Kai kurios baltarusių lituanizmų fonetikos ypatybės

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXVII (1988) ЛИТОВСКИЙ ЯЗЫК И БИЛИНГВИЗМ ELENA GRINAVECKIENĖ, JUZEFA MACKEVIČ НЕКОТОРЫЕ ФОНЕТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЛИТОВСКИХ ЗАИМСТВОВАНИЙ В БЕЛОРУССКОМ ЯЗЫКЕ В разное время (в прошлом и настоящем) в белорусских говорах (преимущественно северо-западных) в результате языковых, культурных, экономических и прочих контактов с литовским языком и его говорами, а местами и вследствие славянизации литовских говоров появилось немало литовских заимствований. Наиболее очевидны среди них лексические литуанизмы. Литовские заимствования в белорусских говорах прижились, стали их достоянием и элементами средств общения, а, бытуя в употреблении наряду с белорусскими словами как равноправные, естественным образом подчинились системе белорусского языка и уподобились белорусским словам — нередко настолько, что порой их нелегко распознать как литуанизмы. Однако фонетика не всех литуанизмов обелорусилась одинаково. Нередко здесь наблюдается значительное разнообразие, встречаются фонетические варианты заимствований. Всё это обычно во многом зависит от времени заимствования литуанизма, от состояния фонетической системы говора, в который попадает заимствование, от интенсивности его употребления в этом говоре, а также от литовской формы самого заимствования и т. д. Некоторая часть литуанизмов ещё не оторвалась от родного языка, а словно была автоматически перенята белорусами или просто перенесена. Их фонетика также сохранилась литовской. Среди таких литуанизмов следует упомянуть: apýod (< lie. arúodas) [Juod.; Mal.; Malk.], бальзені (< lie. balžienos) [Grauż.; Mal.], за́кты¹ (< lie. gáktos) [1, T. 1, c. 406; Mal.], за́йны ‘челюсти; рот’ (< lie. žįúnos) [1, T. 2, c. 337], клу́мпи (< lie. klùmpės) [1, T. 2, c. 479–480; Grik.], купене́ць ‘копать’ (< lie. kopinėti) [S.S.], куційна́ца (< lie. tarm. kucinécis~kutinėtis) [1, T. 2, c. 592; Dain.], кру́сня ‘куча камней’ (< lie. krùšnis) [1, T. 2, c. 537–538], кяўло́к ‘тот, кто ведёт себя по-свински, невежа’ (< lie. kiauliùkas, ‘грязный ребёнок’, kiaũlius ‘невежливый, похожий на свинью человек’) [Kud.], лаўж ‘куча хвороста, грязной одежды’ (< lie. láužas) [1, T. 2, c. 631], расакі́ля (< lie. rasakilė) [1, T. 4, 274; Juod.; Mal.], саўсокі́ ‘лапки’ (< lie. sausìukai ‘то же’) [S.S.], саўсе́ня ‘толчёный картофель с луком’ (< lie. sausìenė ‘похлёбка из толчёной картошки’) [1, T. 4, c. 374] и др. Литунизмы этого типа, как видно из указанных источников, встречаются преимущественно непосредственно в приграничной зоне белорусских и литовских говоров, где интенсивные контакты между этими говорами продолжаются и в наши дни, где говоры постоянно смешиваются, а литовские славянизируются. Они представляют собой наиболее очевидные результаты самых недавних таких контактов. Значительная их часть нередко даже своей фонетикой указывает на литовские говоры, из которых они были заимствованы белорусами, например, 1Взрывной z в белорусских говорах (обычно встречающийся в заимствованиях) по вине типографии графически не отличается от их щелевого z. 123 быгундаць «обшарить, обыскать» (< лит. диал. iš-lundyć «то же») [1, T. 1, c. 358; Grauž.], грумжа́ «такая рыба» (< лит. диал. grumzda «то же») [2, c. 119], кіпса́ «кочка на болоте» (< лит. диал. kimsa «то же») [1, T. 2, c. 462], куми́а «такое болотное растение» (< лит. диал. kumšà «топь, заросшая травой») [1, T. 2, c. 570], nímna «пемпе» (< лит. диал. pimpė «то же») [1, T. 3, c. 519; 2, c. 358], пумно́лакичы «лютики» (< лит. диал. pumpólakščiai «то же») [Achr.; Juod.; Kur.; Mal.], pážuyi «широкие сани; полозья саней» (< лит. диал. rągutės «сани») [1, T. 4, c. 238; Juod., Mal.], свíntы «воскресенье, праздник (святой день)» (< лит. диал. švintà «то же») [Psn.], скилу́ндзи «скрученная сальная колбаса» (< лит. диал. skilūndis «колбаса из мышечного мяса, набитого в свиной желудок») [1, T. 4, c. 448], сла́сны «слясна» (< лит. диал. slãsna «то же») [1, T. 4, c. 478], cým-pa «неряха, грязнуля» (< лит. диал. sutrà «то же») [1, T. 5, c. 23], mpýua «навоз, падаль» (< лит. диал. trušà «то же») [1, T. 5, c. 134]. Фонетика других литуанизмов, встречающихся в белорусских говорах, в большей или меньшей степени подверглась влиянию белорусского языка. Замечено, что прежде всего изменились чуждые или необычные для белорусского языка особенности вокализма заимствований: во всех случаях сужается гласный a в первом компоненте ударных дифтонгов и дифтонгоидов и переходит в o, например: ai > ou: kóupacka «левша» (< лит. kairius) [1, T. 2, c. 494; Mal.], nóucau (< лит. paišyti, paišyti) [1, T. 4, c. 37], nóuchi «грязь, сажа» (< лит. paišos) [1, T. 4, c. 37], pasz’óušųć «истратить, разбросать» (< лит. iš-gaišinti «то же», ср. также gaišate «сквозняк, погибель») [1, T. 4, c. 253; S.S.], poúcm (< лит. raistas) [1, T. 4, c. 302–303] и др.; au > oy: klóbyčicka «говорящая лит. диал. поговорку klaũsai „слушай“» [1, T. 2, c. 478–479; Pal.], kóyu (< лит. káũsas) [1, T. 2, c. 508–509], kropu «груша» (< лит. диал. kraũšis) [1, T. 2, c. 525], лоу́же (< лит. láužas) [1, T. 2, c. 673–674; Bak.; Kur.; Laip.; Malk.; Rak.; Val.], пло́ут «дощечка, закрывающая леток улья» (< лит. pláutas «то же») [1, T. 4, c. 15; Akm.; S. Trak.]; am > om: бомбля «прыщ» (< лит. bamblys «любое утолщение», ср. также bambti «пухнуть, толстеть») [1, t. 1, c. 202], сомуч, сомец, сомчик «черпак для ловли рыбы» (< лит. samtis «то же») [1, t. 4, c. 520; 2, c. 447; S.S.]; an > он: бо́нда, бо́ндачка (< лит. bandà) [1, T. 1, c. 203–205; Bystr.; Laip.; Mass.], бронкт, бронкта (< лит. brañktas) [1, T. 1, c. 218], шкилёнда (< лит. skilándis) [1, T. 5, c. 479]. Случаи сужения гласного a многочисленны. Оно характерно для всей территории и, несомненно, произошло под влиянием фонетики белорусских говоров (ср. в белорусском языке жоўты «жёлтый», кроў «кровь», по́ўны «полный», а также в говорах Лидского, Вороновского, Вилейского и соседних районов проўда < праўда «правда», троў < траў «трав») и др.). Здесь также обычно сужается и переходит в o гласный a литовских заимствований, постоянно ударный в основе слова², например, zákmь «лобок» (< лит. gãktos) [1, t. 1, ² Переход ударного a основы литовских заимствований (а также первого элемента дифтонгов ai, au, am, an) в славянских языках в o, судя по примерам, приведённым К. Бугой, имел место уже в XIV в. [3, t. 1, p. 227]. В наши дни в некоторых белорусских говорах Виленского края употребляются заимствованные литуанизмы этого типа, в которых лит. a сохранилось неизменным, например, zákmb (лит. gãktos) [Čyč.]. 124 c. 468], коцин (< лит. ка̃са, ср.: kúry kóciaų grãdki) [1, т. 2, c. 431], núoian ‘заноза’ (< лит. pašinas) [2, c. 369; Kaun.; Stral.], stõji ‘стоящий прямо’ (< лит. диал. stãčas ~ stãčias) [1, т. 4, c. 591–592; Gem.] Необычный для белорусского языка литовский дифтонг (i)uo в полностью сохранённом виде встречается только в новейших заимствованиях из литовского и там, где литовский язык ещё жив, например, уже упоминавшееся apýod < arúodas; в других говорах он прежде всего сокращается и монофтонгизируется, превращаясь в более широкий гласный (i)o [4, p. 183, 184, 189], например, akóm, akóma ‘остюк’ [1, т. 1, c. 73], apód ‘амбар’ (< лит. arúodas) [Juod.; Mal.], žilėnь, žilónь ‘жало’ (< лит. gyluonìs) [1, т. 1, c. 444; Pal.], Аболікачы ‘деревня в Браславском районе, называемая местными литовцами a’buol’i·kščiai (ср. их a’buol’i·s ~ obuolỹs) ~ Obuolỹkščiai’, Ёдажэмь ‘холм возле деревни Адамовичи в Браславском районе, называемый местными литовцами Juodažemỹs’, Ёдлавічы ‘деревня в Браславском районе, называемая местными литовцами júodela·nai и júodla·nai’ (последнее название происходит от Júodela·nai ~ Júodelėnai³, например, júodla·nuos g’i·mus mamù·t’e ir aš; относительно júodla·nai < júodela·nai ср. также stó· < шито́· ‘эта’ в литовской речи этих мест); Ёдлóyckia ‘жители деревни Юоделенай’, Пóдзiуки ‘холм возле деревни Петкунишки в Браславском районе, называемый местными литовцами púodz’iš’k’e ~ Púodiškė’ [5, p. 173, 174, 186, 188; 6], Ёдынка ‘ручей у деревни Акмянене в Шальчининкском районе’ < лит. Júodupė ‘то же’ [7], Aбóлiуки ‘название деревни и поля в Барановичском районе’, ср. лит. Obeliškiai ‘деревня в Рокишкском районе’, а также лит. obuolỹs [8, c. 13], Iómкluki ‘деревня в Вороновском районе’, ср. лит. Júodkiškiai ‘деревня в Укмергском районе’, Крóniуки ‘деревня в Браславском районе’, ср. лит. Kruópiškis ‘одиночная усадьба в Утенском районе’ [9, c. 21, 23], Ло́ша ‘приток Ошмянки возле Гервят, называемый местными литовцами Aluoša, Aluošià [10, p. 219]⁴, nodźinka ‘кувшин’ < лит. puodýn[ė] ‘то же’ + слав. -ka [1, т. 4, c. 33; Juod.; Laip.; Mag.; Rak.; Skrud.], сло́ксня, сло́киня, сло́кишна, сло́киня ‘луб’ < лит. slúogsna ‘то же’ [13, c. 388; 14, p. 189; ср. также 15, s. 349; 16, c. 50], Vžolíi ‘лесок и дорога в Вороновском районе, называемые местными литовцами v·žolijo·s (ср. произносимое там ú·žuolas ~ ąžuolas) ~ Ažuolijos’ [8, c. 240; 17] и др. Такое превращение лит. uo в славянских языках, по утверждению К. Буги [3, т. 1, p. 229], — явление белорусской фонетики, начавшееся в начале XVI в. Этот закон, как показывают литуанизмы некоторых белорусских говоров, местами продолжает формироваться и сейчас. То, что литовское -(i)uo- в устах славян, овладевших литовским языком, легко превращается в -(i)o-, хорошо показывают и такие произношения литовских слов, как dóna < dúona, dót < dúoti, póla < púola, prausiós < prausiuosi, sólòse < súolose, važiót < važiuóti и др.; ср. также польск. pabucok ‘поцелуй’ < лит. диал. pabučiok, važok ‘езжай’ < лит. диал. važiuok, dos’u < лит. dúosiu [15, s. 351, 352]. ³ То, что Ёдлавічы не имеют ничего общего с польск. jodła ‘ель’, хорошо показывает белорусский говор, употребляемый в этих окрестностях: в нём ‘ель’ называется ёлка, а можжевельник — gzlėнец < лит. диал. ėglis. ⁴ О выпадении начального a в слове белорус. Ло́ша (< лит. Aluošià) ср. их баркулёз (< туберкулёз) ‘туберкулёз’, а́дка (< сладка) ‘сладко’ [1, т. 1, c. 260; т. 2, c. 630] и др. Гидроним Ло́ша < Aluošià, а это название образовано от корня al-, ср. alėti ‘течь’, ‘бежать’, и суффикса -uoša, -uošia [11, p. 206]. Приведённый здесь закон перехода литуанизмов (i)uo в славянских языках в (i)o может помочь уточнить и литовский источник гидронима Ло́ша Верхнего Поднепровья, считающегося балтизмом [12, c. 194]. Им также могло быть само лит. Aluošià, как и белорус. Ло́ша того же словообразования < лит. Aluošià. 125 Фонетика и словообразование большинства других литовских слов, сильно испытавшие влияние белорусских говоров, гораздо дальше отошли от фонетики литовского языка, иногда почти до неузнаваемости, нередко изменившись нерегулярно. Особенно часто это касается более старых литовских заимствований, встречающихся в белорусских говорах, более удалённых от современной зоны контактов литовских и белорусских говоров, а также отдельных литуанизмов, чаще всего перешедших в пассивный словарный фонд белорусского языка. Возможно, лучше всего это показывают порой многочисленные варианты одного и того же литовского заимствования, встречающиеся в разных белорусских говорах; ср. хотя бы литуанизмы burbulas, paišyti (paišyti), pleiskanės, skerštuvės, svirtis (svirtis, dz. svirsnia) и некоторые наиболее характерные обелорусившиеся варианты: burbulas > бу́рбу́лка, бу́рбалка, бу́рбалька, бу́ро́лька, бу́рбалмка, бу́льбамка, бу́рдайка и др. [1, т. 1, c. 201, 236, 237, 241–243]; paišyti > по́йцаць, бо́йцаць, по́йсаваць, по́льсаваць, по́ясаваць, пульсаваць и др. [1, т. 1, c. 202; т. 4, c. 36–37, 45, 186]; pleiskanės > пласко́ні, плас-ко́ні, плас-ко́не, паско́ні, паско́не, пло́скуни, пло́скания, пло́скунькі, пло́сканя, по́сканни, пло́скунь, пло́скань, пласку́нькі, пласку́ни, пласканя, пласканина, пласкунькі, паскані, пасканя, пасканіна и др. [1, т. 3, c. 529–530; т. 4, c. 53; 2, c. 435; 18, карта № 283]; skerštuvės скярсту́лі, скярсту́ля, скарсту́лі, сквярсту́ля, скярста, скярсты, скярста, скярсту́нне, скверты, скярэная и др. [1, т. 4, c. 441, 446, 471]; svirtis (svirtis, svirsnia) >сверць, сверць, свіршня, біршня, швершня, швіршня, свір, асвір, ацвір, свірня и др. [1, т. 1, c. 106; т. 4, c. 386, 395, 396–397; т. 5, c. 475]; greitpolkė ‘полька-бешенка’ > грэйпо́лька [1, т. 1, c. 495]; jūd­rė ‘сорняк льна’ > юдрыца, лютрыца [1, т. 5, c. 540]; liūrba ‘толстая щепка’ > люрба, ну́рба, ру́льба, рульбіна [1, т. 2, c. 705; т. 4, c. 314], suktinis ‘такой танец’ > сюптынь [1, т. 5, c. 62]; šalavija > шалаўя [1, т. 5, c. 453]; šelmūš > шаламянь, шаламя, шаламяц [1, т. 5, c. 452]; šunavija > шуя [1, т. 5, c. 512] и др. Таким образом, в белорусских говорах встречается сравнительно много слов, фонетическое звучание которых в большей или меньшей степени напоминает литовские слова, а семантика тождественна или близка семантике соответствующих литовских слов. Следовательно, в фонетике некоторых нераспознанных литуанизмов белорусских говоров до сих пор нередко скрываются нераскрытые закономерности, позволяющие признать такое заимствованное слово литуанизмом. Фонетика некоторых таких бесспорных литуанизмов показывает, что вместо литовского дифтонга uo в некоторых белорусских говорах имеется монофтонг a, например, эда́ ‘вяз’ < лит. guoba [20, т. 3, c. 7]; ср. также другие родственные ему слова, встречающиеся в белорусских, а также польских говорах; например, белорус. эдб, эдбіна, га́бы, эдбі [1, т. 1, c. 397; 5, c. 303], польск. gab, gabina [21, s. 788], ср. также Ганкі ‘болото и кустарник’ [8, c. 55] < лит. Guobos, Guobės ‘название пастбища’ < guobos. Случаи, когда вместо основы такого заимствования в белорусских говорах имеется a, встречаются и в других словах. Они нередко могут стать ключом к распознанию и некоторых других слов белорусских говоров, подозреваемых в балтизмах. Закону перехода лит. uo > в белорусских говорах a подчинились белорус. антара́плацеці ‘пасукос’ < лит. диал. antarãpluostės ‘то же’ [1, т. 1, c. 82], а также надзінка ‘кувшин’ [18, c. 822] < лит. puodynė. При применении закона перехода лит. (i)uo > в белорусских говорах (i)a, по-видимому, литуанизмом следует считать и лексему жо́жаль ‘такая болотная трава’, а также сравнительно многочисленные другие слова того же корня и значения— 126 Их фонетические и словообразовательные преобразования — а́джэль, а́жэль, а́ждаль (< вследствие метатезы из а́джаль), а́жджаль, а́жджыль, а́жджэў, а́жджар, а́жджмыр и др. [1, Т. 5, с. 174, 333, 550—551]. Вероятнее всего, это сложные слова. Их литовским источником, исходя из фонетики и семантики, могла быть лексема того же значения juodžolė «такое болотное лекарственное растение», ср. также juodšaknė «лапчатка прямостоячая». Такие фонетические особенности литуанизмов встречаются то тут, то там в белорусских говорах, а также в личных именах, например: Абалікума «фам.» [19, с. 15], ср. также Абалікучы «деревня в Браславском районе, местные литовцы называют ее a'buol'ikščiai~Obuolýkščiai» [5, с. 174]; Абалічкі «деревня в Вороновском районе» [9, с. 12], ср. бел. Абалікавы; Абаль «фам.» [19, с. 15], ср. также лит. obuolys; Едгалі «деревня в Браславском районе» [9, с. 91] < Ядгалі (из-за начального а, перешедшего в передний звук перед j), ср. лит. Juodžgalys «деревня в Аникщяйском районе»; Едглани «деревня в Астравецком районе» [9, с. 54] < Ядглани, ср. лит. Juodaklonis «деревня в Тракайском районе», Едглкны «деревня в Ошмянском районе» [9, с. 42] < Ядглкны, ср. Едглани; Едзі «деревня в Сморгонском районе» [9, с. 91] < Ядзі, ср. лит. Juódžiai «деревни в Аникщяйском, Йонавском и др. районах» и др. Точно так же дифтонг uo перешел в a в некоторых латвизмах, проникших в белорусские говоры. Так, бел. агус «черная цапля», как предполагают этимологи, могло произойти из латыш. guoris «цапля, выпь» [20, Т. 3, с. 66]. Закон, согласно которому балтизмовое uo в белорусских говорах превращается в a, соответствует закону отражения балто-славянских общих черт и полностью совпадает с ним; ср. лит. dúoti и бел. даць, лит. guoba и бел. габа. Как показывают примеры, полное совпадение этих двух законов действительно имеет место, однако, по нашему мнению, оно, вероятнее всего, случайно. Признавая его законом балто-славянских общих черт, лингвисты не применяют его для распознавания славянских балтизмов [22, с. 265]. На самом деле закон соответствия корневого a белорусских литуанизмов литовскому uo, возможно, сформировался позднее закона балто-славянских общих черт uo: a либо независимо от него. Его возникновению могли способствовать две причины. Во-первых, лит. uo > бел. a, вероятно, было безударным, например zabá < guoba, zabý < guobos. Позднее это a могло быть обобщено и в ударной позиции. Однако есть случаи, когда соответствующий слог такого заимствования бывает только ударным. Здесь, возможно, могло помочь произношение гласного uo как ua/va (ср. и ныне такое произношение в некоторых южнолитовских говорах: duáda~dúoda, duána~dúona, glúaksnis «ива», kuádas~kuódas, šlúata~šlúota, vuága~vuóga «ягода» и др. [23, с. 234—236; 24, с. 77, карта № 66]⁵; ср. также случаи, когда из ua возник дифтонг uo в основе слова некоторых литовских и латышских говоров, например лит. диал. apuolùs «округлый», латыш. apuols (< овальный) и др. [25, с. 276; 26, с. 18; 27, с. 37]. В данном случае полугласный u в сочетании ua вследствие ассимиляции предшествующим согласным должен был исчезнуть (šlúata > *šláta и т. п., ср. *apvyñs < apvynys и др.), а оставшееся a совпало бы со старым балтийским a: (ср. šlá:ta и brá:lis). В результате произношение гласного a разного происхождения могло полностью совпасть, и такое балтийское a могло дать в белорусских (и других славянских) балтизмах одинаковое соответствие — гласный a; ср. бел. zab, польск. gab < лит. *gábas < guobas и бел. mдрлляцца «пачкаться» [Каунас.] < лит. *terliátis и др. Отсюда видно, что переход балтийского uo в бел. a был опосредованным и мог происходить через стадию ua/va в балтийских говорах. В связи с этим закон лит. uo > бел. 5 Область такого диалектного произношения лит. ua в прежние времена могла быть шире. 127 закон a мог бы отражать этап развития литовского дифтонга uo через ua. Хотя лингвисты до сих пор его не признают, это неоспоримый факт, который мог сформироваться в то время, когда старое балтийское a· еще сохранялось [ср. также 3, т. 1, с. 228]. Встречаются случаи, когда uo в основе слова у подвергшихся белорусизации литуанизмов uo переходит в их y. Среди таких балтизмов наиболее очевиден славянский apýd. Его балтийское происхождение общепризнано [28, с. 17–18; 29, с. 90]⁶. Несомненным литуанизмом с этой фонетической особенностью является также употребляемое у самой границы Литвы, где литовский язык еще не угас, сложное белорусское слово дмана́наўцу «расческа» (< лит. диал. antarà:plus’t’ė’s < antarà:płuoštės и т. п.» [1, т. 1, 82; 14, с. 189; 16, с. 61]. К литуанизмам с этим вокализмом относятся также бел. а́русть, я́русь, я́рус «крыжовник» [16, с. 97; 30, с. 131] < лит. диал. agruozdas. И бел. бужа́нда и бужа́лка «головка цепа» [1, т. 1, с. 235; Sud.] — настоящие литуанизмы, возникшие от слов с литовским корнем buož- — buožė, buožė, buožėlė «головка цепа». Тот же вокализм имеет и белорусский литуанизм бужгалкі «головастики» [1, т. 1, с. 498], началом которому послужило лит. buožgalv[iai] и белорусский суффикс -ki> *бож-галкі. По мере дальнейшей белорусизации литуанизма его начальное б вследствие смычного z (из-за—галкі z) под воздействием дальней регрессивной ассимиляции перешло в з, и *бож-галкі > *зож-галкі. Постепенно *зож-галкі избавилось от труднопроизносимых сочетаний согласных -ж- (> -ж-) и -лк- (> -лк-), затемнило корневое o до y и таким образом, сильно затушевав свою этимологическую связь с лит. buožgalviai, развилось до современного зўжгалкі. Еще один литуанизм с этим вокализмом — клюня/клюня «постройка для хранения зерна» [1, т. 2, с. 480–481; 18, с. 791–797, карты № 235, 236], происходящий от лит. klūonas, ср. также бел. Клу́нічча «место между домами и лугами» [8, с. 118] < лит. kluонiena «луг у гумна». Вероятно, литуанизмами являются также стулінда, сталінда «тот, кто где-то прячется, кто сжался» (например, Стулінда – хто ходзя стуліўшыся; І гэта стулінда пашла ў ягоды; Пашла стулінда (о кошке) [1, т. 4, с. 613]. Ах ты сталінда гарбараты; Сталінда прышла, худзіна такая) [V. Baj.], в фонетике которых скрывается закон лит. uo>бел. y (а также a). Оба эти слова, как видно из их словообразования, являются сложными. Первые компоненты в них — стул- и стал-, а второй у обоих — лінда. Согласно законам перехода лит. uo в белорусских говорах в y (а также в a), первые компоненты можно вывести из одного корня — *стуол-. Его литовским фонетическим и семантическим источником было бы stuolys «пень» (нейтральное значение последнего в заимствовании метафоризировалось). Существование фонетически различных, но однозначных вариантов стул- и стал- в соседних белорусских говорах показывает, что оба могли быть заимствованы в разное время. Второй компонент рассматриваемых лексем — лінда — вероятнее всего, целиком литовский; ср. linda «тот, кто где-то прячется». Аналогичную фонетику имеет и литуанизм стума «телосложение, стать, фигура» (например, Од жонку ўзяв: ні хараства, ні стумы) [2, с. 463; 4, с. 195]. Его литовское ⁶ В последнее время белорусские этимологи сомневаются в литовском происхождении apýd. Подозрение вызывает довольно частый дополнительный z (загрыд) и встречающееся в старобелорусском языке орыд. Поэтому apýd они сопоставляют с рус. орыднца «оружейный склад», одновременно выдвигая предположение «nji ne ору́дні» [20, т. 1, с. 152]. На самом деле дополнительное z или начальное o вместо a — это особенности, внесенные самими белорусскими говорами в литуанизм apýd. И обе эти особенности apýd нисколько не опровергают его литовское происхождение. 128 Источник — слово основы stuom-, ср. stuomuõ. Однако окончание cmýma указывает на то, что его возникновению могла способствовать и литовская диалектная форма *stuoma, ср. также stúomas ‘stuomuo’. Литовскому uo > белорусское y подчинили и топонимы Гу́бин ‘рощица в Вороновском районе’, называемый местными литовцами Guobýnas’; Гу́бінакель ‘дорога через рощицу в Вороновском районе, называемая местными литовцами Guobýnakelis’ [17], Юда́йчяй ‘деревня в Браславском районе’ [9, c. 78] < лит. Juodáičiai ‘то же’, а также Губе́йки ‘деревня в Лидском районе (БССР)’ [9, c. 69] < лит. Guobeikiai. Литовскому uo > славянское y подчинились и некоторые литовские названия мест, зафиксированные в старых славянских документах, например Висуны < Vyžuonos, Опуле < Apulė, Шалтунь < Šaltuona, Юдки < Juodkys и др. [3, t. 1, p. 229; 22, s. 265]⁷. Закон, согласно которому литовскому uo в белорусских говорах соответствует y, полностью аналогичен фонетике таких общих явлений литовского и белорусского языков, как лит. duóbti: бел. ду́быцца ‘лодка с пробоиной’, лит. lúobas: бел. луб ‘луб’, лит. lúostas ‘слой’: бел. лусок ‘сброшенная змеиная кожа’, лит. úostas: бел. ву́це и др., а также фонетике таких балтийских заимствований из белорусского, как лит. жемайт. puokai < nyx и др. [31, p. 190], латыш. bloda ‘чаша’ < блúда, doma ‘мысль’ < ду́ма, skop ‘скупой’ < скуп и др. Такое взаимное соответствие вокализма в балтийских и славянских языках К. Буга относит ко времени до XI в. [3, t. 3, p. 497]. Как показывает их вокализм, литовские заимствования, употребляемые в белорусских говорах, были заимствованы сравнительно недавно и некоторое время остаются неизменными, отчетливо позволяя распознать источник. Позднее, приспосабливаясь к фонетической системе белорусского языка, они начинают утрачивать те элементы литовского вокализма, которые неудобны для белорусского языка, заменяя их звуками, более удобными для белорусских говоров. Прежде всего в таких случаях сужается литовское a (в том числе в дифтонгах) и превращается в o. Особенно изменился литовский дифтонг uo. Как показывают примеры, в заимствованиях он уподобился трем белорусским гласным. Неизмененное uo сохранилось лишь в самых окраинных литовскоязычных местностях Беларуси, где еще говорят и по-литовски (например, apýod < arúodas в окрестностях Апсо, Гервят и соседних селений); в других местах оно монофтонгизировалось. В заимствованиях, сделанных после XVI в., литовское uo перешло в o (например, akóma < akúotas и др.); в заимствованиях, восходящих к XXIII в., uo, вероятно, через стадию литовского диалектного ua перешло в a (например, ab < guóbas и др.). Последний закон из-за случайного совпадения с законом балтийско-славянских общих явлений uo: a (например, úoga: žuoda) до сих пор не признавался лингвистами, однако, как показывают примеры, он существует объективно. В заимствованиях, сделанных до XI в., uo перешло в y (например, apýd < arúodas). Этот закон полностью совпадает с фонетикой некоторых литовских и латышских заимствований из славянских языков (ср. лит. жемайт. puokai ‘пух’ < бел. nyx ‘то же’, латыш. doma ‘мысль’ < слав. ду́ма и др.), а также с законом, характерным для фонетики общих балтийско-славянских явлений (ср. лит. lúobas: слав. луб и др.). Выявленные закономерности вокализма литуанизмов, по нашему мнению, являются достаточно надёжным ключом к дальнейшему поиску заимствований этой фонетики в белорусских говорах. 7 Название замка времен Миндаугаса, записанное в старых славянских документах как Воро́вна [3, t. 1, p. 131—136], свидетельствовало бы о том, что его подлинная литовская форма могла быть *Varýota (лит. a > слав. o; дифтонг uo здесь еще сохранился, но, вероятно, из-за слабого знания литовского языка летописцами того времени вместо vo было написано oy). 9. 1880 129 Э. ГРИНАВЕЦКЕНЕ, Ю. МАЦКЕВИЧ НЕКОТОРЫЕ ФОНЕТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЛИТУАНИЗМОВ В БЕЛОРУССКИХ ГОВОРАХ Резюме Литунизмы белорусских говоров в начале заимствования не подвергаются влиянию белорусской фонетики, что позволяет сравнительно легко установить их источник, напр., gákta ‘передняя часть саней’ < лит. gáktos ‘тж.’, làužė ‘куча хвороста’ < лит. làužas ‘тж.’ (Малькуны Игналинского р-на ЛитССР). Приспосабливаясь к белорусской фонетической системе, такие заимствования постепенно теряют те элементы литовского вокализма, которые отсутствуют в белорусском языке, и таким образом славянизируются. Славянизирование более очевидно в сужении литовского монофтонга a и первого компонента дифтонгов, которым является этот монофтонг, и в превращении его в монофтонг o, напр., góhty < лит. gáktos, kóiračka ‘левша’ < лит. kairýs ‘тж.’, lòužė < лит. làužas, bòmblė ‘прыщ’ < лит. bamblys ‘любое утолщение’, šiklėnda < лит. skilándis и др. Славянизированию поддается и остальной вокализм литуанизмов. Отмечено, что лит. дифтонг uo в зависимости от времени заимствования уподобляется трем белорусским гласным. В заимствованиях из литовского позднее XVI в. он превратился в монофтонг o, напр., akóta ‘ость’ < лит. akiotas ‘тж.’ и др. Данное превращение имеет место и в наши дни, напр.: Ёдажеме̇ ‘название горки в Браславском р-не БССР’ < лит. Juodadėmýs ‘тж.’ и др. В заимствованиях позднее XIII в. литовский дифтонг uo превратился в a, и это случайно совпало с законом, характерным для балто-славянских общностей, ср.: gab ‘ильм’ < лит. guóbas и брл. dūnė: лит. dioti. В более ранних литуанизмах лит. дифтонг uo превратился в y, что совпало с двумя известными законами, первый из которых характерен для древнейших славянских заимствований в балтийских языках (ср. брл. аруд ‘закром’ < лит. arúodas ‘тж.’ и брл. пух > лит. жем. puokai), второй — для древнейших балто-славянских общностей (ср. еще брл. луб ‘лыко’: лит. liùbas ‘тж.’). Исследуемые в статье закономерности приспособления литовского вокализма к белорусской фонетической системе являются, как нам представляется, заслуживающим доверия ключом для дальнейших поисков литовских заимствований в белорусских говорах. E. GRINAVECKIENĖ, J. MACKIEVITSCH К фонетике некоторых литуанизмов в белорусском языке Резюме В настоящей статье рассматриваются белорусские литуанизмы с корнями o (ė) / a (я) / y (ю), возникшие из литовских слов с корнем (i)uo. LITERATŪRA 1. Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Мінск, 1979—1986. Т. 1—5. 2. Сцяшковіч Т. Ф. Слоўнік гродзенскай вобласці. Мінск, 1983. 3. Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958—1961. T. 1—3. 4. Grinaveckienė E. Lietuviškos kilmės leksika Lietuvos paribio baltarusijų šnektose // Lietuvių kalbos specialioji leksika. V., 1983. P. 182—204. 5. Grinaveckienė E. Kai kurios Apso tarmės būdingesnės ypatybės // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai, A serija, 2(9). V., 1960. P. 173—191. 6. Júodelėnų šnektos (Ёгла́вичы, Breslaujos raj. BTSR) 1977 m. ekspedicijos užrašai, turimi E. Grinaveckienės. 7. Akmenynės šnektos (Šalčininkų raj. LTSR) 1982 m. ekspedicijos užrašai, turimi E. Grinaveckienės. 130 8. Мікратанімія Беларусі. Мінск, 1974. 9. Бірыла М. В., Ванагас А. П. Літоўскія элементы ў Беларускай анамастыцы. Мінск, 1968. 10. Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas. V., 1963. 11. Vanagas A. Lietuvos TSR hidronimų daryba. V., 1970. 12. Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962. 13. Гринавецкене Е. Й., Ковальчик И. П., Мацкевич Ю. Ф., Романович Е. М. Северо-западные белорусские говоры литовского пограничья // Балто-славянский сборник. М., 1972. С. 377—393. 14. Гринавецкене Е., Мацкевич Ю. Ф., Романович Е. М., Чеберук Е. И. Бытовая лексика литовского происхождения в Западной Белоруссии // Lietuvių terminologija. V., 1975. P. 163—195. 15. Zdancwicz T. Litewskie elementy słownikowe w gwarach polskich okolic Sejn // Lingua Posnaniensis. Poznań, 1960. T. 8. S. 333—352. 16. Лаўчюте Ю. А. Словарь балтизмов в славянских языках. Л., 1982. 17. Senųjų Smilgių šnektos (Старые Смильгины, Varėnavo raj. BTSR) 1973 m. ekspedicijos užrašai, turimi E. Grinaveckienės. 18. Дыялекталагічны атлас беларускай мовы. Мінск, 1963. 19. Бірыла М. В. Беларуская антрапатанімія. Мінск, 1969. 20. Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1978—1985. Т. 1—3. 21. Słownik języka polskiego ułożony pod redakcją Jana Karłowicza, Adama Kryńskiego, Władysława Niedźwiedzkiego. Warszawa, 1900. T. 1. 22. Skardžius P. Russisch-weissrussisches дзякло (дзякло) und litauisches duoklė // Lingua Posnaniensis. Poznań, T. 7. S. 265—270. 23. Lietuvių kalbos tarmės (Chrestomatija). V., 1970. 24. Lietuvių kalbos atlasas. Fonetika. V., 1982. T. 2. 25. Lietuvių kalbos žodynas. V. 1968. T. 1. 26. Endzelīns J. Baltų kalbų garsai ir formos. V., 1957. 27. Jonaitytė A. Palatvės vakarų aukštaičių nedėsningos fonetikos žodžiai ir jų kilmė // Leksikos tyrinėjimai. V., 1972. P. 31—41. 28. Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1955—1962. 29. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964. Т. 1. 30. Матэрыялы для слоўніка мінска-маладзечанскіх гаворак. Мінск, 1974. 31. Grinaveckis V. Žemaičių tarmių istorija (Fonetika). V., 1973. · 48