiaulaitė, kiaulėlė «маленькая молодая свинья, свинка», kiaulėlis «поросёнок», kiaulėnas «маленькая свинка», kiaulienas «кастрированный поросёнок», kiaulykštė «ничтожная свинья», kiaulykštis «маленькая свинья», kiauliokas «подсвинок среднего размера», kiauliotė «свинка», kiaūlis «кастрированный поросёнок, поросёнок», kiaulys, kiauliščia «ничтожная свинья», kiauliūkas «поросёнок», kiauliūkšė «небольшая свинья», kiauliūkštė, kiauliūkštis «небольшой поросёнок», kiaūlius «кастрированный поросёнок, поросёнок», kiauliva «свинья (пренебр.)», kiaulūtė «небольшая свинья, свинка» (LKŽd., V, 687, 689–90, 691, 696, 698, 699, 701). Ни в одном другом балтийском или славянском языке такого названия свиньи не встречается. Слово kiaũlė характерно только для литовского языка. Правда, это слово пытаются связывать с греч. σωλούς ὗς48, но такое сопоставление крайне сомнительно. Лит. kiaũlė по своему фонетическому облику очень напоминает название самца свиньи — хряка, встречающееся во всех трёх балтийских языках, ср. лит. kuilỹs, kuilius (LKŽd., VI, 780–1), лат. kui- 43 E. Fraenkel, Et. Wb, p. 459–460; K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 411. 44 И. И. Толстой, Сербо-хорватско-русский словарь, Москва, 1957, p. 357; О. Н. Трубачев, Происхождение…, p. 66; C. D. Buck, Dict., p. 162. 45 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92, 386; Prūsų kalbos paminklai, p. 73. 46 J. Endzelins, Senprūšu valoda, p. 216; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 459–460. 47 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 569. 48 E. Fraenkel, Et. Wb., p. 249; O. Haas, Lingua Posnaniensis, 3, p. 77. 175 lis, пр. cuylis. Многие исследователи считают это название хряка славизмом⁴⁹. Такое предположение не вызывало бы никаких сомнений, если бы удалось найти точный источник, от которого могли произойти лит. kuilỹs, лат. kuìlis, пр. cuylis. К сожалению, такого источника нет. Исследователи реконструируют форму kylb. Ее реконструируют, опираясь на рус. диал. КИЛЯК «хряк, боров», которое, в свою очередь, связывают с рус. КИЛА «грыжа; нарост (болезнь растений)». По мнению О. Трубачёва⁵⁰, значение формы kylb было «клык». Название хряка действительно иногда происходит от названия клыка, ср. рус. КЛЫКАЧ «хряк»: КЛЫК «клык», болг. ГЛИГАН «хряк, кабан», ГЛИГ: болг. ГЛИГ «клык хряка, кабана», нем. Hauer «хряк, кабан»: Hauer «клык». С семантической точки зрения объяснение О. Трубачёвым рус. КИЛУН, КИЛЯК было бы вполне убедительным, однако остается неясным фонетическое соотношение рус. КЛЫК «клык» и *kylb. В латышских диалектах наряду с формами названия хряка kuilis, kuilēns, kuilins, уменьш. kuijuks, kuilenītis (EM, II, 300; EH, I, 667, 668) встречаются и формы ķilis, ķilins, уменьш. ķilēks, ķiluks (EM, II, 388; EH, I, 706). Формы с -i- в корне Я. Эндзелин объясняет происхождением из того же источника, что и формы с -ui-, но заимствованием в более поздний период. Подобное произошло в литовском языке со словами kūila «грыжа» и kỳla, первое из которых произошло от славянской формы *kyla, а kỳla вошло в литовский язык после того, как славянское ky > стало ki. Правду сказать, можно заметить, что в литовском языке имеется и прямой соответствующий славянским словам эквивалент kūlas «нарост; грыжа» (LKŽd., VI, 819). Повторное заимствование латышского kīlis вновь заставляет усомниться в достоверности славянского источника. Неужели слово, от которого в разные времена происходило балтийское название этого животного, не сохранилось ни в одном из соседних славянских языков? Название хряка в памятниках прусского языка засвидетельствовано один раз: в Эльбингском словаре (слово 683) Tuylis Beer (средневерхненем. ber «племенной кабан»)⁵¹. Эта форма, судя по другим формам названия хряка в балтийских языках, по-видимому, обоснованно исправляется на kauils. Отчасти эту форму, возможно, подтверждает и восточнопрусское нем. диал. Kuijel «хряк», Kujel, kuijeln «бегать»⁵², которые, возможно, все еще непосредственно связаны с прусским названием хряка. К. Буга пытался объяснить балтийское название хряка как исконное слово, связывая его с лит. kiaũlė, kūkis «боров», kūkė «свинья», лат. cūka⁵³. Однако позднее и К. Буга согласился с объяснением, согласно которому балты получили это слово из славянских языков. И все же, как нам кажется, имеются основания связывать балтийское название хряка с лит. kiaũlė. Вокализм корня мог иногда изменяться и под влиянием славянского заимствования kūila «грыжа», а также ui могло появиться как результат некоторой эмоциональной окраски уничижительного значения, ср. лит. kūinas, kūikė, kūinas «безрогий», muitā «падаль», būilis «бык» и др. С лит. kiaũlė пытаются связать еще одно балтийское название свиньи, а именно пр. skewre, skawra. Это прусское название свиньи — одно из наиболее достоверных названий животных в прусском языке, поскольку оно засвидетельствовано в обоих словарях прусского языка. В Эльбингском словаре находим: Skewre Suwe (слово 685), а у С. Грюнау: 49 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 92; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 451; E M, II, p. 300; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 305; J. Endzelin, IF, 33, p. 117. 50 О. Н. Трубачев, Происхождение..., p. 67. 51 R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 92; Prūsų kalbos paminklai, p. 73. 52 H. Frischbier, Preussisches Wörterbuch, I, p. 442. 53 K. Būga, Rinktiniai raštai, I, p. 296–297. 176 sau skawra (19 žodis)54. Р. Траутман, восстанавливая праформу *skiau-rē, весьма осторожно (со знаком?) связывал это прусское слово с лит. kiaulė55. Аналогично поступали и К. Буга56, и Я. Эндзелин57. Следовательно, в прусском слове был бы иной суффикс и добавочное s-. Однако генетическое тождество пр. skewre и лит. kiaulė доказать очень трудно: фонетика этих слов слишком различается. Прусское название свиньи сохранилось и в топонимии, ср. Skeurekaym < пр. skewre + пр. caymis «деревня»58. Много сомнений вызывает и объяснение происхождения литовского названия дикого кабана šernas, šėrnas, šerna. В латышском языке слово этого корня не употребляется в значении «дикий кабан». О наличии родственного лит. šėrnas слова в прусском языке свидетельствует прусское название реки Serenappe < seren + ape «река», а возможно, и название местности Sernaw59. Э. Френкель, отвергнув объяснение Э. Бернекера, согласно которому лит. šėrnas, исходя из семантических параллелей со слав. veprь «кабан»: санскр. vāpati «извергает (семя)», гот. auhsa «бык»: санскр. ukṣāti «орошает» и т. д., связывалось с санскр. kṣárati «бежит, течёт, тает»60, склонен связывать лит. šėrnas с лит. šerkšnas, šārmas и другими словами с ие. корнем *ker-61. Фонетически такая связь вполне возможна, однако слова с ие. корнем *ker- как в балтийских, так и в славянских языках обычно обозначают светлые цвета или предметы светлых цветов, ср. лит. širmas «белый с примесью тёмных волос», širvas, лат. širins, др.-рус. серень «белый» и т. д., тогда как кабан — животное тёмного цвета. Хотелось бы обратить внимание на этимологию лит. šėrnas, не упомянутую в словаре Э. Френкеля, но опубликованную А. Фиком уже столетие назад. А. Фик без какого-либо более подробного обоснования связывал лит. šėrnas с лит. šer̃š, šėrtis, реконструируя корень *šar- «быть шероховатым»62. Возможно, не найдя более подходящих семантических параллелей, позднейшие исследователи отнеслись к этой этимологии скептически, и она, как мы видели, не попала даже в этимологический словарь литовского языка. Однако этимология А. Фика всё же весьма убедительна: её можно обосновать семантическими параллелями в других языках, ср. венг. serte «щетина», словац. ošipiná «свинья»: словац. šip «шип»63. Как известно, у кабана крупная щетина выражена ещё сильнее, чем у домашней свиньи. Фонетически лит. šėrnas также вполне возможно связывать с лит. šer̃š; в отношении словообразования ср. лит. kernà «чаща», пр. kirno «куст»: лит. kėras «куст; пень» и т. д.64. В балтийских языках, разумеется, за исключением прусского из-за скудости его письменных памятников, находим множество других, более узко употребляемых названий свиньи. Особенно много таких звукоподражательных названий. 54 Р. Траутман, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, с. 92, 94; Памятники прусского языка, с. 73, 78. 55 Р. Траутман, там же, с. 429. 56 К. Буга, Rinktiniai raštai, I, с. 296–297. 57 Я. Эндзелин, Senprūšu valoda, с. 249. 58 Г. Геруллис, Die altpreussischen Ortsnamen, с. 161, 233. 59 Г. Геруллис, там же, с. 155, 156. 60 Э. Бернекер, IF, 8, с. 284. 61 Э. Френкель, Et. Wb., с. 974. 62 А. Фик, Vergleichendes Wörterbuch der indogermanischen Sprachen, II, Гёттинген, 1876, с. 695. 63 О. Н. Трубачев, Происхождение…, с. 67. 64 A. Sabaliauskas, Baltistica, I(2), p. 162–163. 12. Baltų ir slavų kalbų ryšiai 177 Лит. ciucė «свинья (ласкательное и дразнящее слово)», čiukė «чюке, свинья», čiukukas «поросёнок, чюкутис», ciukūtis (LKŽd., II, 29), ср. звукоподражательные слова для подзывания и прогона свиней: ciūga, ciūgā, ciuk, čiūkš. Лит. čiūga «свинья», čiūgā, čiūgalis «поросёнок (в детской речи)», čiūgālis «поросёнок, свинья (ласкательное имя)», čiūgana «свинья, чюке», čiūgalis «чюкутис, поросёнок» (LKŽd., II, 94), ср. лит. čiūg «чюк, чюку (так подзывают свиней)», čiūgā, čiūgā, čiūglė, čiūgnōti «подзывать свиней». Лит. čiūkā «свинья», čiūkas «свинья, поросёнок», čiukė «свинья (в детской речи)», čiūkė, čiūkis «хряк», čiūkis, čiūklė «свинья (в детской речи)», čiūklis «поросёнок», čiukūtis «поросёнок (ласкательное слово)», čiūkūtis, čiūlė «старая свинья», čiūnis «поросёнок (ласкательное слово)» (LKŽd., II, 95, 96, 99, 101), ср. звукоподражательные слова для подзывания свиней: čiūk, čiūk, čiūk, čiūka, čiūkā, čiūka, čiūki, čiūku, čiūkut, čiūkuōti «подзывать свинью словами „чюк-чюк“», čiūkōti. Лит. čiūotė «свинья, чюке», čiūotis «хряк (ласкательное имя)» (LKŽd., II, 108, 109), ср. звукоподражательные слова čiūo, čiūō, čiūot. Лит. jūkšė «свинья», jūkšius «свинья, поросёнок» (LKŽd., IV, 375, 376), ср. звукоподражательное слово для прогона свиней jūkš. Лит. kiūkšė «свинья» (LKŽd., V, 913), ср. kiukšėti «хрюкать (о свинье)». Лит. kriukā «свинья», kriūkė, kriuksė, kriūkšė (LKŽd., VI, 641, 644, 645, 647, 648), ср. kriū «междометие, передающее хрюканье свиньи», kriūkt. Лит. krūksis «поросёнок» (LKŽd., VI, 695, 696), ср. krūk «междометие, передающее хрюканье свиньи». Лит. kuciūtė «свинья», kuciūkas «поросёнок, свинья (обычно так называют, подзывая)» (LKŽd., VI, 755, 756, 757), ср. звукоподражательное слово для подзывания свиней kuc. Лит. kūkas «свинья, поросёнок», kūkā «свинья (в детской речи)», kūkā, kuksa, kūksis «поросёнок», kūkšis, kūktė «свинья», kūkūlė, kūkūtas «поросёнок», kūkūtė «свинка», kūkūtis, kūkūtis «поросёнок, свинка», kūkūtis, kūkūtīs (LKŽd., VI, 791, 792, 795, 801, 802, 803, 807, 810, 817, 818), ср. звукоподражательные слова для подзывания свиней: kūkal, kūkat, kūks, kūkt, kūkut. Лит. kvykulys «поросёнок», kvykūtis «поросёнок» (LKŽd., VI, 1094), ср. лит. kvýkti. Названия свиньи аналогичного происхождения встречаются и в латышском языке. Прежде всего, по-видимому, именно так следует объяснять название свиньи в латышском литературном языке cūka. Я. Эндзелинс⁶⁵ был склонен считать, что лат. cūka произошло от *sūka (ср. перс. xūk, др.-англ. sugu, лат. sucula, кимр. hucc, латыш. sukis) через уменьшительную форму cūcina, в которой c- считается результатом ассимиляции s-. Однако многочисленные примеры названий свиньи звукоподражательного происхождения как в балтийских, так и в индоевропейских в целом, а также неиндоевропейских языках заставляют считать лат. cūka звукоподражательным словом; например, помимо упомянутых литовских названий свиньи звукоподражательного происхождения, ср. также рус. чуха, чухна, чухня, чушка, чучка, словен. čuna, čunka, čunja, čunjoga, рус. юс «поросёнок», юсочка «свинка», рус. дюшка «свинья», дюк, дзюк, дюхман, кашуб. buxla, нем. Zuckel «молодая свинья», Suckel, швейц.-франц. couce, coutche, coutsi, couci «ласкательные названия свиньи и оклики для её подзывания», авар. cuka «свинья»⁶⁶. 65 EM, I, p. 398. 66 K. Būga, Rinktiniai raštai, II, p. 294; M. Niedermann, Tauta ir žodis, II, p. 443; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 75–76; O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 68; K. Müller, ZfSl, 2, 1966, p. 225. 178 Наряду с cūka в латышских диалектах встречаются также формы cūcene «молодая свинья, свиноматка», cūcēns «маленькая свинья», cūcis «молодая свинья», cūcietis «свинья», cūčka «свиноматка», уменьш. cūciņa, уничиж. cūkele, cūža «тощая свинья», cugītis «маленький (упитанный) поросёнок», уменьш. cūcele, cūciņa (EM, I, 397, 398; EH, I, 279, 280), cūčka «свиноматка», cūcis «молодая свинья, поросёнок», уменьш. cūčaks, cūča, уменьш. cūčele, cūčelite, cūga «ласкательное название свиньи», cūgiņa (EM, I, 418, 424; EH, I, 294, 298), cigiņa «свинья (в детской речи)» (EH, I, 269). Звукоподражательное происхождение имеют также: Лат. kvīnka «визжащая свинья», kvīnīta «тощая, постоянно визжащая свинья», kvīka «визжащая свинья», kveksis «разновидность свиньи» (EM, II, 355; EH, I, 689), ср. лат. kvīnkt «слабо визжать (о поросятах)», kvīkt «визжать». Лат. rekšis «кабан», reksis «свинья, полукровка» (EM, III, 508), ср. лат. rekstēt «хрюкать». Лат. rukšis «прозвище свиньи», rucis, rukšēns, rukšans, rukainīte, rūkai-nīte, rukaiņa, rukselīte, rūkulis, rukulīte, ruķelīte, rūkašiņa, rukažiņa, rūcītis, rūks-tultīte, rūksis «(молодая) свинья», rukse «поросёнок (как ласковое обращение)», rukšu-lītis «маленький (белый и чистый) поросёнок», rūcis «поросёнок», ruisis (EM, III, 553, 556, 557, 568, 569, 588; EH, II, 382, 383, 387), ср. лат. rūkt «реветь, рычать», rukstēt. Лат. ūce «ласкательное название свиньи» (EM, IV, 296) — слово весьма неясного происхождения; возможно, его следует связать с лат. ūicēt «(о детях) ползать на четвереньках». Лат. uršēklis «хрюкающий поросёнок», urgucā «(супоросая) свиноматка» (EM, IV, 305, 308; EH, II, 715), ср. лат. urr «междометие, которым подзывают свиней (домой)». Как мы уже отмечали, высказывалось мнение, что первоначальным значением и.-е. *porkos было «роющий». Семантические параллели такому толкованию встречаются и в балтийских языках: Лит. knistikis «свинья (слово-загадка)», kniūsas, kniūstas, kniūstė (LKŽd., VI, 258, 269, 270), ср. лит. knisti. Лат. rakuliņa «роющая — прозвище свиньи», rakulīte, rakušiņa, ruocenīte, ruokuliņa, ruokulīte (EM, III, 475–6, 576, 581; EH, II, 353), ср. лат. rakt «копать, рыть». Лат. rukša «роющая свинья», rušainīte, rušulīte, rušulīna (EM, III, 564, 565; EH, II, 383), ср. лат. rušināt «рыть, скрести, царапать, немного копать». Как в литовском, так и в латышском языках встречаются названия свиней, образованные от названий цветов: Лит. bálcikas «белый поросёнок», bálčkīs, baltrīns, bálčkē «белая свинья» (LKŽd., I, 481, 505), ср. лит. báltas. Лит. пятнистая (M. Katkus⁶⁷, 67), ср. лит. пятнистый «светлый (о животном)», пятнистость < нем. светлое пятно. Лит. dėglis «свинья с подпалинами», dėglė, deglė, dėglis, deglýs, dėglius, deglóji, dāglis, daglē (LKŽd., II, 141, 249), ср. лит. dėglas «пёстрый (о свинье)», dāglas. Лат. dāgle «свиноматка огненно-рыжей масти», daglis «кабан с огненными пятнами», уменьш. daglītis «свинья с белыми и чёрными пятнами» (EM, I, 430; EH, I, 302), ср. ⁶⁷ M. Katkus, Raštai, Vilnius, 1965. 12* 179 лат. dagls «бело- и чернопёстрый, масти с подпалинами и чёрными пятнами; обычно только о свиньях». Лит. juõčkė (M. Katkus, 67), ср. лит. juõdas. Лат. juõzis «поросёнок с поперечной полосой на спине» (EM, II, 128), ср. лат. juõsta «пояс», juõzt «опоясывать». Лит. kéršė (M. Katkus, 67), ср. лит. kéršas. Лит. žilė (M. Katkus, 67), ср. лит. žilas. Есть и названия свиньи иного происхождения, связанные с какими-либо другими особенностями этого животного: Лат. kõra «большая, худая свинья» (EM, II, 255), ср. лат. kõrāt «медленно идти, тащиться». Лат. žnargle «(худая) свинья, которая не хочет как следует есть», žnėrgle, žnėrba, žnėrga «поросёнок или ребёнок, который не хочет как следует есть» (EM, IV, 823, 825; EH, II, 821), ср. лат. žnėrgāt «быть разборчивым в еде, есть без аппетита». Помимо ранее упомянутого названия хряка (лит. kuilỹs), которое многие языковеды считают заимствованием из славянских языков, в балтийских языках встречаются и некоторые менее употребительные названия свиньи иноязычного происхождения: Лит. kabõnas «молодой хряк, беконный кабан», уменьш. kabonaitis, kaboniõkas (LKŽd., V, 25), по всей вероятности, происходит из белорусского; ср. белор. kabān, рус. кабан, польск. kaban. Источник славянских слов — тюркские языки; ср. кирг. kaban и др.68 Лит. knūras «молодой хряк», knūrus «хряк, кабан» (LKŽd., VI, 266, 279) — также, по всей вероятности, заимствование из славянских языков; ср. белор. кнур «хряк, кабан», укр. кнур «молодой хряк», польск. knur. Само это славянское слово имеет весьма неясное происхождение; его более полная форма — древнерус. кънопоз, первый компонент которого связывают с рус. корный (ср. корпоухий «с обрезанными ушами»), а второй пытаются соотнести с греч. ὄρχις «яичко»; с последним, как полагают, родственно и литовское слово erżilas69. Лит. antrius «племенной жеребец, хряк», antris, intrius (LKŽd., I, 139; IV, 126) — славянизм; ср. польск. wnęt(e)r «самец со скрытыми яичками». Лат. māška «свинья с поросятами» (EM, II, 546–7; EH, I, 784), вероятно, как полагал Я. Эндзелин, происходит от mačka, а это слово — от рус. мачка «матушка». Лат. švinka «свинья» (EH, II, 661), по-видимому, происходит от рус. свинка; относительно š- ср. лат. švakstēt: svakstēt, švampāties: svampāties, švepstis: svepstis, švips-tēt: svipstēt и др. Лит. švinė «свинья» (Жагаре, Шакына, Грузджяй) также может быть словом славянского происхождения; ср. польск. świnia70. Как видим, названия свиньи в балтийских языках чрезвычайно разнообразны. У них нет общего видового названия этого животного. Отдельные балтийские языки хорошо сохранили некоторые древние индоевропейские названия свиньи. В этих языках много названий свиньи звукоподражательного происхождения. Происхождение ряда названий до сих пор не вполне выяснено. Названия свиньи в балтийских и славянских языках значительно различаются, хотя у них есть и некоторые общие черты. 68 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 495; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 69. 69 M. Vasmer, Et. Wb., I, 580; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 65–66. 70 A. Senn, Journal of Central European Affairs, 1956, Juli, p. 190, plg. E. Fraenkel, Et. Wb., p. 1045. 180 КОШКА Если есть достаточные основания считать собаку первым четвероногим другом человека, то кошку, без сомнения, следует считать последним из приручённых им домашних животных. Первыми приручили кошку древние египтяне. На рисунках Древнего Египта она начинает появляться во времена правления XII династии фараонов, то есть в начале II тысячелетия до н. э.1 Древние египтяне разводили множество кошек, считали их священными животными и даже бальзамировали после смерти. О значении кошки в Древнем Египте подробно рассказывает греческий историк Геродот, а Диодор Сицилийский (вторая половина I века до н. э. — начало I века н. э.) описал увиденный им собственными глазами случай, когда одного римлянина, случайно убившего кошку, убила разъярённая толпа египтян. В Европе домашние кошки появляются значительно позже. В письменных источниках домашняя кошка впервые упоминается в середине I тысячелетия н. э. Хотя относительно некоторых латинских источников этого периода можно спорить, употребляется ли там слово cattus (catta) в значении дикой или домашней кошки, в биографии папы Григория Великого, датируемой примерно 600 годом н. э., говорится, что у него «ничего не было в мире, кроме одной кошки, которую он часто ласкал и согревал в объятиях, словно спутницу жизни». В. Хен предполагает, что домашние кошки наиболее широко распространились в Римской империи в IV или V веке н. э. в связи с нашествием азиатских крыс или испанских кроликов. В это время и лат. cattus, catta, прежде обозначавшее различных мелких диких животных (ласку, куницу), приобретает новое значение — домашняя кошка2. Из Рима домашние кошки, а вместе с ними и название этого животного, распространялись в другие европейские страны. Вероятно, во второй половине I тысячелетия кошка постепенно начинает распространяться и в славянских и балтийских землях. Так, в археологических раскопках на территории Польши, относящихся к VIII—XII векам, уже обнаруживаются некоторые останки домашней кошки. Останки, сходные с ними, найдены в раскопках приблизительно того же периода и на территориях Литовской и Латвийской ССР3 (в Англии в X веке домашняя кошка также была ещё редким животным4). Происхождение лат. cattus, catta весьма неясно. Некоторые лингвисты склонялись к мысли, что римляне могли заимствовать такое название этого зверька, ещё дикого, у германцев. Ведь в германских землях дикие кошки были очень любимыми животными. В германской топонимии очень часто встречается форма *kat(t) «изгиб, кривизна», поэтому первоначальное значение слова «кошка», возможно, было «животное с изогнутой спиной». Впрочем, такое же название этого животного было распространено и в кельтских землях; ср. кимр. cath, корн. cath, брет. caz, ирл. cat. Это дало основание считать название кошки общим германо-кельтским или кельто-германским словом5. Германское происхождение лат. cattus, catta отчасти подтверждало бы 1 В. Хен, Kulturpflanzen und Hausthiere in ihrem Übergang aus Asien nach Griechenland und Italien sowie in das übrige Europa, Berlin, 1902, p. 456—457; C. Keller, Die Abstammung der ältesten Haustiere, p. 81—83; M. Hilzheimer, Haustier,—M. Ebert, Reallexikon der Vorgeschichte, V, p. 220; H. Ranke, там же, p. 220; Е. А. Богданов, Происхождение домашних животных, p. 294—301. 2 V. Hehn, ten pat, p. 462; O. Schrader, Reallexikon der indogermanischen Altertumskunde, I, p. 565. 3 W. Hensel, Die Slaven im frühen Mittelalter, p. 79, 94; K. Паавер, Формирование териофауны и изменчивость млекопитающих Прибалтики в голоцене, p. 370—371. 4 Е. А. Богданов, ten pat, p. 295. 5 O. Schrader, ten pat, I, p. 566; F. Kluge, Et. Wb., p. 357. 181 Это обстоятельство — то, что в латинском языке действительно имеется немало названий диких животных, заимствованных из германских языков, ср. лат. alcēs «лось» < герм. álxis, лат. ūrus «медведь» < герм. *ur, лат. bīsōn «зубр» < герм. wisund и т. д. Таким образом, с названием дикой кошки римские воины также могли познакомиться в германских землях. Однако это предположение прежде всего опровергается тем, что с помощью данных германских языков нельзя убедительно объяснить происхождение названия этого животного. Кроме того, против подобного утверждения свидетельствует и история самого животного. Не получила широкого признания и гипотеза о том, что источником лат. cattus и названий кошки в других европейских языках с этим же корнем является нубийское kadi. Эта последняя гипотеза основана главным образом на том, что Египет был очагом одомашнивания кошки, однако данных для её подтверждения пока мало. Поэтому многие исследователи, скептически относясь к обеим только что упомянутым нами гипотезам, считают лат. cattus странствующим словом неясного происхождения6. Нет единого мнения о том, каким путём это название кошки попало в славянские языки. Источник слав. kotъ пытались искать по меньшей мере в нескольких местах. А. Стендер-Петерсен7 считал таким источником гот. *katts, К. Кнутсон8 — нижненем. katt. М. Фасмер пытался возвести слав. kotъ к среднегреч. χάττα (позднее сам отказался от этого объяснения)9. Однако наибольшее число сторонников всё же получила гипотеза, согласно которой источником слав. kotъ является лат. cattus10. Эту гипотезу, вероятно, лучше всего подтверждает и история самого животного. В славянских языках слово kotъ, по-видимому, первоначально употреблялось как видовое название животного, обозначая как самца, так и самку; лишь позднее, уже в самих славянских языках, появились новые варианты названия, различавшиеся по полу и возрасту животного. Различные варианты этого названия кошки широко распространены в славянских языках, ср. древнерус. котъка, рус. кот, кошка, котёнок, укр. кіт, кішка, белор. кот, кошка, болг. котка, котак, котарак, кот, коте, серб.-хорв. кот (только в письменных памятниках XVI в.), чеш. kocka, kocour, kote, kot (в диалектах), словак. kot (в диалектах), kocúr, koča, kočiatko, польск. kot, kotka, кашуб. koet, koetka, верхнелуж. kóćka, kocor, kacor, нижнелуж. kót, koca, kocka, kocor11. Как видим, это название кошки наиболее распространено в северной группе славянских языков — в сербохорватском и словенском языках оно почти не употребляется (ср. серб.-хорв. мас̌ка, мачак, словен. mačka, mačák, máček). Таким образом, оно своеобразно охватывает ареал севернославянских и, как мы увидим, балтийских языков. Подобное название кошки встречается в трёх балтийских языках, ср. лит. katė, латыш. kaķis, прус. catto. Попадание этого названия в балтийские языки также остаётся довольно неясным. Я. Эндзелин был склонен считать название кошки в балтийских языках заимствованием из нижненемецкого или славянских языков (...zunächst entweder aus mnd. katte oder aus slav. kotъ)12. Р. Траутман считал и славянское, и балтийское название этого животного общим заимствованием13. 6 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 643—644; F. Slawski, Sl. et., II, p. 559; O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 96; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 96. 7 A. Stender-Petersen, Slavisch-germanische Lehnwortkunde, Göteborg, 1927, p. 354—356. 8 K. Knutsson, Die germanischen Lehnwörter im Slavischen von Typus buky, Lund, 1929, p. 63—64. 9 M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 643. 10 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 96; F. Slawski, Sl. et., II, p. 559; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 643. 11 O. H. Трубачев, Происхождение..., p. 95; F. Slawski, Sl. et., II, p. 559; M. Vasmer, Et. Wb., I, p. 643. 12 EM, II, p. 171. 13 R. Trautmann, B-sl. Wb., p. 120. 182 По-видимому, ни одно из этих утверждений нельзя ни категорически отвергнуть, ни подтвердить. Тем не менее представляется, что вопрос о названии кошки в балтийских и славянских языках правильнее рассматривать совместно; разумеется, это не означает, что данное название является общим заимствованием эпохи балто-славянского единства. Против такого утверждения свидетельствует хронология: и в балтийские, и в славянские языки это слово проникло уже в значении «домашняя кошка», а это понятие, как мы видели, возникло лишь в середине I тысячелетия. По этой причине название кошки не считается даже общеславянским заимствованием. Следует предположить, что славяне и балты познакомились с ним примерно в конце I тысячелетия где-то вблизи границы между северными славянами и южными балтами, откуда это название распространилось на юг и север: на юге оно не достигло самих южнославянских языков, а на севере попало в латышский через куршей. В литовском языке встречается немало вариантов этого названия кошки, ср. katė, katìs, kãtinas «самец кошки», kãtas, katiniòkas, kačiùkas «котёнок», kačiùkė, kačiùkštis, kačiùtė, kačiùtė, kačiùtis, kačiòkas, kačiùtis, katėnas, katėlis, katýnas, katinùkas, katýtis, katùkas, katùtis, katùtis (LKŽd., V, 32–3, 406, 407, 410, 411, 415). В литовском языке, как и в некоторых славянских языках, ср. рус. кошка, укр. кішка и др., в качестве видового названия этого животного обобщилось название самки. Название кошки с этим корнем довольно часто встречается и в литовской гидронимии, ср. Kãtupis, Kãtino upelis, Katinėlis (оз.), Katinravis, Katišius (оз.).¹⁴ Немало вариантов этого названия кошки употребляется и в латышском языке, ср. лат. kaķis, kaķe, kaķenīce, kaķene «самка кошки», kaķīte, kaķine, kaķiene, katene, katana, katins «кот», katans, kaķēns, kaķēns «молодая кошка, котёнок», kaķulēns, kaķulītis, kaķēlēns, kaķenītis (EM, II, 139–40, 171; EH, I, 576, 592). Я. Эндзелин объясняет, что лат. kaķis су k вместо ожидаемого t возникло из куршского языка, где форма именительного падежа была *katis, а родительного — уже kata; в латышском языке последняя форма превратилась в kaka, а по её образцу и под влиянием других падежных форм с k этот согласный распространился на всю парадигму¹⁵. Различные латышские варианты названия кошки встречаются и в латышской топонимии, ср. Kaķupe, Kaķupīte, Kaķeņezers, Kaķītes-strauts, Kaķēni, Kaķinkalns и др.¹⁶ Лат. kaķis, то есть форма мужского рода названия, также является видовым названием животного. Подобный процесс произошёл и в польском языке, где функцию видового названия животного выполняет форма kot. В памятниках прусского языка слово catto зафиксировано один раз, причём в сочетании Paustocatto «дикая кошка» (Paustocatto Wildekatze, 665-е слово Эльбингского словаря)¹⁷, однако его подлинность не вызывает сомнений, поскольку название кошки очень часто встречается и в прусской топонимии, ср. Kath, Katelauke (<Kath+pr. laucks «поле, пашня»), Kathenmedien (<Kath+pr. median «лес»), Katpanye (<Kath+pr. pannean «болото, топь»), Kattenplick, Cattiten¹⁸. Даже пр. Paustocatto может быть калькой ¹⁴ Словарь названий рек и озёр Литовской ССР, p. 70–71. ¹⁵ EM, II, p. 140. ¹⁶ J. Endzelīns, Latvijas PSR vietvārdi, I, 2, p. 8–11, 58. ¹⁷ R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 91; Памятники прусского языка, p. 72. ¹⁸ G. Gerullis, Die altpreussischen Ortsnamen, p. 57–58, 233; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 190. 183 из нем. wilde Katze, ср. прус. pausto «дикий»: др.-слав. pustъ, ср. также прус. paustocaičan «дикая лошадь (wildes Pferd)» (слово 654 в Эльбингском словарике). В литовском и латышском языках имеется немало названий кошки звукоподражательного происхождения, обычно употребляемых в детской речи или обладающих особым ласкательным оттенком. Литов. kăcas, kăče, kăcius, kaciukas, kăckis (LKŽd., V, 29–30), ср. литов. kăc «междометие, которым подзывают кошку», kacėnti «подзывать кошку». Литов. kicà, kicaras, kičė, kicius, kickà, kickis, kickė, kicūkas, kičiulis, kičūtė (LKŽd., V, 740–1), ср. литов. kic «междометие, которым подзывают кошку», kicénti «подзывать кошку». Латыш. kicitis «кошка (в детской речи)» (EH, I, 607), ср. латыш. kic, kic, kic «междометие, которым прогоняют кошек, овец, коз», kicinât «выгонять кошку из помещения». Следует отметить, что названия кошки, образованные от подобных звукоподражаний, встречаются и в славянских языках, ср. рус. киска, верхнелуж. hica, чеш. čiča, cicka, словац. cica, cicka. О. Н. Трубачев19, по-видимому, вполне обоснованно предполагает, что такие звукоподражания могут быть древнее самого названия кошки (имеется в виду слав. kotъ и др.), поскольку они широко употребляются во многих языках для подзывания не только кошек, но и других животных20. В латышском языке названия кошки звукоподражательного происхождения типа kic, kac широко не распространились, поскольку эти звукоподражания там не приобрели специфического значения подзывания кошки, как, например, в литовском языке. В латышском языке для подзывания кошки чаще всего употребляются звукоподражания: īņi, īņci, mīņc, mīņci, piņc и другие их фонетические варианты21. Наряду с этими звукоподражаниями в латышском языке встречаются и названия кошки: īņcis, ince (EM, I, 707; EH, I, 430), mīņcis (EM, II, 629), piņcis, piņče (EM, III, 218; EH, II, 234). В некоторых случаях эти названия кошки могут быть словами звукоподражательного происхождения, возникшими из только что упомянутых нами звукоподражаний īņci, mīņci, piņc, однако это уже более поздний процесс. В действительности звукоподражания īņci, mīņci возникли из названий кошки, источником которых, в свою очередь, был немецкий язык. Латыш. īņcis, ince произошло от нем. Hinz, Hinze «имя кота в баснях о животных»22, а нем. Hinz — ласкательная форма личного имени Heinrich, ср. Fritz – Friedrich, Götz – Gottfried и др.23. Латыш. mīņcis возникло из нижненем. minze, mintse «кошка»24. Латыш. звукоподражание piņc и название кошки piņcis, piņče могли возникнуть как рифмующиеся слова по аналогии с латыш. īņci, mīņci и образованными от них названиями кошки. По-видимому, звукоподражательное происхождение имеет и другое широко распространённое в латышском языке название кошки — ruņcis, ruņčiņš, ruņčelis, ruņčuks, ruņčukēns, ruņcēns, ruņcins, ruņciene, ruņka, ruņkis, ruņķis (EM, III, 561, 570; EH, II, 384, 385). Это название кошки, вероятно, следует связать с глаголом rūkt «шуметь, свистеть, реветь, греметь, ворковать, гудеть, рычать», ср. lācīs, lauva, vilks, cūka, dundurs, rubenis, kakis rüc (EM, III, 569; EH, II, 388), ср. также литов. rūkti «реветь», рус. рычать, др.-исл. rymja «реветь, гудеть» и др.25 19 O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 99. 20 O. H. Трубачев, ten pat; F. Kluge, Et. Wb., p. 371. 21 K. Draviņš, V. Rūķe, Interjektionen und Onomatopöie in der Mundart von Stenden, Lund, 1962, p. 58. 22 J. Sehwers, Sprachlich-kulturhistorische Untersuchungen, p. 41. 23 F. Kluge, Et. Wb., p. 309. 24 J. Sehwers, ten pat, p. 80; EH, I, p. 815. EM, III, p. 561; J. Pokorny, Et. Wb., p. 867–868.25 184 Из латышского языка последнее название кошки проникло и в некоторые литовские диалекты на окраине Латвии, ср. rūcis «кот» (Папиле, Вешняй, Кайряй). В литовском и латышском языках встречается то или иное название кошки иного происхождения, обычно узкоупотребительное и обладающее определённым смысловым оттенком: Лит. čiurūkas «кот (в загадке)» (LKŽd., II, 122), ср. лит. čiūr «звукоподражательное слово, употребляемое в различных значениях», čiurūkas «гусёнок», čiūra «сука», čiurinėti «шевелиться, прохаживаться», čiurą «тот, кто мочится в постели». Лит. knerpė «кошка (фольклорное слово)» (LKŽd., VI, 219), ср. лит. kner̃pti, knir̃pti. Лит. kniaukà «кошка (в загадке)» (LKŽd., VI, 224), ср. лит. kniaũkti. Лит. ráinis, -ė, raĩnis, -ė «кот», ср. лит. ráinas, raĩnas. Лат. svīpuris «большая серая кошка с чёрными полосами» (EM, III, 1163), ср. лат. svīpurains «клетчатый», svīpelēta pele «коричневая полевая мышь с чёрной полосой вдоль спины». Лат. tīsele «кошка», tīsītis (EM, IV, 204) — слово неясного происхождения; возможно, его следует связать со звукоподражанием tisu «междометие, употребляемое при дразнении» (EM, IV, 198). Завершая обзор названий кошки, следует ещё обратить внимание на то, что в литовском языке сохранилось древнее название дикой кошки vilpišys. Это слово встречается в словарях литовского языка Восточной Пруссии, ср.: дикая кошка, WilpiBys, Bio, м. Лесная кошка (Ph. Ruhig, Lex., II, 402). WilpiBys, Bio, м. дикая кошка (Chr. G. Mielcke, Wb., I, 330). дикая кошка, WilpiBys, io, м. Лесная кошка (Chr. G. Mielcke, Wb., II, 541). Из этих источников такое название дикой кошки попало и в другие словари и различные сочинения, изданные в Восточной Пруссии и Литве. Итак, первым источником этого слова является словарь П. Руигиса. Г. Х. Ф. Нессельман отмечает в своём словаре, что такое слово в окрестностях Рагнита неизвестно. Не слышал такого слова и Ф. Куршайтис. Однако в его подлинности не может быть сомнений, поскольку оно встречается в литовской топонимии и антропонимии. И Ф. Куршайтис, и Г. Х. Ф. Нессельман указывают топоним Vilpišiai (… Wilpischen ist der Name eines Dorfes im Kirchspiel Gerwischkehmen in einer ehemals waldigen Gegend bei Gumbinnen… G. H. F. Nesselmann, Wb., 80). Такой топоним встречается и недалеко от Таурагена (Vilpišiai), а в Молетском районе встречается название деревни Vilpiškiai. Известны фамилии Vilpišauskas, Vilpiševskis, Wilpiszy (полонизированная форма). Лит. vilpišys — древнее индоевропейское слово. Другие балтийские, а также славянские языки его не знают. Оно родственно лит. lãpė, лат. volpēs и др. словам с индоевропейским корнем *ulp, *lup-, обозначающим различных хищных зверей (лису, шакала, волка). По значению лит. vilpišys ближе всего к среднеперс. gurpak «домашняя кошка», перс. gurba, где иран. *urpa соответствует индоевроп. ulpos26. Из славянских языков название дикой кошки сохранили старославянский и польский языки, ср. ст.-сл. stbblb, stbplb, ст.-польск. zdeb, step, польск. żbik, żbik. Этимология этого слова довольно неясна. Одни исследователи (G. Ilinskis, A. Brückner) связывают его с лит. stiprūs, другие (O. Trubačiovas) — с рус. стебель, лит. stiebas; таким образом, первоначальное значение слав. *stbjb было бы «сильная кошка» или «живущая в камышах»; последнюю этимологию подтверждает одно из современных русских названий дикой кошки — камышовый кот27. 26 J. Pokorny, Et. Wb., p. 1179; E. Fraenkel, Et. Wb., p. 340, 1254. 27 O. H. Трубачев, Происхождение…, p. 92–94; A. Brückner, Sl. et., p. 649–650. 185 Итак, как мы видим, в балтийских и многих славянских языках употребляется общее название кошки, вероятно, заимствованное в одно и то же время из одного и того же источника. В балтийских и славянских языках имеется немало названий более ограниченного употребления, возникших позднее и большей частью звукоподражательных. Кроме того, в литовском и славянских языках употреблялось название дикой кошки различного происхождения. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ Рассмотрев названия домашних животных в балтийских языках, можно сделать некоторые обобщающие выводы. Балтийские языки сравнительно хорошо сохранили древние индоевропейские названия домашних животных (лит. šuo, лат. suns, прус. sumis; лит. avis, āvinas, лат. avs, auns, прус. awins; лит. ėras, jėras, vēras, лат. jērs, прус. eristian; лит. ožys, ožka, лат. āzis, прус. wosee, wosux; лит. gīovs; лит. veršis, лат. vērsis, прус. werstian; лит. pėkus, прус. в одном гал. pecku; лит. ašvā, ašva, ašvėnis, прус. aswinan «кобылье молоко»; лат. svēns, suvėns, прус. swintian; лит. paršas, прус. parstian и др.). Нельзя выделить какой-либо один из балтийских языков по архаичности лексики этой области. Например, латышский язык не сохранил древнего индоевропейского названия лошади (индоевр. *ēk̑uo-s), тогда как в литовском языке исчезло древнее индоевропейское название крупного рогатого скота (индоевр. *gʷou), сохранившееся в латышском; в литовском языке нет следов древнего индоевропейского названия свиньи (индоевр. *sūs/*su̯u), хорошо сохранившегося в латышском. Однако в латышском языке славянизм kaza вытеснил древнее индоевропейское название козы, сохранившееся в литовском и прусском языках (лит. ožka, прус. wosee) и т. д. Среди этой лексики своеобразно выделяется латышское название крупного рогатого скота luōps, имеющее точное соответствие только в албанском языке — алб. lopë. Сопоставление названий домашних животных в балтийских языках с названиями этих животных в других ветвях индоевропейских языков ясно показывает, что больше всего общего обнаруживается со славянскими языками (лит. kárvė, прус. curwis «бык»; рус. корова, польск. krowa и др.; лит. tėlias, teliūkas, лат. telš, telēns: польск. ciele, рус. телёнок и др.; лат. vepris (лит. Vėpriai, Vepriškiai, Veprinis): рус. вепрь, польск. wieprz и др.). Ни один из балтийских языков нельзя выделить по близости древней лексики этой области к соответствующей лексике славянских языков. Во всех балтийских языках встречается довольно много славянских названий домашних животных, большей частью это заимствования более позднего времени. Среди заимствованной лексики этой области самую большую группу составляют славянизмы. Часть славянизмов проникла во все три балтийских языка, другие характерны для двух (чаще всего литовского и латышского) или только для одного языка (лит. kūrtas, лат. kūrts, прус. curtis; лит. kuilys, лат. kuilis, прус. cuy lis (славянское происхождение последних слов сомнительно); лит. telyčia, лат. telica; лит. barõnas, лат. baranina; лит. drigantas, лат. driganis; лит. rumõkas, лат. rumāks; лит. sābalas «такое имя собаки», лат. sabulis; лат. kaza, прус. sūdenikis, прус. wuysis, лит. gončas, лит. škapā, лит. bulānas, лит. kabõnas, лит. kniūras и др.). Источниками заимствований обычно являются соседние белорусский, русский и польский языки. В латышский язык некоторые славянизмы могли попасть также из литовского. Славянизмы прусского языка большей частью имеют польское происхождение. В славянские языки проникло очень мало лексики балтийского происхождения из этой области (польск. parsiuk, белор. парсюк, рус. паршук). 186 Можно выделить также общий балтийский пласт названий домашних животных (лит. žirgas, латыш. žirgs, прус. sirgis; лит. ežilas, латыш. ērzelis; лит. kumelỹs, kumelė̃, латыш. kumelš). Существует немало названий, порой очень древнего происхождения, характерных только для одного из балтийских языков (лит. kalė (: лит. kalývas, kalýbas), лит. kėltava, kėltuva (: лит. kėlti), лит. galvijas (: лит. galvà), лит. arklys (: лит. árti), лит. šérnas (: лит. šerỹs), лит. vilpšỹs (: лит. lãpė), лит. jáutis (: лит. júngas, гидроним Jautin свидетельствует о том, что такое название могло существовать и в прусском языке), лит. meitėlis (: лит. mįsti, ср. также прус. nomaytis), лит. penìmis (: лит. penėti), лит. kiaũlė, прус. skēwre, латыш. baruõksnis (: латыш. baruot), прус. klente, clynth, прус. camstian и др.). Некоторое влияние на лексику балтийских языков в этой области оказал немецкий язык; несколько более заметно это влияние в латышском (лит. būlius, латыш. bullis; латыш. buks, латыш. krakīs, kragīs, латыш. mīncis, īncis, латыш. pakans, лит. cieķe, cēķe и др.). Через латышский язык некоторые германизмы этого типа проникли и в литовский. В литовском языке встречаются также отдельные слова узкого употребления финно-угорского происхождения (латыш. cone, soņnis, латыш. mustika, латыш. punika, латыш. sēkis и др.). Между тем влияние балтийских языков на прибалтийско-финские языки в этой области довольно велико (фин. oinas, эст. oinas; фин. vuohi, эст. voho; фин. härkä, эст. härg; фин. jäärä, эст. jäär и др.). Среди многих названий и кличек домашних животных в балтийских языках, имеющих более узкое употребление (чаще всего более позднего происхождения), можно выделить несколько семантических групп. Очень многочисленна группа звукоподражательного происхождения (лит. čiūče, čiūčė, burūtė, burýtė, bašis, bažiukas, kūčė, kuriūtė, cibė, cibūtė, įygagas, kūžė, kūžius, čiūga, čiūka, čiūotė, jukšė, kriukė, kuciūtė, kūkas, kukūtis, kãcas, kicaras, kicà; латыш. kuča, kucēns, birīte, biritina, bice, buce, bēja, mēja, mūja, nūža, tručina, cigiņš, cīga, trūta, kosīņš, kuziņa, kuža, kvīņka, kveksis, reksis, ruksis, kicītis и др.). Чаще всего это слова детской речи или слова с ласкательной окраской. Весьма многочисленную группу составляют также клички животных, происходящие от названий соответствующих окрасов; некоторые из этих названий окрасов употребляются только применительно к животным (лит. balnė, dūmė, dvylė, keršė, laukė, pãlsė, pelėkė, šėmõji, žalõji, bėris, brišis, palvis, sartis, šir̃mis, širvis, šyvis; латыш. brūnala, dūkala, dūmala, lāuce, melle, pālse, sārtala, sirmala, bēris, dārceis, dūkanis, lāucis, sarkanis, sīrmis и др.). Для латышского языка очень характерны клички коров, образованные от названий дней их рождения или времени вообще (латыш. cētala: cēturdiēna, dienala: diena, launadzīte: launags, pirmala: pirmdiena, piektala: piektdiena, rītala: rīts, sestala: sestdiena, svēṭala: svētdiena, trešala: trešdiena, uotrala: uotrdiena, vakare: vakars и др.). Клички коров такого типа встречаются и в славянских языках. В литовском языке коров довольно часто называют именами растений, птиц и т. д. В балтийских языках существует чрезвычайно много названий плохой лошади. Некоторые клички домашних животных в балтийских языках имеют очень узкое употребление, порой они характерны только для отдельной семьи. Значительная часть таких кличек, разумеется, в эту работу не вошла. 187 НАЗВАНИЯ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ В БАЛТИЙСКИХ ЯЗЫКАХ (их происхождение и отношение к соответствующим названиям в славянских языках) А. САБАЛЯУСКАС Резюме В работе рассматриваются названия собаки, овцы, козы, крупного рогатого скота, лошади, свиньи и кошки. После разбора названий отдельных животных делаются соответствующие выводы более общего характера. В балтийских языках древне индоевропейские названия домашних животных сохранились сравнительно хорошо (лит. šuo „собака“, латышск. suns, др.-прусск. sunis; лит. avis „овца“, латышск. avs, лит. ávinas „баран“, латышск. auns, др.-прусск. awins; лит. ėras „ягнёнок“, jėras, ėras, латышск. jērs, др.-прусск. eristian; лит. ožys „козёл“, латышск. āzis, др.-прусск. wosux, лит. ožkà „коза“, др.-прусск. wosee; латышск. guovs „корова“; лит. veršis „телёнок“, др.-прусск. werstian, латышск. vēršis „вол, бык“; лит. pėkus „скотина, овца“, др.-прусск. pecku „скотина“; лит. ašvà „кобыла“, ešva, ašvienis „рабочая лошадь“, др.-прусск. aswinan „кобылье молоко“; латышск. sivēns „свинья“, suvēns, др.-прусск. swintian; лит. paršas „поросёнок“, др.-прусск. parstian и др.). Архаическая лексика этого рода во всех балтийских языках сохранена примерно в одинаковой степени. Например, в латышском языке не сохранено древнее индоевропейское название лошади (и.-е. *ekuo-s), а в литовском языке исчезло древнее название крупного рогатого скота (и.-е. *guou), которое сохранено в латышском языке, в литовском языке отсутствует древнее название свиньи (и.-е. *sūs/*su̯u), которое хорошо сохранено в латышском языке, но в латышском языке славянизм kaza (ср. русск. коза) вытеснил древнее название козы (лит. ožkà) и т. д. В лексике этого рода своеобразно выделяется латышское название крупного рогатого скота liōps, имеющее точное соответствие только в албанском языке — lopë „корова“. Сопоставление балтийских названий домашних животных с соответствующими названиями других индоевропейских языков, ясно позволяет выявить тот факт, что балтийские названия чаще всего совпадают с славянскими (лит. kargvė „корова“, др.-прусск. curwis „вол“: русск. корова, польск. krowa и др.; лит. tėlias „телёнок“, teliūkas, латышск. telis, tēlens: польск. cielę, русск. телёнок и др.; латышск. vepris „боров“ (лит. Vėpriai, Vepriškiai, Veprnis): русск. вепрь, польск. wieprz и др.). По степени близости данной лексики к славянской лексике нельзя выделить отдельно ни одного языка из всей ветви балтийских языков. Во всех балтийских языках находим довольно много названий домашних животных славянского происхождения. Среди иноязычных заимствований лексики этого рода славянизмы составляют самую большую группу. Часть из них обнаруживается во всех трёх балтийских языках, другие характерны для двух (чаще всего для литовского и латышского) или для одного отдельного языка (лит. kūrtas „борзая (собака)“, латышск. kurts, др.-прусск. curtis; лит. kūlys „хряк“, латышск. kūlis, др.-прусск. cuylis (славянское происхождение этих слов довольно сомнительно); лит. telyčia „тёлка“, латышск. telica; лит. barōnas „баран“, латышск. baraniņa „овечка“; лит. drigantas „жеребец“, латышск. drigants; лит. rumōkas „пристяжная лошадь“, латышск. rumāks „жеребец“; лит. sabalas „имя собаки“, латышск. sabulis; латышск. kaza „коза“; др.-прусск. slideikis „Leithund“, др.-прусск. wuysis „Wachthund“; лит. gončas „гончая“, лит. škapa „кляча“, лит. bulānas „буланая лошадь“, лит. kabōnas „боров“, лит. kniūra