Несколько замечаний о балтийских глаголах на «-sta» в связи с происхождением этого форманта (индоевропейская перспектива)

B AL TU КАГВО “VE ITK S MA ŽODŽIO TYRINEJIMAI LI.EiTUN OST SR EMO KIS LU AK A DYE MS LT A В. Н. ТОПОРОВ НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ O БАЛТИЙСКИХ ГЛАГОЛАХ НА -sta В СВЯЗИ С ПРОИСХОЖДЕНИЕМ ЭТОГО ФОРМАНТА (ИНДОЕВРОПЕЙСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА) В последние годы внимание многих исследователей было направлено на балтийские презентные основы с элементом -st(a). Эти образования анализировались как в синхронном, так и в историческом? плане, в результате чего накопился обширный материал, позволивший сделать существенные обобщения о характере этого типа презентных основ. В настоящее время уместно вновь обратиться к вопросу о происхождении самого форманта -st(a), тем более, что по этому поводу не только нет единогласия, но существует целый ряд конкурирующих точек зрения, часто совершенно противоположного характера. Сложность в определении наиболее достоверного решения зависит, вероятно, от того, что на основании балтийских данных трудно или даже вовсе невозможно дать внутреннюю реконструкцию того блока глагольной системы, где получил оформление формант -st(a). Когда же за помощью обращаются к индоевропейскому состоянию, то нередко обнаруживают картину, которая, как это ни парадоксально, хронологически является следующей за балтийским состоянием. Отсюда — многочисленные недоразумения, искажения относительно-хронологической перспективы и очевидное желание доказать не только вторичность, но и вообще позднее (недавнее) происхождение этого типа, образования презентных основ. В этом отношении целесообразно выде1 J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, II, Nauka о budowie wyrazéw, Warszawa, 1965, стр. 320—326; A. Senn, Handbuch der litauischen Sprache, Heidelberg, 1966, стр. 266—268; Lietuvių kalbos gramatika, II, Morfologija, Vilnius, 1971, стр. 226—228; Mūsdienu latviešu literaras valodas gramatika, I, Fonétika un morfologija, Riga, 1959, стр. 673—675 и др. * См. J. Kazlauskas, Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius, 1968, стр. 316—336; J. Endzelins, Latviešu valodas gramatika, Riga, 1951, стр. 751—763, — B том, что касается отдельных балтийских языков, и также: Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, Oslo, 1942, стр. 131—138; ero же, Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen, Oslo— Bergen— Tromsė, 1966, стр. 338—349; J. Endzelins, Baltu valodu skanas un formas, Rigi, 1948, стр. 190—192; E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, Ihre Beziehungen zueinander und zu den indogermanischen Schwesteridiomen als Einfiihrung in die baltische Sprachwissenschaft, Heidelberg, 1950, стр. 90 и след.,—в том, что касается. сравнительно-исторического анализа этих образований. Ср. также обращение к глаголам на -st(a) в работах по индоевропеистике — прежде всего; J. Kurytowicz, The Inflectional Categories of the Indo-European, Heidelberg, 1964, стр. 50—51; B. В. Иванов, Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы (сравнительно-типологические очерки), М., 1965, стр. 154 и след. 151 лить старую точку зрения К. O. Йоханссона, который склонен был видеть в балтийском форманте -51а отражение старого суффикса 3-го лица медиального сигматического аориста -5-103, и все остальные точки зрения, суть которых в утверждении вторичного и позднего происхождения’ этого типа* (*-51- < *.skИЛИ *-st<*-t-tи ПОД.). Прежде чем перейти к вопросу о возможных источниках балтийского -st(a) в презентных основах, целесообразно ответить на два вопроса — что имеется в виду, когда говорят о вторичном и позднем происхождении этого типа, и каково место, занимаемое этим типом основ в системе балтийского глагольного словои формообразования. О вторичности форманта -st(@) в балтийском можно говорить лишь в том смысле, что он, очевидно, состоит из элементов, которые могут появляться, сохраняя то или иное грамматическое или словообразовательное значение, и порознь, т.е. в несвязанном виде. Ср. глаголы на -soti типа murksoti, vép501, snopsoti и под., где -5своим именным происхождением (ср. murksa и mūrksa, vépsa, snépsa и под.) и непереходностью (обозначение состояния) перекликается с -5в ilgsta или sėnsta (ср. исходные именные типы ilgas и sénas и непереходное значение соответствующих глаголов), с одной стороны, и глагольные образования с элементом -!- (ср. предикативные типы, например, karvė pašėrta или pėdos palikta, или глаголы со значением моментального однократного действия Ha -teléti: žvilgtelėti“, čiūptelėti, būubtelėti и под.). Наличие пар корень + teléti и корень +stelėti (т. e. -1-: -51-) при TOM, что в целом ряде случаев эти форманты выступают при одном и том же корне (ср. dūrteléti и dursteléti и под.), также может рассматриваться как аргумент в пользу выделения в -51составных элементов. Наконец, о вторичности и позднем происхождении типа на -5{(а) нередко говорят, имея в виду экспансию этого типа среди глаголов, которые раньше передавали то же значение иными средствами. Такое представление о вторичности неконструктивно, поскольку оно имеет в виду лишь данную совокупность фактов, а не все возможные случаи употребления рассматриваемого форманта. Иначе говоря, при таком подходе опровергается лишь факт нали3 См. К. Е. Johansson, Eine апаюзе Neubildung der Verbalflexion im Altindischen und Baltisch-Slavischen, — KZ, Bd. 32, 1893, стр. 476; ср. также H. Hirt, Indogermanische Grammatik, Bd. IV, Heidelberg, 1928, стр. 236. 4 Обзор этих точек зрения см. в кн.: Chr. $. Stang, Das slavische und baltische УегБит, стр. 134 и след.; J. Kazlauskas, Ор. cit., стр. 330 и след. 5 Ср. žvilgterėti в „Постилле“ Даукши (335, 44) и сходные образования в диалектах. 8 Cp. J. Kazlauskas, Ор. cit., стр. 324— 325: , Kad formantas -stašiuose veiksmažodžiuose yra vėlesnis, rodo ne tik dvilypė jų esamojo laiko formų daryba (infiksas ir -sta-), bet ir tai, kad neretai tie veiksmažodžiai vienose tarmėse turi formantą -sta, о kitose yra tik infiksiniai, plg. glėžra ir gleiiza; gėsta ir geiisa, gėsa;... glvita ir gliūža ir kt. Nėra abejonės, kad infiksinés lytys yra senesnės, o formantas -sta čia atsirado vėliau, jau išnykus infiksui п“ (с дальнейшими объяснениями). Ср. также Chr. S. Stang, Vergl. Gramm., $.342: ,,Der Umstand, daB es (scil. das Suffix -sta-) als Supplement zum Nasalinfix auftritt, 4. В. daB dessen Verbreitung vorwiegend nach der Gebrauchlichkeit bzw. nicht-Gebrauchlichkeit des Nasalinfixes geregelt ist, deutet darauf, daB die Produktivitit dieses Suffixes nicht besonders weit zuriickreicht, In dieselbe Richtung deutet auch die Tatsache, daB 5 nach г und А nicht durch $ vertreten ist: wir stehen also einer Expansion des Suffixes in der Form -stgegeniiber...” 152 чия -st(a) в определенном круге глаголов, но не опровергается сам факт употребления -st(a). Более того, когда говорят, что -st(a) появляется лишь при утрате носового инфикса или — это особенно важно — в глаголах, где в силу звуковой структуры корня носовой инфикс был невозможен, то игнорируется вопрос о том, каким образом передавалось данное значение глагольной основы при условии, что оно не могло передаваться инфиксом. Наконец, при рассмотрении вопроса о вторичности и позднем происхождении того или иного форманта применительно к таким уникальным архаичным языкам, как балтийские, следует помнить, что многие процессы, которые прекратили свое действие уже в эпоху древнейших памятников индоевропейских языков, еще продолжают свое действие в балтийских языках и захватывают новые слои фактов”. Подобно тому, как было бы неправомерным считать, что -и основы в литовском вторичны, поскольку этот способ долгое время продолжал оставаться продуктивным и захватывать своим действием целый ряд новых имен, — точно так же у нас нет оснований считать, что -5(а) вторично и возникло лишь в относительно позднее время. Нужно думать, что различие в интерпретации этих двух формантов объясняется тем, что основообразующее -u хорошо известно в самых разных индоевропейских языках, а -51-(а) признается! исключительно балтийским образованием, из чего делается неправомерный вывод: балтийский, значит, послеиндоевропейский. Но об этом ниже. Как бы то ни было, но принимаемое здесь понимание вторичности никоим образом не должно препятствовать поиску индоевропейских соответствий данного форманта. При этом (и это также весьма существенно) под соответствиями нужно понимать не только случаи изофункционального (по отношению к балтийским фактам) употребления данного форманта, но и случаи, когда этот формант (или даже его составные части) выступают в других значениях и даже меняют ранг (корневое расширение, морфологический или словообразовательный элемент, составная часть его и т.д.). Все это, разумеется, действительно при условии, что можно построить сколь угодно длинную цепь реконструкций, которая позволяет соединить в конечном счете сопоставляемые форманты в разных индоевропейских языках. Второй из вопросов, от решения которого многое зависит в проблеме происхождения -5((а), состоит в определении места, занимаемого этим формантом в системе балтийских глагольных типов. В этой связи придется напомнить несколько более или менее известных фактов, придав некоторым из них более специальный акцент или введя их в несколько иной контекст. Одним из достижений в индоевропеистике последних десятилетий следует считать признание того факта, что появление данного круга основообразующих формантов в презенсе при одном определенном корне не явля7 В частности, этим, конечно, объясняются многочисленные случаи сосуществования в ряде говоров основ на -51с другими основами (ср. в верхнелатышских говорах: рии lėipstu от lipt’, тики и mpukstu от mukt, kiyupu и Миряи от Кир!” и т.д.) или наличие в ряде говоров основ на -51в тех глаголах, которые в других говорах или в литературном языке оформляют презенс иными способами (ср. лтш.!диал. izmudkstu, smokstu, apsudpst и др. (Кашрё). См. М. Rudzite, Latviešu dialektologija, Rigd, 1964, стр. 360; ср. отчасти К. Dravinš, у. КоКе, Verbalformen und undeklinierbare Redeteile der Mundart von Stenden, Lund, 1958, стр. 14—15. 153 ется случайностью; что это явление (сосуществование основ) подчинено достаточно строгим (в принципе) закономерностям системного характера; и что, следовательно, из факта наличия данных формантов можно с большим или меньшим вероятием делать заключения о наличии других формантов, системно связанных с данными. То, что в разных индоевропейских языках выявлено довольно значительное количество глагольных корней, которые с помощью ряда формантов (-n-, -5-, -Sk-, -{0и т. п.) образуют серии сходных презентных основ, нужно толковать как практическое доказательство реальности связей между разными типами презентных основ, во-первых, и возможности отнесения этих закономерностей к достаточно раннему времени, когда связи между разными частями индоевропейского языкового ареала еще продолжали действовать. В этой связи следует со всей настойчивостью подчеркнуть исключительность Тех отношений, в которых находятся в балтийских языках презентные основы на -5 (а) и презентные основы с носовым инфиксом. Балтийские презентные основы на -5{(а)- и с носовым инфиксом (-п-, -т-), восходя к весьма древним образованиям, получили в истории балтийских языков широкое развитие®. Приобретя целый ряд новых особенностей (в частности, содержательных), они, тем не менее, сохраняют некоторые весьма архаические черты, позволяющие (хотя бы в общем виде) реконструировать некоторые отношения древнейшего типа, например, те, что относятся к эпохе до формирования и актуализации временных противопоставлений. Эти два типа образования презенса находятся между собой в дополнительном распределении, из чего вытекают их общие черты, позволяющие на некоем более высоком уровне объединить эти два типа в один (на уровне грамматической семантики), и их различия в пределах уровня формальных признаков. Из объединяющих эти два типа особенностей нужно прежде всего указать их интранзитивно-инхоативное значение. Вместе с тем нет оснований считать именно эти два способа образования презентных основ (-5{(а)- и носовой инфикс) исконным или исключительным средством для передачи этого значения, поскольку вне системы презенса это значение передается другими средствами. В этой связи уместно отметить и другую общую черту указанных двух типов образования презентных основ — оба они образуют претеPHT с элементом -4, обычно связываемым именно с непереходностью (в отли- * Особенно показательны данные именно литовского языка, особенно тех его диалектов, где носовой инфикс не утрачивался, как, например, в латышском. Что касается прусских данных, то они слишком малочисленны для того, чтобы на их основе делать самостоятельные выводы (ср.: wirst; polinka, sindats | syndens, cp. poprestemmai | issprestun). * Нужно заметить, что исключительная продуктивность презентного типа с носовым инфиксом в балтийских языках образует своего рода pendant к подобному же распространению основ на -sfg. Как и в последнем случае, носовой инфикс появляется у значительного числа литовских глагольных корней при том, что соответствующие корни в других индоевропейских языках (даже тех, которые, как древнеиндийский, хеттский, тохарский, хорошо сохранили этот тип презентных основ) не знают инфиксального образования основ настоящего времени. Факт экспансии основ с носовым инфиксом в литовском тем более удивителен, что в славянском он очень редок (sodo, (ева, bodo, ср. resti с переходным значением), а в германском вообще представлен одним примером (ср. готск. standan-stop). 154 чие от -6, имеющего отношение к переходности)®; исключения минимальны и поддаются объяснениюм. Третья черта, о которой стоит здесь упомянуть, — общий (в целом) набор фонем, завершающих корень, к которому присоединяется -5 (а) или в который инкорпорируется носовой инфикс. Впрочем, здесь намечаются и расхождения, причиной которых следует считать фонетические явления. Ср., с одной стороны, по крайней мере двузначные случаи типа gel-sta (но: gelto), nifsta (но: nifto), vysta (но: vyto), vista (но: vydo), žysta (но: žydo), skysta (но: skydo) и под. и, с другой стороны, случаи типа džiūva, а, агузка, tjska, diina и под., где предполагается носовой инфикс®. Однако с точки зрения задач реконструкции важнее различия, существующие между основами на -st(a) и Ha носовой инфикс. Среди этих различий существенно указать на присутствие интонационных противопоставлений в основах Ha -st(a) в корне, cp. ё : 6 (dréksta, plėksta, но: šėlsta); 6 : 6 (noksta, slopsta, sprogsta, но : blogsta, lobsta); ii : ū (džiūsta, rūgsta, slūgsta, trūksta, HO : dūksta, rūksta); y : У (dygsta, klysta, uo: dyksta, kljpsta, krypsta, nyksta, pyksta, vyksta); il : il (ilgsta, tvilksta, но: silpsta, smilksta); ir : iF (tvirksta, но: та, sifpsta, tirpsta); in : т (brinksta, stingsta, tinsta, tvinsta, pažįsta : pažinti, но: dinigsta, liūksta, spriūgsta, tviūksta); im : im (kimsta, rimsta , но: gimsta, klimpsta); ūl : ul (smūlksta, но: stulbsta); dl : al (dlksta, но: alpsta). B презентных основах, образуемых носовым инфиксом, интонационные различия отсутствуют и всюду выступает циркумфлекс: arka, teiika, Кита, juiika; tampa, lempa, limpa, klumpa; būla, эКага, glėra, kyla, Буга, skjla, svira, gira; driska, myzga, tyška ит. д. | Это отношение свободы — несвободы интонации в презенсе, существующее в основах Ha -51(а) и в основах на носовой инфикс и разделяющее их, принимает иной вид применительно к другим звеньям глагольной системы. Основы на -st(a) характеризуются одинаковой интонацией у данного глагола и в презенсе, и в претерите, и в инфинитиве (ср. dlksta, dlko, dlkti; alpsta, alpo, alpti; kimsta, kimo, ти и т.п.)3. Основы с новым инфиксом, как бы компенсируя отсутствие выбора интонационных моделей в презенсе, соотносятся с такими претеритными и инфинитивными основами, где интонация, как правило, иная (по крайней мере в одной из этих основ), нежели в преsence. Ср. презенс — претерит, но инфинитив: гайда, rūdo, но rasti; senka, No См. Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, стр. 98, 189; P. Arumaa, Von der Eigenart des Ablauts und der Diathese im Baltischen, —ZfsIPh, Bd. 26, 1957, стр. 118— 149. 1 Cp.: „sta-kamieniai veiksmažodžiai būtajame laike visada turi taip pat kamiengalį -š, išskyrus gimsta, gimė ir miršta, mirė. Tačiau veiksmažodis gimsta kamieną -sta gavo neseniai, plg. gėma: gimė, о ė-kamienė būtojo laiko forma mirė, matyt, atsirado tada, kai būtojo laiko é-kamienas nustojo buvęs tranzityvumo rodikliu“. См. J. Kazlauskas, Op. cit., стр. 319. Интересно, что miršta образует исключение и в отношении перехода 5 в $ после r, о чем см. Chr. S. Stang, Vergl. Gramm., стр. 342—343. Однако возможно и совсем иное решение (-$- в miršta из -sk'-), см. J. Endzelin, Uber den slavisch-baltischen Reflex von idg. sk’, — ZfsIPh, Bd. 16, 1939, стр. 114; J. Kazlauskas, Op. cit., стр. 330. 1з Ср. также: bla, bijra, glima, kiiza, blizga и т. д. 3 Исключения редки и объяснимы, ср. sėnsta, séno, sėnti; témsta, témo, 16ти. В латышских основах на -sfта же картина, ср. tirpstu, tirpu, tirpt; klistu, klidu, klist; tūlstu, tūlzu, tūlzt; ragstu, rūgu, rūgt и T. д. 155 зёко, но sėkti; slampa, šlūpo, но Яари; stemba, stėbo но stėbti; sąla, salo, но salti; gvėra, gvėro, но gvėrti и т.д.; презенс, но претерит— инфинитив (при корневом -т-, ~un-, -йт-, -um-, -у-, -й-): Кита, но kito, kisti; Бийка, но Бико, bukti; kimba, но kibo, kibti; grumba, но grūbo, гири; dyla, но dilo, dilti; žiūra, но žiūro, žiūrti; ryzga, НО rizgo, rigzti И Т.П. Еще одно различие, с которым так или иначе соотнесены уже указанные, состоит в том, что круг корневых гласных у презентных основ Ha -5 (а) более широк (практически неограничен), чем у основ с носовым инфиксом, где явно преобладают -# и -u- (drifka, kifita, krifika, Кита, ттва, типа, drimba, kimba, limpa, stimpa, Ятра; ита, Ктита, pluiika, рита, зита, Бипаа, Бийка, gunda, бита, атийка, čiumpa, dumba, grumba, Митра, skumba и т.д.) и гораздо реже и, может быть, вторично выступают -аи -е- (айка, Кайка, гайаа, Яатра, tampa, bila, за, skūra, šąla; gerida, зейка, хтейва, лейка, glemba, Кпетьа, lempa, skremba, $етра, glėra, gvėra)**. Эти различия в устройстве вокалического центра и интонационной парадигмы между глаголами, образующими презенс на -5{(а)-, и глаголами, образующими презенс с помощью носового инфикса, показательны прежде всего именно в том отношении, что они свидетельствуют о старой изофункциональности этих типов и о формальной (для определенного периода) противопоставленности их. Только в пределах этих двух классов, взятых в совокупности, осуществляются возможности, свойственные целому (все виды корневого вокализма, все типы интонационных схем — как внутри презенса, так и внутри всей совокупности глагольных основ). Учитывая эти особенности, можно высказать предположение о том, какие типы и в каком отношении являются ведущими (т.е. способствующими максимальному различению возможностей)18. Но сейчас и здесь важнее подчеркнуть, что и общие элементы и различия, существующие между типом на -5{(а) и типом с носовым инфиксом, свидетельствуют неопровержимо о теснейшей связи — актуальной и исторической — между этими двумя типами презентных основ, об их столь развитой скоррелированности, сбалансированности, которая во многих случаях приближается к уровню дополнительного распределения и, главное, целиком исключает возможность предположения о случайном и совсем недавнем характере этой соотнесенности. Наличие возможностей разного оформления презентных основ по диалектам (ср. glėžta, основа на -st(a) : glenža, основа с инфиксом; gėsta : gefisa, kiūžta : kiufiZa, gniūžta : gniuiiza, dūžta : 14 Ср. лтш. tirpstu, Šibstu, atžilbstu, vistu, atbilstu, klistu, svistu, nistu, škistu, likstu, mirkstu, nikstu, slikstu, tvikstu, digstu, ligstu, sirgstu, atspirgstu, stingstu, birstu, irstu, mirstu, silstu, svilstu, dilstu, pazistu, grimstu, rimstu, dzimstu, bistos, |dzist; skurbstu, stulbstu, plūstu, trūkstu, tūkstu, kūstu, lūstu, skumstu, grūstu, klūstu, pūstu, žūstu и под. 15 Ср. лтш. pampstu, slapstu, skabstu, kalstu, alkstu, spragstu, vargstu, salstu и T. д. 16 В частности, экспансия основ на -s!(g) в презенсе может объясняться именно тем, что они открывают максимальные возможности для глаголов с самыми различными видами корневого вокализма и интонаций, чтобы включиться в презентную систему (что, впрочем, не исключает возможностей выражения других противопоставлений, например, непереходности — переходности в зависимости от ступени гласного в корне, ср.: лит. dygsta: diegia, лтш. digstu : diédzu и т.п.). Глаголы, приобретающие в презенсе носовой инфикс, напротив, оказываются наиболее пригодными для различения глагольных основ (в частности, временных) средствами интонации. 156 duiiZa, prūsta : ргийза, gniūsta : gniūsa, dūsta : dufisa, č)žta : činža, šąšta : šaiiša, sūsta : зийза, dvysta : dvifisa, gyžta : gifiza, gl)žta : gliūža и Ap.)?", строго говоря, предполагает не только диахроническую смежность инфикса -п- / -тс основообразующими -st(a) типа (451) 4и-й-5(а): *dūs-sta, но и синхроническую совместную встречаемость этих формантов типа *4и-п-5--+ sta> dūsta, неизбежную для всех основ с инфиксом, приобретающих формант -st(a). Более того, формы типа dūsta или втуяа < *grįs-sta< *grins-sta, несомненно, в течение начального периода их оформления должны восприниматься не как простые основы на -51а : dus-sta или gris-sta, а именно как презентные основы 4 deux termes — -п и -st(a), тем более, что й и j в корне этих глаголов (как, впрочем, и в других аналогичных случаях) являются архифонемами, в которых нейтрализуются соответственно йи un (ит), уи т (im). Учитывая столь тесную и давнюю связь основ с носовым инфиксом и основ на -st(a), не говоря уже о данных других древних индоевропейских языков, приходится признать спорным объяснение генезиса -st(a), данное недавно IO. Куриловичем8, поскольку OHO не учитывает связи этих двух типов основ. Было бы в высшей степени странным; если бы балтийская картина, предполагающая связь основ на -5 (а) и основ с носовым инфиксом, лишь случайно имитировала индоевропейское состояние. Зато Ю. Курилович несомненно прав, когда он намечает общие принципы возникновения и распространения формантов с учетом отношений между первичной и вторичной семантической функциями. Особенно существенно, что из этой схемы вытекает принципиальная подвижность семантических значений у данного фонетического комплекса — от нулевого до словообразовательных и формообразовательных значений. В разных индоевропейских языках, в том числе и в балтийских, элемент -5как раз и фиксирует разные семантико-грамматические ранги и переходы из одного ранга в другой. Кстати говоря, этим переходам способствовала та архаичная система флексий в спряжении, которая становится все более ясной в результате последних исследований (ср. бесфлективное 3-е лицо глагола, неразличение флексий 2-го и 3-го лица в спряжении, связь флексий спряжения 2-й серии (хеттск. -hi) с медиопассивом и перфектом, вскрытие широкого слоя инъюнктивных образований и т.п.). 17 См. J. Kazlauskas, Op. cit., стр. 324—325. Латышские примеры такого типа см. : J. Endzelins, Latviešu valodas gramatika, стр. 762—763. 18 См. J. Kurytowicz, Ор. cit., стр. 50—51. Источником данного форманта признаются причастные формы на -f45 от глаголов с исходом корня -d, -1, -5, -$, -# (-sk, -škt). Эти формы дают повод для возможности двоякой трактовки, например, virstas = 1. virt-tas (первичная форма) или 2. virt-stas (вторичная форма). Ср. далее (стр. 51): “This possibility is exploited if the respective verb shows а double function, e. g. if, fundamentally transitive, it has in certain contexts an intransitive value or if it is a verb of state with a secondary durative function. Thus a participle like vifstas having the primary passive meaning "which has been turned over“ and a secondary intransitive meaning „which has turned (оуег)“, can be split into vift-tas (primary semantic function) and vift-stas (secondary function). Purely virtual in the participle and in the infinitive in -ti, the split is actualized in the corresponding present tense: viFt-ttas: virt-st-as=vert’u: virt-st-ū. According to §36 we get the subtraction of -tin virt-t-(as) entailing the restitution of the full grade vert’ since the zero-grade of the root is only a corollary of the addition of -tas, hence participle vert’-: virt-st-= presence vert’=: virt-strepresenting a correct proportion...“ ит. д. 157 В связи с дополнительным отношением -п-/-т-: -stв балтийских презентных основах напрашивается ряд параллелей и аналогий. Помня, что балтийские, славянские и германские языки из трех типов индоевропейского презенса с носовым формантом (1. *Йпек»-: *linkv-, 2. *К’теи-: *k'Įnu-, 3. *krineH,-: *k*rinas) усвоили лишь какой-то один тип (балтийские — первый, славянские — второй, германские — третий), сохранив за ним общее значение интранзитивности, приходится заключить об известной правомерности сравнения балтийского инфиксального и славянского суффиксального типов презентных основ с элементом -я-. В таком случае весьма показательно, что первоначально праславянские основы на -ne- (*dvignoti, *dvigneši) образовывали исключительно асигматический аорист (*dvigs), что, например, и засвидетельствовано в старославянских памятниках. Таким образом, для известного периода реконструируется следующая схема распределения форм в аористе: презентные основы с носовым (-п-) суффиксом -> асигматический аорист; презентные основы без носового суффикса (хотя и не все) = сигматический аорист, т.е. *dvignesi— *dvigs, но *znaješi — *2пахъ. Учитывая стадию, когда из инъюнктива стали выделяться особым образом оформленные основы, можно и для праславянского наметить сосуществование и сбалансированность этих же двух типов — с -пис -5-. Характерно, что и в славянских языках приходится считаться с экспансией сигматического типа, ср. поздние формы сигматического образования аориста от глаголов с -пв презенсе dvigoxs при старом drvigo. Более того, как и в литовских формах, приходится констатировать совместную встречаемость носового элемента и -5-(-х-, -§-) в пределах одной словоформы в сигматических аористах от презентных основ на носовой типа: КОСНЖХЪ, ПО-МЬНЖХЪ, ОУСЬКНЖХЪ и под. (т. e. в конечной перспективе *-sék-non-s-). Эти аналогии, конечно, делают еще более правдоподобным предположение о связи -5в балтийских презентных основах с показателем славянского аориста и подводят к гипотезе о связи -1в -51в балтийских формах с -{- в аористических формах 2-го и 3-го лица ед. числа типа Pits, jets, а может быть и dasto, если не видеть здесь удвоения. Поскольку в последнее время все более утверждается взгляд на эту форму как простую (*44-515), то ее уместно сравнить с прусск. dast, ст.-лит. dūosti, как и рядом других образований, ср. хеттск. daš (2-e—3-e лицо ед. ч. претерита ##-спряжения), алб. dhashė (1-е лицо ед. ч. аориста, ‘я дал’), венет, 4опа.5.10 и под... Уже из приведенных выше примеров можно видеть, что -5появляется то как показатель презентных основ, то как показатель аориста, то как флексия (или часть ее) лица в глагольном спряжении. С этой „подвижностью“ -5-, конечно, нельзя не считаться при решении вопроса о его происхождении. Оставляя в стороне дальнейшие рассуждения о славянском аористе, уместно лишь напомнить, что распределение его форм было обусловлено » См. Н. Ван-Вейк, История старославянского языка, M., 1957, стр. 342—345. 20 См. В. Rosenkranz, Historische Lautund Formenlehre des Altbulgarischen, Heidelberg, 1955, стр. 129; B. В. Иванов, Указ. cou., стр. 82; его же, Отражение двух серий индоевропейских глагольных форм в праславянском, — „Славянское языкознание“, M., 1968, стр. 257; В. Н. Топоров, К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола, — ВСЯЗ, 5, 1961, стр. 69. 158 не только типом основ, но и акцентной парадигмой глагола. Ср. акцентноморфологическое правило, существовавшее еще до появления письменных памятников старославянского языка и объяснявшее распределение аористических форм“: непроизводные баритонированные глаголы с равносложными основами образовывали простой аорист, если основа оканчивалась на COгласный, и сигматически-корневой аорист, если основа оканчивалась на гласный или сонант. Непроизводные окситонированные глаголы того же типа образовывали сигматический аорист типа ВЪСЪ — ВЕДЕ, если основа оканчивалась на согласный, и сигматическо-дентальный аорист, если основа оканчивалась на гласный или сонант (см. В. А. Дыбо, Указ. cou., стр. 37—38). Отсюда: pits, но bi или #45, но vėst и под. Если в балтийском и славянском глаголе элементы -ии -5конкурируют друг с другом, лишь изредка выступая одновременно в одной и той же форме (причем или такие образования имеют неустойчивый, промежуточный характер, или они предполагают забвение прежних значений у сочетающихся элементов), то некоторые другие индоевропейские языки развили регулярные образования, характеризующиеся сочетанием носового и сигматического элементов. Прежде всего здесь должны быть отмечены тохарские А глаголы УШ класса и тохарские В глаголы Х класса, которым свойственны (соответственно) суффиксы -nds-, -nisи ndsk-, -пазК-. Ср. тох. А yir- ‘купаться’ — уйтпазя (Inf.), wal — ‘умирать’ — wdlldstdr (<*wdil-nds-tdr) и т. д.; Tox. В у@р- ‘входить’ — ydnmaskau (< *удр-пазкаи), pik- ‘намереваться’ — ракпаз-ат, kdm- ‘приходить’ — Кёптаузёт (пт < тп), tdm- ‘рождаться’ — tėūnmastūr (пт < тп) и T. д., не говоря о ряде глаголов с исходом корня на -п: klin- ‘долженствовать’ — klinassim, аип- ‘начинать’ (в med.) — aunastdr, pin- ‘дуть’ — ртаяе (Ger. I), rin- ‘оставлять’ — rinastėr, зат- ‘защищаться’ — sainaskentėr и т.п.?. Членимость этого тохарского форманта -nds- (-nds-), -ndsk- (-néisk-) обеспечивается наличием ряда презентных основ, которые характеризуются лишь одним из двух указанных формантов или эти форманты входят в иные сочетания. Достаточно напомнить такие, например, классы, как Tox. В VIII (-5- : -5-): ег- : ersdm, aip- : aiypsem, kdl- : kūlsūm, kau-: kausim и T.n.; IX (-5К- : -55-): уат-: yamaskau, we- : weskau, ai-: aiskau и T.n.; XI (-5-...5К- : -5...55-): auk-: auksdssdam, tu(twa-): twassdm и т.п. (смешение классов VIII и IX), с одной стороны, и классы УП (носовой инфикс) : kark-: kdttankdm, pik-: pinkam и т.п.; УТ (-na-) : alp- : alpanam, гар-: гарапат и т.п.; ХИ (-йй-) : kaisk- : Казкаййиаг, klūnts- : kldntsafifii и т.п., с другой стороны. В свете этих отношений формирование класса X в тохарском В (и класса VIII в тохарском А) получает исчерпывающее объяснение. # Это правило сформулировано В. А. Дыбо, см. его статью: Ударение славянского глагола и формы старославянского аориста, — „Краткие Сообщения Института Славяноведения“, вып. 30, М., 1961, стр. 33-38. *2 См. W. Krause, Westtocharische Grammatik, Bd. 1, Das Verbum, Heidelberg, 1952, стр. 96 и след.; W. Krause, W. Thomas, Tocharisches Elementarbuch, Bd. 1, Grammatik, Heidelberg, 1960, стр. 214; Е. Sieg, Е. Siegling, W. Schulze, Tocharische Grammatik, Berlin, 1931, стр. 357 и след. 159 Настоящее время Аорист Настоящее время Ед. ч. 1 a. dame аахъ duomi 2 л. dasi dasts, аа duosi** 3 л. dasts dast, da duosti, duost Дв. ч. 1 a. (davė) daxovė duova 2 л. dasta dasta duosta 3 л. daste, dasta daste, dasta duosti, duost Мн. ч. 1 a. dame daxom® duome 2 л. daste daste duoste 3 J. dadets dase duosti, duost В этом сопоставлении заслуживают внимания прежде всего (если исходить из поставленной в этой статье задачи) две особенности: во-первых, так сказать, омонимичность -51- (ср. -55 как окончание в 3 Ji. ед.ч., dasto — da и -sta во 2-ом лице дв. ч. как результат перекодировки... d-ta, ср. ideta или sūkata, в -sta и под.); во-вторых, кросс-темпоральность этого -51- (ср. dasta, 2-е и 3-е лицо презенса и аориста), дающая основание — наряду со многими другими — для реконструкции состояния до выделения системы времен из континуума инъюнктивных форм, что, видимо, особенно реально для балтийского глагола. Наконец, существенно заметить, что в приведенных парадигмах -5{- сосредоточивается в формах именно 2-го и 3-го лица. Последнее, о чем следует сказать, обсуждая вопрос о вовлечении -Sfв систему показателей презенса в балтийском, — это указание различий в условиях появления -Sfтам, где оно выступает как флексия (хеттский или тохарский), и там, где оно является основообразующим формантом (балтийские языки). В первом случае этому -51всегда предшествует гласная (cp. tarništa, pahhašta, daista; šūlasta, wotkast; аа и под.), во втором — всегда согласная (cp. alpsta, dyksta и под.). Это различие в условиях должно было решающим образом сказаться на дальнейшей судьбе -51в балтийском: оно не могло оставаться флексией, поскольку в этом случае конечная согласная корня и -51образовывали бы трехконсонантные цепочки, завершающие слоBO: ... p-st, ...k-st, ...1-5 и т.п. Структуры же типа ...а-5 и под. практически отсутствовали (исключая отдельные примеры из атематического спряжения, где к тому же четко ощущалась связь -5с -d-, cp. kliest, 3-е лицо ед.ч. от kliedėti; nusést от nusėdėti, giest от giedoti и под.). Разумеется, вопрос о -sfкак показателе презентных основ неотделим от вопроса о производном спряжении глаголов на -styti (barstyti : Беги, dūrstyti : dūrti, daigstyti : diegti и под.)%, ср. типологически сходное использование -5для образования презенса или аориста, с одной стороны, и производного спряжения (дезидератив), с другой стороны, в древнеиндийском. Характерно, что в производном спряжении -5{- может присоединяться и к гласной в исходе корня (klostyti : kloti, kraustyti : krauti, kaustyti : kduti и т.п.), что противопоставляет этот круг форм презентным основам с тем же элементом“ и тем самым дает дополнительные основания для определения перво- “* Ср. в „Постилле“ Даукши: duosi, duosti, duost, — формы, представляющие особый интерес в связи со славянскими параллелями. 45 См. P. Skardžius, Op. cit., стр. 537—539; J. Otrębski, Op. cit., t. 2, стр. 388—390 и T. д. * Cp. также обычную переходность (или возвратность) глаголов на -Styti. 166 начальных условий дифференциации этих двух типов47. Нужно полагать, что и глаголы на -soti, выражающие идею длительности“, также разделяют ряд общих черт как с уже названными типами, так и с другими содержащими формант -5-, но здесь не рассматриваемыми. Учитывая все эти образования и помня о нередких в истории балтийского глагола процессах изменения грамматического и семантического статуса одного и того же звукового элемента или их комплекса*, — можно надеяться на постепенное решение всего круга проблем, связанных с происхождением глагольных форм с элементом -5-, B частности, -51-. Детали общей картины предсказать трудно, но все то, что пока известно из области относительной хронологии эволюции балтийского глагола, кажется, склоняет к предположению, что формирование ряда 5-овых форм глагола и прежде всего основ с элементом -51происходило в существенно иных условиях, чем сходные явления в большинстве других индоевропейских языков, а именно при наличии типологически более ранней ситуации. Какова была эта ситуация, т.е. каким набором грамматических категорий и отдельных граммем она определялась, — сказать пока трудно. Более того, в настоящее время эта неясность составляет основное препятствие для интерпретации значений, некогда связанных с -st-. Сопоставляя балтийские глаголы на -5 (а) с медиальной формой 3-го лица ед. ч. сигматического аориста, К. O. Йоханссон был прав лишь в том отношении, что в принципе и в конечном счете эти два форманта сопоставимы. И тем не менее из этого заключения никак не следует, что возникновение балт. -st(a) предполагает наличие в системе аориста (сигматического) или среднего залога типа древнегреческого или древнеиндийского (или каких-либо других конкретных форм, объясняющих это -#-: причастия на -f0-, глагольные флексии на -tha, основа указательного местоимения *-10-, тип основ на -f0 вроде лат. plecto : explicūre, др.-греч. пёхто : méxw, хеттск. mant- : др.-греч. pévey и под.). ** Весьма показательно формальное тождество таких генетически родственных слов, как лит. msto ‘он думает’, ‘он размышляет” (из *man-stū, ср. mąstyti : manyti : miiti, ср. P. Skardžius, Ор. cit., стр. 538), вед. a-mani-sta (ср. a-mam-sata) ‘он думал’, авест. тазга ‘он думал” (*man-sta), при том, что -Sta в индоиранских примерах не может быть связано с лит. -stq по значению. * Ср. итеративные глаголы Ha -5а в иероглифическом хеттском: рёраз(а)- ‘давать’ от pi(a)- | ра- ‘дать’, aias(a)- ‘обращаться с чем-либо’ от aia- ‘делать’ (ср. -5(а)- в лувийском) и т.д. при отсутствии—в отличие от хеттского — суффикса -sk-. Весьма интересны в этой связи хотан-сакские глаголы с суффиксом -5- (возводимым к общеиранскому -5а-, как полагают, из *-5Ке-|*-5Ко*), обладающие интранзитивно-инхоативным значением (как и балтийские глаголы на -sfa), ср. stas- ‘оставаться’: sta- ‘стоять’, pars- ‘освобождаться’: parrij- ‘спасать’ и т.п.; сходный тип отмечен и в шугнанском. Из других фактов хотан-сакского языка ср. основы -sta типа Šūh- : šūsta ‘оснащать’, руй-: pyūsta ‘слышать’ и под., причем 5 связано с соответствующей согласной в исходе корня (ср. также bai- : basta ‘связывать’, из *badи, кроме того, причастия прошедшего времени на -$га). Ср. Л. Г. Герценберг, Хотан-сакский язык, M., 1965. ® Разумеется, то же можно сказать и о ряде других языков. См. о возникновении -5 во флексии 3-го лица ед. ч. и в]аористе: С. Watkins, Indo-European' Origins of Celtic Verb, стр. 90 и след., ср. его же, Indogermanische Grammatik, Ва. III, стр. 53 и след.