Kalbotyros pastabos

LIETUVIŲ LEKSIKOS IR TERMINOLOGIJOS PROBLEMOS LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXIX (1991) SIMAS KARALIŪNAS ЗАМЕТКИ ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ* 5. И.-е. *ghostis «гость; чужеземец» в балтийских языках В нашем именослове есть такие фамилии: Gasčiūnas Grz, Krš, Mšk, Šl, Gasčiūnas Pkr и Gasčiūlis Gž. Образованные от них названия деревень — Gasčiūnai (Йонишкский и Кедайнский районы) и Gasčionys (Шальчининкский район). Фамилии (ранее личные имена) Gasčiūnas, Gasčiūnas, Gasčiūlis и *Gasčionis имеют суффиксы со значением отчества -ūnas, -ulis и -onis. Гораздо труднее определить корневую морфему Gasč-, Gasč-. Прежде всего следует сказать, что и фамилии, и названия деревень, хотя одни пишутся с -šč-, а другие — с -sc-, в живой речи повсюду произносятся с -šč-. Gasč- по происхождению может быть как *Gasč- < *Gašti- (ср. tuščias < *tuštja-, ср. tušti), так и *Gasč- < *Gasti- (ср. pėsčias [пишем pėsčias по происхождению] < *pėstja-, ср. pėsti). Не проясняет ситуацию и обращение к другим именам, например к Gaštynai (Кельмесский район) и Gastyniškiai (Шяуляйский район), поскольку, как видно, встречаются и Gašt-, и Gast-. В таком случае остается последняя возможность — этимология. А. Ванагас (LPŽ, I, 630), высказывая сомнение, сопоставляет Gasčiūnas с лит. gaštūs «жадный; пылкий; горячий, усердный», тем самым признавая исходным вариант Gasč- < *Gašti-. К сожалению, gaštūs известно лишь в одном месте (Lnkv), вероятно, это недавно возникшая форма наряду с gašlūs, gašnūs, gačnūs и gašūs (в соответствии с частым чередованием адъективных формантов -(s)t- / -(s)l- / -(s)n-; ср., например, birstūs: birlūs: birnūs: birūs), и поэтому едва ли можно возводить к нему наши фамилии, выглядящие архаичными. При идентификации корневой морфемы Gasč-, Gasč- интересно вспомнить языковую интуицию носителей: название деревни Gasčiūnai в Йонишкском районе и в документах, и на дорожных указателях, и в районной газете «Tarybinis balsas» пишется с -šč-. Конечно, это не аргумент, но интересно, что эта интуиция совпадает с объяснением, которое здесь предполагается представить и которое основано на языковых данных. Корневую морфему рассматриваемых фамилий можно определить как Gasč- < *Gasti- и попытаться увидеть в ней название гостя, чужеземца в индоевропейских языках *ghostis, наличие которого в балтийских языках осторожно предполагали К. Буга (1958, 440), П. Арумаа (1960) и В. Топоров (Топоров, 1979, 168, 173): первый говорил о названии населённого пункта Gastai, второй рассматривал восточнославянский именослов с -gostь и отмечал тесное родство балтийских и славянских языков «aussi en ce qui concerne le nom commun gost» (Arumaa, 1960, 175), а последний объяснял прусск. gasto. Кроме того, П. Арумаа и В. Топоров уже прямо упоминают название деревни Gasčiūnai. * О начале см.: Вопросы литовской ареальной лингвистики // Вопросы литовского языкознания. В., 1977. Т. 17. С. 207–209. 5. Lietuvių kalbotyros klausimai 29 t. 65 Название Gastai приводит в своем словаре Ф. Нессельман и указывает, что это церковный поселок в Ланкском уезде (in der Niederung), первоначально бывший старой деревней; неподалеку от него позднее возникла немецкая деревня Heinrichswalde (N 241). Это название приводит и В. Калвайтис (1910, 33)1. Однако Ф. Куршайт в своем словаре дает форму этого названия Gástos и отмечает, что так назывался церковный поселок Heinrichswalde, одна часть которого по-немецки называется Gassen; ср. пример, приведенный Ф. Куршайтом: Aš einu į Gastas K 115. Эта форма и рекомендуется для употребления в литературном литовском языке (Razmukaitė, 1985, 76). Трудно сейчас сказать, есть ли основания непосредственно сопоставлять Gástos или Gastai (нем. Gassen с -ss- из -st-) с индоевр. *ghostis «гость; чужеземец», как предполагал К. Буга. Возможно, больше оснований сопоставить этот топоним с прус. gasto «кусок поля (или пашни), участок», как это сделал, причем с большой осторожностью (поставив знак вопроса), Я. Эндзелин (Endzelīns, 1943, 175; 1982, 217). Ведь gasto — это форма nom. sing. fem. (< *gastā), тогда как Gástos была бы формой nom. plur. fem. (так уже у Мажюлиса, 1988, 329). Обоснование этой гипотезы во многом зависит от того, как прусское слово истолковывается в историко-сравнительном аспекте. Проанализировав прус. gasto в широком семантико-типологическом контексте, В. Топоров пришел к выводу, что gasto обозначало определенный участок земли, вероятно предназначенный для общественного пользования или тесно связанный с коллективом, и что прус. gasto принадлежит к группе слов, представленной лат. hostis «чужеземец; враг», гот. gasts, др.-исл. gestr, др.-в.-нем., др.-сакс. gast, слав. *gostь «гость» (Топоров, 1979, 169–173). V. Mažiulio (1988, 328–331) aiškinimu, pr. gasto „lauko (ar dirvos) gabalas, sklypas“ esąs *gastā „užgesusi žemė“ < *„užgesęs išdeginto miško plotas“, atsiradęs lydiminės žemdirbystės laikais substancyvizuojant iš šaknies *ges- „ges(in)ti“ pasidaryto priesagos -t- būdvardžio moteriškos giminės forma *gastā. Pr. gasto V. Mažiulis dar lygina su liet. Gėsalai (Skuodo raj.) < *gėsalai „sklypai“. Tačiau šis kuršiškasis vietovardis (1253 m. Zesele [Bielenstein 1892, 253] < *[D]zēsel-) ir pr. gasto smarkiai skiriasi formaliąja struktūra (šaknies balsiais, priesagomis), ir šaknies *ges- „ges(in)ti“ žodžių būryje nėra paliudyta reikšmės „sklypai“. Drauge lieka neaišku, ar vietovardyje Gėsalai slypi šaknies *ges- „ges(in)ti“ koks nors vedinys (plg. liet. gėsulas „nuodegulis) ar lat. dzēse „juodasis garnys“ ir priesaga -ele (Kiparsky, 1939, 160). Pagrindinė J. Schützo (1988, 68–82) straipsnio sąvoka, galima sakyti, yra pr. gasto „laukai, pievos, die Flur (-stücke)…“, kuris esąs šaknies *gest- žodis kaip ir s. sl. žestъ „kietas“, s. fryzų gāst „nevaisingas, sausas“ (dar plg. gāstland — Šiaurės jūros pakrančių (Nordseeküste) žodį), vok. Geest „smėlėta viržiais apaugusi aukštuma kaip derlingų žemumų priešprieša“. Daugelio germanų kalbų vietovardžių ir asmenvardžių dėmenį -gast (plg. Hruot-gast, Rat-gast, Uar-gast etc.), tradiciškai tapatinamą su ide. *ghostis „svečias; svetimšalis“, J. Schützas kildina iš gast- „Feld, Flur, Gemarkung; Besitz“. J. Schützo aiškinimas taip pat nėra be priekaištų. Sl. *žestъ kilmė, tiesa, neaiški (Фасмер, 1986, 50), bet nėra tikras (dėl aukštesniojo 1 Форма К. Мильке Gaslai MŽ II 262 — опечатка вместо Gastai (ср. Būga, 1958, 440). 66 (форма степени сравнения рус. диал. žerče наряду с жестче) и его отнесение к группе упомянутых слов. Первоначальный характер гласных в корне германских языков неясен (возможно также герм. *gais- [Jóhannesson, 1956, 304]). Несмотря на эти два оригинальных и интересных толкования и вопреки скептицизму В. Мажюлиса (1988, 329), считавшего, что гипотезу В. Топорова «следует, коротко говоря, признать необоснованным предположением», а также замечанию Я. Шютца, что «Doch was *ghosta zu besagen hätte, bleibt ungesagt» (Schütz, 1988, 71), следует сразу сказать: по-видимому, направление мысли и аргументации В. Топорова верно. Опираясь на многочисленные исторические и типологические языковые данные, ему удалось приблизительно ответить на главный вопрос: что представляла собой та часть (Stucke), которую пруссы обозначали словом gasto (Топоров, 1979, 170), и вместе с тем прояснить связь между полем, его частью и гостем. Поэтому по этому вопросу остается добавить всего несколько пояснительных слов. Iš formaliosios pusės, pr. gasto laikomas ā kamieno nom. sing. forma (Топоров, 1979, 169; Mažiulis, 1988, 328) kaip, pvz., galvo, mergo, rancko. J. Schützo (1988, 74, 77—78) nuomone, pr. gasto esąs dual. masc. forma (kaip wanso, austo, plg. lot. duō, ambō) šalia nom. sing. *gastas arba *gasts, plur. *gastai. Kad pr. gasto vis dėlto būta nom. sing. fem. formos, rodytų vietovardis Gāstos (bet šalia ir Gastai). В эльбингском немецко-прусском словарике gasto входит в семантическое поле, связанное с пахарем и его трудом: пахарь — поле, пашня — x — морг (мера площади, которую пара лошадей может вспахать за первую половину дня) — борозда — межа и т. д. (PKP II 23). Отсюда и реконструируется значение gasto — «кусок поля (или пашни), участок, Ackerstück» (Endzelins, 1943, 175, Endzelins, 1982, 217; Топоров, 1979, 169—170; Mažiulis, 1988, 328). Средневерхненемецкое слово Stucke, переданное прусским gasto, Я. Шютц (1988, 70) в контексте этого словарика толкует шире, а именно: «часть чего-либо; поля, луга, их участки; межа; обрабатываемые поля, поселение (Teil von etwas; die Flur (-stücke), Felder; Feldmark; (Siedlungs-) Gefilde)». Далее он пишет: «Apr. gasto meint […] entschieden die „Felder“ oder „Flurstücke“, wohl auch die „Flur“, abgehoben als eine Gesamtheit gegenüber samye (= zamje) als „Land“ (Schütz, 1988, 70). Примечательно, что и В. Топоров (Топоров, 1979, 170) допускает возможность того, что словом gasto обозначались угодья — не только пашни, но и луга, огороды и т. п. Исходя из сказанного, можно попытаться уточнить значение прус. gasto с учетом исторического контекста и типологических параллелей. Древнейшим значением слав. *gostь было «чужеземец», чаще всего «купец» (ср. чеш. hospites mercatores, др.-рус. гость «гость, чужеземец, приезжий купец»). Позднее этим словом стали называть также тех земледельцев, крестьян (ср. чеш. hospites rustici), которые, переселившись из других волостей или даже из других краев (ср. hospes «colonus, qui ab extera regione advenit» [Słownik łaciny, p. 826]), поселялись в пределах крупных землевладений как свободные арендаторы (liberi hospites). Они оставались там на основе соглашения: вырубали леса, готовили землю для распашки и посева либо обрабатывали залежи, устраивали усадьбы, а взамен платили небольшую арендную плату, первоначально также дань натурой, и могли менять место жительства. «Гостям» выделялись земельные участки различного размера, однако большинство из них обрабатывало не более 2—3 бонариев (bonnarium — мера земли того времени). Впервые о них упоминают источники каролингской эпохи, однако «гос- 5* 67 цев» (gosti, hospites) значение в хозяйстве особенно возросло в XI в. Институт свободных гостей в западных и славянских землях колонизировал новые области, расширял площади обрабатываемых земель и значительно увеличивал крупное землевладение, которое таким образом использовало в своих владениях свободных безземельных крестьян и тех, кто сам или чьи родители утратили эту землю (Manteuffel, 1974, 111; Inglot, 1938, 30—31, 125—128; Bujak, 1905). Для нашей темы особенно важен тот факт, что в латинских источниках обрабатываемая земля новых колонистов — «гостей» (hospites) называется hospitium (Inglot, 1938, 30), словом, образованным от hospes, -itis. Следовательно, весьма вероятно, что прусское gasto также обозначало такой участок, кусок поля или пашни, — точнее сказать, часть земельных угодий (уродья, Flurstücke) (поля, леса, луга и т. д.), которую обрабатывал крестьянин — «гость», которая по договорённости принадлежала ему, а само слово gasto (< *gastā) было образовано с окончанием -ā от *gast(a) — «гость». Известно, что до прибытия ордена пруссы имели хорошо организованное и развитое земледелие, а администрация ордена признала прусское землепользование, одним из элементов которого, весьма вероятно, был и институт новых колонистов — свободных гостей. Помимо апеллятива gastō, название гостя *gast(a)- могло бы отражать также не вполне ясно засвидетельствованное в прусском языке личное имя Gastimus (Būga 1958, 257) или Gastuno (Trautmann, 1925, 28). Хотя название деревни Gāstos, по-видимому, и является заимствованием из прусского языка, возникшим от gasto «кусок поля (или пашни), участок», естественно возникает ассоциация между ним и литовскими гидронимами с корневой морфемой Gast-. Сходно звучащие латышское название деревни Gastis и название горы Gastin-kalns Я. Эндзелин связывал с названием гостя — рус. гость (Endzelīns, 1956, 303). Так же считал и П. Арумаа (1960), сопоставляя литовские гидронимы и названия населённых пунктов с Gast- с именами, содержащими восточнославянский элемент gast- (-gostь). Сопоставление литовских гидронимов Gāstas и т. д. с *gast(a)- «гость» А. Ванагас (1981, 108) отверг — такая семантика, дескать, не подходит гидронимам. Прежде чем перейти к рассмотрению ономастикона с Gast-, нужно обдумать ещё два вопроса. Во-первых, П. Арумаа (1960, 174) и, не упоминая его вовсе, А. Ванагас (1981, 108) связали гидронимы Gāstas, Gāstamas и т. д. с Guōstė, Guostūs, причём последний добавил: «Возможно, корень gast- является апофоническим вариантом корня guost-». Исходя из своей теории, Я. Шютц (1988, 77) отнёс их, как содержащие и.-е. ō, к группе слов, к которой принадлежат слав. žesto, древнефризское gast и др. Однако Guōstė (река, Пренайский район), Guostūs (озеро, Тракайский район) и Guōsta-galis (деревня, Пакруойский район), Užū-guostis (деревня, Пренайский район; от Guōstė) имеют надёжную словообразовательную основу в самом литовском языке — это guostas «пучок, группа» наряду с guotas «стадо, группа, толпа; небольшая группа, пучок деревьев, грибов, кустарников, злаков» (о чередовании -st-: -t- ср. plauštai «одна из двух досок, прибиваемых по бокам лодки…» и plautai «одна из двух боковых дощечек улья-колоды…»; grumstas: grumtas); их происхождение, по-видимому, связано с и.-е. названием коровы *gʷōu- (Karaliūnas, 1987, 188—189; ср. Fraenkel, 1962, 177). Во-вторых, что Gāstas (река, Lazūnai), Gāstupis (Šeduva), Gāstamas (река, Subačius), Gāstaminas (река, Anykščiai) образуют отдельный корень, не связанный с Guōstė, Guostūs 68 происхождение которого, вероятно, связано с и.-е. *ghostis «гость; чужеземец», что видно и по соответствиям в ономастиконе восточнославянской территории: оз. Гостено (Порхов), река Гостёнка (Старица, бывш. Тверская губ.), оз. Гостино (погост Ясенской) и многие другие (Arumaa, 1960, 144–175). Особенно часто встречаются названия рек, озёр и населённых пунктов, в которых гость занимает вторую часть сложного слова (Черногость, Моглогость, Негосто и др.), нередко изменяясь в -гощ (Белогощ, Братогощ, Чадогощ, Домогоща, Иногощ(е) и многие другие). П. Арумаа считает названия этого типа архаичными. Названия рек, озёр и населённых пунктов с Гост- (-гость) (всего около ста) распространены от Пскова–Новгорода–Боровичей на севере до Волыни на юге, но сосредоточены в окрестностях Новгорода; это указывало бы на то, что восточные славяне прежде всего осели здесь во время экспансии на север. Смелому утверждению, основанному на примере славянских языков, что литовские гидронимы Gāstas, Gāstupis, Gāstamas, Gāstaminas скрывают и.-е. *ghostis «гость; чужеземец», мешает упомянутая рядом с Gāstamas форма Gāštamas. С другой стороны, пример показывает, что семантика гостя, или чужого, подходит и гидронимам: название озера и реки Svetūs (Daugai) (как Kertùs, Milčiùs, Niedùs) и название реки Svetýčia (Dūkštas) (с суффиксом -yčia, как Kalnyčia, Skaryčia, Voryčia (Skardžius, 1943, 357; Vanagas, 1970, 142)) относятся к тем местам литовских говоров, где сохраняется противопоставление e: ie. Кроме того, корень Svetūs также ударный (ср. acc. sing. Svėtų) и имеет ясный корневой вокализм e. Следовательно, ничто не мешает полагать, что корень Svetūs, Svetyčia тот же, что и в общеупотребительных словах svečias, svetýs, svečias «(прил.) чужой», svetūr2. Следовательно, семантика гостя тут ни при чём, и поэтому названия рек Gāstam-inas (с суффиксом -inas [Vanagas, 1970, 155]), Gāsta-mas (с суффиксом -mas, ср. Aūla-mas: aūlas, Gārda-mas: gārdas [Skardžius, 1943, 207]) и Gāstas, Gāst-upis также могут содержать *gasta- «гость; чужеземец». Название реки Gāstamas, как и название деревни Gāstynai (Кельмеский район) (наряду с Gastýn-iškiai Шяуляйского района), могло возникнуть как вариантная форма вследствие смешения корней Gast- (: *gasta- «гость») и Gāst- (: лит. *gāsti-, латыш. gašs «острый, едкий, терпкий» < *gaśia- или *gasus). Весомым аргументом в пользу предлагаемого здесь объяснения рассматриваемых балтийских личных имён, названий мест, гидронимов, а также нарицательных слов (например, прусск. gasto) служит тот факт, что название гостя *gasta- действительно употребляется как слово в балтийских языках. Это латыш. gasts «гость» и форма женского рода gaška «гостья»: оба слова известны по народным песням (ME I 608); диал. gosts (с o<a, характерным для латышских верхнелатышских говоров) распространено в Латгалии, встречается в восточных говорах Видземе; вариант gaškis (с -šk- < *-stj-) употребляется в северо-восточной Видземе (Лаумане, 1977, 75–76 с картой). Вряд ли можно серьёзно отнестись к гипотезе о заимствовании gasts и его вариантов (из рус. гость, гостья) лишь на том основании, что они распространены в восточной части ареала латышского языка. Употребление этого слова в латышских народных песнях, отличающихся архаичными языковыми особенностями, его вариантность (gaškis, gaška, gaška), различное окончание основы (латыш. -a- < и.-е. -o-: слав. -i-), а также ономастический материал и факты прусского языка заставляют предпочесть мнение (Брейдак, 1969, 5–6), согласно которому gasts «гость» и gaška «гостья» < *gastijā являются латышскими словами, издавна родственными рус. гость, гостья. 2 Иначе, совершенно необоснованно трактует Ванагас, 1981, 322–323. 69 Лат. gastis, по-видимому, относится к основам на o, ср. форму gen. plur. gastu. Тематическая форма *gosto- представлена в славянском личном имени (имени ободритского князя) Gosto-mysl (первая половина IX в.), второй компонент которого засвидетельствован в личном имени Mysl-o-wice. О существовании тематической формы свидетельствует также славянское личное имя Goste-slav(ъ), этимологически соответствующее древнескандинавскому (рунному) hlewa-gastiR, однако с обратным порядком компонентов (Иванов, Топоров, 1963, 127, 129) (таким образом, по структуре эти славянские и германские личные имена относятся к типу литовских Vaiš-noras: Nór-vaišas). Следовательно, форма основы на o *gasta-, вероятно скрывающаяся в гидронимах Gāstas, Gāsta-mas ir Gāsta-m-inas, реально засвидетельствована в балтийских и славянских языках. Из прус. gasto (< *gastā) видно, что в балтийских языках наряду с основой на o существовала и основа на ā. Если изложенная здесь гипотеза верна, к славянским (ср. также серб. Milbgost) и германским (ср. также герм. Fare-gastus, Arde-gastus: fara «род», art «поле») языкам, располагающим личными именами, образованными от индоевропейского обозначения гостя, присоединяются и балтийские языки со своими личными именами — литовскими Gasčiūnas, Gasčiulis, *Gasčiōnis (: Gasčionys, название деревни), *Gastýnas (: Gastýniškiai, название деревни) (с суффиксом -vna-, указывающим, чьим сыном кто-либо был, ср. Gudýnas: Gūdas, Lātynas: Lātvis [Skardžius, 1943, 267]), и не вполне ясными прусскими Gastimus ar Gastumo. Как и в германских языках (ср. руническое -gastiR), в первых трёх литовских личных именах, по-видимому, скрыта форма на основу на i *gasti-: *Gasti- > Gasc- (перед гласными заднего ряда) // *Gasti- (перед согласными). Латышское диал. gašķis «гость» также является рефлексом формы на основу на i (< *gastis), а лат. gašķa отражает *gasti̯ā с основой на i̯ā (как русское гостя). К основе на i относятся и упомянутые названия гостя в латинском, германских и славянских языках, поэтому и реконструируется индоевропейская форма на основу на i *ghostis «гость; чужеземец» (Pokorny, 1959, 453). Такое разнообразие гласных окончания основы, по-видимому, могло возникнуть при тематизации формы на согласную основу *ghost-, что согласуется с давно высказываемой мыслью о существовании такой формы в сложных словах: старослав. gospodъ «господь» < *ghost-podi-, лат. hospes, -itis «чужеземец; гость» < *ghost-potis. Если такое толкование рассматриваемых здесь балтийских языковых данных верно, балтийские языки входили бы в ту область западных индоевропейских языков (слав. *gostъ, гот. gasts «гость», лат. hostis «чужеземец; враг»), в которой сохранялся индоевропейский архаизм, отражённый и в анатолийских языках; ср. лув. kašši «посещение, гостевание, угощение (угощаться)» (< *kašti < *gasti < *ghosti или *ghosi) (Иванов, 1973, 302–306). 6. Лит. kārklai: др.-инд. cāttram Й. Эндзелин (ME II 162) высказал мнение, что лит. kārklai «ворота; овечьи ясли; плетёный кузов телеги (SD)», kārklos «висячие ясли из жердей», kārklės «подъёмные (не скреплённые) ворота; (плетёная) лестница; борта телеги, колёса с бортами; рамы, устанавливаемые на сани для перевозки дров; ясли» и лат. kārkles «ясли; сито для просеивания зерна» могут содержать -kl- из *-tl- и далее соотноситься с древнепрус. hurth «плетение, сплетённый предмет», др.-инд. cr̥táti «скрепляет, соединяет, связывает», а также, конечно, с kr̥ṇātti «крутит, прядёт» (ср. также др.-инд. kartanam «прядение»)³. 3 Kitokius aiškinimus žr. Fraenkel, 1962, 222. 70 В этой связи интересно отметить, что от сходной праформы (*kert-tro-) производят также древнеинд. cättram «веретено, прялка» и авест. cäšai «то же» < иран. *ča(r)stra-, промежуточная стадия которого *kertstro- (с *-tst- из *-tt-) указывала бы на заимствование иранского происхождения в финском языке: kehrä «веретено» (Cowgill, Mayrhofer, 1986, 111; Mayrhofer, 1956, 382; 1976, 704). Следовательно, эти балтийские и индо-иранские слова были бы однокоренными (*kort-: *kert-) и имели бы сходные форманты (*-tlo-: *-tro-). Общей была бы и категория рода: др.-инд. cättram — среднего рода; есть основания полагать, что к среднему роду [*kark-la(n)] прежде относилось и kärklai «ворота; овечьи ясли…», заменившее им. п. мн. ч. *karklā (с морфологической точки зрения ср. лит. vär tai: прус. lapi-warto (им. п. мн. ч.), старослав. vrata). Однако при выводе лит. kärklai из праформы *kort-tlo- возникают фонетические трудности. Ведь согласные t, d перед t в балтийских языках перешли в s (ср., например, лит. mėsti, лат. mest, прус. po-mests < балт. *met-t-), славянских, иранских и греческом языках. Если словообразование рассматриваемых слов восходит к праиндоевропейскому языку или хотя бы к эпохе балтийско-(индоиранских) диалектных контактов, балтийское *karttla- должно было перейти в *karstla- (*-tt- > -st-), затем измениться на *karskla-, а еще позднее — на *karksla- (sk перед согласным переходит в ks). Поскольку этого не произошло, следует полагать, что *-tlo- к *kert- / *krt- «связывать, вязать, плести» был добавлен после того, как уже завершился переход tt > st. Позднее возникшее на морфемном стыке tt просто упрощается (ведь геминаты не свойственны литовскому языку); ср., например, bañtakis < *bant-takis < *band-takis «след скота»; Vytautas < *Vyt-tautas < *Vyd-tautas (ср. Taut-vydas). Но такое упрощение — позднее явление, поэтому приходится искать иное объяснение. Слова kärklai (kärklos, kärklės, лат. kärkles) являются восточнобалтийскими образованиями; во всяком случае, нет данных об их общебалтийском происхождении. Изменение *tl > kl в отдельных случаях (ср., например, лит. aũklė, лат. aũkla, прус. auclo; лит. tiñklas, лат. tikls, прус. sasin-tinklo) восходит к балтийскому праязыку4, поэтому весьма вероятно, что рассматриваемые слова образовались уже после этого фонетического изменения, и тогда в праформе *kart-kla- согласный t вполне мог исчезнуть вследствие диссимиляции. Более определённому выводу мешает то, что неизвестна относительная хронология упомянутых фонетических изменений (t, d > s перед t; *tl > kl; tt > t). О независимом возникновении рассматриваемых слов отдельно в балтийских и отдельно в индо-иранских языках свидетельствует также то, что у них сходные, но не тождественные суффиксы (балт. *-tlo-, индо-иран. *-tro-), различный вокализм корня (балт. a < индоевроп. o, индо-иран. e). На параллельное, а значит более позднее, словообразование и развитие указывает и семантика: балтийские слова обозначают результат действия связывания, соединения, плетения, а индо-иранские слова — названия вращательного действия, прядения и орудия. В балтийском праязыке наряду с kerǵ-ti (-ia) «соединять, непрочно привязывать что-либо к чему-либо» (*ker-g- с расширением корня -g-) мог существовать также *kert- / *kirt- «связывать, соединять, плести» (*ker-t- / *kir-t- с расширением корня или формантом настоящего времени -t-); к нему при образовании этих вариантов и мог быть добавлен суффикс -kla- < *-tlo-. 4 Šis pakitimas Chr. Stangui (1966, 107) atrodo senas („hohen Alters“). 71 7. Лит. lakóti Глагол lakóti (-ója) «свертывать молоко сычугом» известен лишь по «Словарю литовского языка» Ф. Нессельмана, где он приведён в таком виде: lakoti (-oja) «die Milch laffen, d. h. mit Hilfe des Zusatzes von Laff gerinnen machen» N 348. Ф. Куршайтис включил его в свой словарь ([K] 219), взяв у Ф. Нессельмана, — на это указывает помета Ness. Хотя он и сомневался в подлинности этого слова — поэтому и заключил его в квадратные скобки, — всё же указал место ударения: lakóti (-ója). Из словарей Ф. Нессельмана и Ф. Куршайтиса этот глагол переписал А. Куршайтис (KŽ II 1279), а также составители LKŽ, которые, кроме того, сохранили и ударение, указанное Ф. Куршайтисом (LKŽ VII 91). Насколько известно, в лингвистической литературе рассматриваемый глагол не изучался, и вопрос о его подлинности не ставился. Из того, как он представлен в LKŽ, где его сопоставляют с нем. laben и laffen, видно, что составители LKŽ не сомневались в его реальности и считали его своего рода преобразованием упомянутых немецких глаголов или чем-то подобным. И это было сделано не случайно. Нем. диал. laben, läben и laffen имеют точно такое же значение, как и лит. lakóti, а именно «свертывать (молоко) сычугом (durch Lab, Laff gerinnen machen)» (Nesselmann, 1851, 348; Paul, 1961, 356), и употребляются вместе с существительными Lab, Laff ср. р. «средство для свертывания молока, изготовленное из желудка телёнка, сычуг» (ср. также нем. Labmagen) (Frischbier, 1883, 1; Paul, 1961, 356). Интересно, что в эльбингском словарике немецко-прусского языка в начале XIV в. прусское слово raugus переводится словом lap (= лит. raugas) (PKP II 42). Однако сходство этих глаголов ограничивается тождеством значения, поскольку по форме они различаются. При заимствовании нем. lab- /laff- никак не могло превратиться в lak-; равным образом заимствованные lab- или lap- не могли быть заменены на lak- по аналогии с каким-либо литовским словом, поскольку другого слова с таким значением нет. Весьма вероятно, что на развитие значения lakóti (-ója) «свертывать молоко сычугом» повлиял немецкий язык, однако влияние исходило от совершенно иных фактов. Значимость немецких языковых данных в действительности гораздо больше: они помогают объяснить не только значение lakóti (-ója), но и найти однокоренную лексему, тем самым выводя этот редкий литовский глагол из изоляции. В немецком языке есть глаголы gerinnen «свертываться, скисать, створаживаться» (ср. die Milch gerinnt «молоко скисает, створаживается», die Milch mittels eines Labs gerinnen machen «свернуть молоко сычугом, заквасить, створаживать»), zusammenlaufen «свертываться, скисать, створаживаться (о молоке)» и rinnen «бежать, течь, струиться» — противопоставление laufen «бежать; течь, бежать». В литовском языке такое противопоставление образуют lakóti (-ója) «свертывать молоко сычугом» и lėkti (lėkia, lėkė) «лететь; бежать; быстро, торопливо идти, ехать, скакать…». В немецком языке семема «скисать, свертываться, створаживаться (о молоке); заквашивать, свертывать»⁵ встречается в приставочных формах глаголов rinnen и laufen, следовательно, в определённых случаях она развилась из значения «бежать, нестись, мчаться; бежать, течь, струиться» (ср. также швед. löpa «бежать»: löpa «скисать, прокисать»). Отсюда нетрудно заключить, что глаголы lakóti (-ója) и lėkti (lėkia, lėkė) не только семан- 5 Подробнее о семеме «скисать, свертываться, створаживаться» и её историческом контексте см. (Аникин, 1988, 51 и след.). 72 тически родственны, но первый также произошёл от второго. На это указывают и их структурные связи, ср. skalóti (-ója) «задевать, делать шероховатым»: skélti (skélia, skélė); platóti (-ója) «стелить, расстилать; (возвр.) расширяться, распространяться…»: plėšti (plėčia, plėtė); kratóti (-ója) «(возвр.) дрожать, трястись, всхлипывать»: krėšti (krėčia, krėtė) «трясти, встряхивать…» Как видно, значение lakóti (-ója) могло естественно развиться из значения lėkti (lėkia, lėkė); его формально-структурные отношения с производящим глаголом регулярны, и даже место ударения, указанное Ф. Куршайтисом, соответствует акцентуации всего типа производных с формантом -o-, — всё это делает генетическую связь lakóti (-ója) с lėkti (lėkia, lėkė) весьма очевидной, а существование самого глагола в прусско-литовских говорах — несомненным. Поэтому сам по себе факт фиксации языкового явления в каком-либо одном словаре — в данном случае у Ф. Нессельмана — ещё не является достаточным основанием считать, что его не было в живой речи и что оно вымышлено. Более того, глагол lakóti (-ója) в прусско-литовских говорах, скорее, был наследием более древнего времени, поскольку образован от lėkti (lėkia, lėkė) с чередованием гласных корня e: o (> a), которое архаично. По этой причине влияние упомянутых немецких глаголов могло носить скорее характер катализатора — оно помогло кристаллизоваться значению lakóti (-ója) из исходного значения «заставлять сбегаться, стекаться, бежать». Полностью отрицать это влияние не следует. Другие глаголы движения (например, bėgti, šókti, šankinti), насколько позволяют судить имеющиеся данные, также имели в прусско-литовских говорах значения свертывания молока, соответственно, его скисания; оттуда эти значения и попали в словари данного края: Pienas sušóka, sukreka, subėga R 293, MŽ 392; Pienas subėga «… gerinnt» N 325, su-šókti «zusammenlaufen, gerinnen, sauer werden (von der Milch)» N 521; Surūgęs (sušokęs, suklekęs) pienas K I 524, Pieną šliužu sutraukti, sušankinti K I 524. Правда, значение «скиснуть, прокиснуть» у su-šókti отмечено также в словаре К. Сирвида (SD³ 408) и зафиксировано в говорах (Rmš), расположенных дальше от бывшего ареала немецкого языка, что свидетельствовало бы о самостоятельном развитии этого значения; однако влияние упомянутых немецких языковых фактов на его появление в таких говорах, как Kps, Ss, Up, также отнюдь не следует исключать. Тот факт, что lakóti (-ója) «свертывать молоко сычугом» (< *«заставлять стекаться, сбегаться, бежать») и lėkti (lėkia, lėkė) являются однокоренными и, кроме того, первый образован от второго, представляет собой важные исторические данные о глаголе lėkti (lėkia, lėkė), тем более что его производное характеризуется вокализмом корня a (< иде. o) и формантом -o-, восходящим к иде. -ā- < праиндоевр. *-eh₂-. 8. BIt. vans-/vens- «плохой, скверный, негодный; пустой» В гидрониме Veñcavas (оз. Дусетос; ср. также Vencav-ėlis, оз. Дусетос), который, по-видимому, имеет селонское происхождение, корневая морфема восстанавливается здесь как *Viṅk- (Vanagas, 1981, 371), а здесь как *Venž- / *Vinž- (< индоевр. *u̯engʰ- / *u̯ngʰ- [Mažiulis, 1981, 7–12]). Однако реконструкция *Vinkiavas невозможна хотя бы потому, что теперь в литовском языке мы имели бы *Vinčiavas (как, например, Vinč-ežeris < селон. *Vinč-ezeris [Būga, 1961, 276, 576] < балт. *Vink-), тогда как вывод из *Venž- / *Vinž- требует предположения о нескольких нерегулярных фонетических изменениях, что и снижает его достоверность. 73 Достаточно убедительно доказано В. Мажюлисом (1981, 7–12), что исходной формой названия этого озера должно быть *Venšavas6: 1) представители местного (Дусетского) произношения произносят его с -c- (-ts-), а вставка t между согласными n и s характерна для литовских диалектов; 2) это ясно указывало бы на рус. Венусово < лит. диал. *Ven'savas, а точное соответствие ему на территории западных балтов подтвердило бы это (ятвяж. Wენსowa). Ятвяж. Wენსowa локализуется в Мазурах, в Олецком уезде, «где в 1562 г. ещё был лес, называвшийся Wენსowa» (Būga, 1961, 149); позднее там находились усадьба и поселение (по-немецки) Wensewen (Batūra, 1985, 408). С ними, несомненно, связаны также упоминаемый П. Дусбургским (1985, 199) и Н. Ерошином лес Winse, локализуемый между озёрами Негутын и Снеры (Batūra, 1985, 408). Ятвяжские названия Winse, Wენსowa 1562 г. (нем. Wensewen) отождествляются с латышским названием куршского происхождения Venžava (усадьба в Вентспилсском приходе; нем. Wensau), Vense, Wense 1253 г. (Būga, 1961, 149, 844; Endzelīns, 1974, 448, 461, Blese, 1930, 310), и поэтому ятвяжские названия читаются с -z- (= лит. -ž-): «ятвяги называли бы Venzavō = курш. — латыш. Venžava» (Būga, 1961, 148). Вот почему, сопоставив лит. Venčavas и ятвяж. Wენსowa, литовский гидроним также пришлось выводить из *Venž- / *Vinž-. Поэтому В. Мажюлис (1981, 8) пишет также: «Venčavą (dial. Vinčsavas) можно было бы вывести из селон. *Vensavas, однако я не нахожу ни одного другого (по крайней мере, надёжного) балтийского гидронима (явно не личного происхождения!), в котором скрывалось бы балт. *Vens- или *Vins-. И всё же — как ни странно — здесь, по-видимому, имеется балтийский корень *Vens- // *Vins-, означавший нечто неподходящее, плохое, скверное и т. п.» Ничто не мешает связывать Venčavas с названием озера Vinčėlis (Куктишкес) и названием болота Venčbalė (Кудиркос-Науместис) (так уже Vanagas, 1970, 103, 130)7. Их корень Venc- / Vinc- (если первый вариант не является диалектной формой с in вместо en) может содержать t, вставленное в сочетание согласных -ns-; таким образом, оно возникло бы тем же способом, что и Venčavas. Кроме того, этот корень можно было бы искать в названиях рек Vensūtis (Дотнува), которое осторожно сопоставлял с Venčavas А. Ванагас (1970, 211)7, а также Vansūpis (Дотнува). Говоря о корне гидронимов и топонимов Vens- / Vins-, необходимо отметить, что ятвяжские Winse, Wენსowa можно читать с -s- (не обязательно с -z-), поскольку современная польская форма Wężewo (нем. Wensewen) может быть результатом субституции немецкого произношения (z > ž), как, например, в случае названия прус. *Sulōvō / *Sulāvā > польск. Żuławy (Brocki, 1978, 132). В таком случае латыш. Venžava и курш. Vense, Wense, разумеется, не имели бы к ним никакого отношения и представляли бы совершенно отдельный корень (ср. Kiparsky, 1939, 203). В литовских и латышских диалектах широко употребляются следующие слова: лит. vaiškariš «наседенное, испорченное яйцо», латыш. vānskaris, vānskars, vānskare, vānskara «наседенное, но не вылупившееся яйцо». В живой речи во многих местах они произносятся со звуком t, фонетически возникшим между n и s: лит. vañckaris, латыш. vañckaris и т. д. Й. Эндзелин считает эти слова сложными, первым компонентом которых служит застывшая форма nom. sing. *vana-s с основой vans-, этимологически совпадающая с гот. wans «(прил.) не имеющий, лишённый, испытывающий недостаток, ermangelnd»; второй компонент образует глагольная 6 Tokią formą pradžioje atstatė ir A. Vanagas (1970, 211); gaila, kad nuo jos vėliau atsisakė (Vanagas, 1981, 371). 7 Gaila, kad nuo šių lyginimų A. Vanagas (1981, 362, 372) vėliau atsisakė. 74 корневая морфема лит. perėti, латыш. perēt. В результате диссимиляции (v – p > v – k) *vansp- превратилось в vansk- (Endzelīns, 1979, 403–404). Эту гипотезу подкрепили бы лит. pik-peris (с фонетически выпавшим t между k и p), pikįperis (диал. также pikįparas) «наседенное, испорченное яйцо», имеющее сходную формальную и семантическую структуру; его второй компонент действительно представляет собой корень глагола perėti. Эти параллели, а также pikt-maišis «наседенное яйцо, тухлое яйцо» важны ещё и тем, что позволяют получить сведения о компоненте vans-. Значение слова piktas здесь видно из таких производных: pikčiavaikis «ничтожный, слабый человек; никчёмный человек», piktąarklis «плохая, тощая лошадь», piktą-karvė «ничтожная, истощённая корова», piktgrūdis «плохое, мелкое зерно». Следовательно, piktas, выступающее первым компонентом слов pik(t)peris, piktmaišis, имеет значение «плохой, никчёмный» (LKŽ IX 958). Кроме того, в некоторых контекстах piktas приобретает значение «пустой»: pikt(a)žiedis «пустоцветный, бесплодный цветок». Примечательно, что такое значение легко усмотреть и в слове балтийских немцев Wann-Ei «наседенное или не вполне полное яйцо», компонент wann которого, вероятно, заимствован из латышского языка (Endzelīns, 1979, 404, прим. 27). Производные прилагательного piktas имеют также значение «чёрт, бес»: piktčius «злой дух, бес» (с суффиксом -iu- [Skardžius, 1943, 79]), piktis «чёрт, бес» SD (с суффиксом -io-, как juodas: juodis «чёрная лошадь», pilkas: pilkis [Skardžius, 1943, 66]); ср. также pikčionas «злой дух, бес», образованное, однако, с -onas (как kuprōnas «горбатый, человек с горбом»: kuprà, tėvō-nas «батюшка»: tėvas [Skardžius, 1943, 272–273]) от pikčiaus или прилагательного *pikčias «злой» (сохранившегося в pikčia-vaikis «ничтожный, слабый человек…», pikčia-votė «злоба»). Таким образом, устанавливаем, что прилагательное piktas 1) выступает первым компонентом сложных названий наседенного яйца (pik(t)-peris, pikt-maišis), означающим «плохой, ничтожный, тощий, истощённый, никчёмный» и «пустой»; 2) входит в состав физиографических терминов, ср. piktežeris «запрудившееся, заросшее болотом озеро», piktpurvis «топкое место, трясина»; 3) его производные означают «нечистый, чёрт, бес». Следует также добавить, что соответствующими глаголами прилагательного piktas являются не только pýkti (-sta), латыш. pīkt (-stu), pikt (piku, piku) «то же», но и лит. pýkšti (-ta, pýško) «портиться» (наряду с pikšti (piškia) «сердиться, ругаться»). В связи с этим примечательно, что аналогичные значения обнаруживаются также у слов с корневой морфемой vans- (vanc-): 1) первый компонент названий наседенного яйца лит. vānškaris, латыш. vānškaris и т. д. означает «испорченный» (то есть «плохой, ничтожный, никчёмный»), а также «пустой» (ср. балтийско-нем. Wann-Ei «… не вполне полное яйцо»); 2) корневая морфема vans- / vens- (venc-) встречается в названиях рек, озёр и болот Vens-ūtis, Vėnc-avas, Vinc-ėlis, а также в качестве первого компонента сложных названий (Vans-ūpis, Vėnc-balė); 3) в литовских диалектах употребляются vėncas «чёрт» (3-й акц.) VlkV, Alk, Kt, Žal, Kps, Všt, Klvr, Krok, vėnsas «то же» Lkš, VšR, KzR, Mrs. Этимологические германские соответствия продолжают семантическую параллель, заданную словами с корнем pik-; согласно гипотезе Й. Эндзелина, это: помимо упомянутого гот. wans, также древнеисл. vanr «(прил.) испытывающий недостаток, не имеющий», древнеангл. wan, древневерхненем. wan «то же» (пгерм. *wana-s), а также древнеисл. vana «уменьшать», норв. диал. vana «то же», швед. för-vana «портить» (то есть «делать так, чтобы портилось», ср. лит. pýkšti 75 (-ta) в кругу слов с корнем «гибнуть» pik-). Поскольку все эти сходные, а иногда и одинаковые значения имеют слова одного корня (piktas, pýkti), можно заключить, что названия протухшего яйца, рек, озёр, болот и чёрта, содержащие корневую морфему vans- / vens- (vanc- / venc-), также родственны между собой и приведённым фактам из германских языков. Точнее говоря, родственны между собой, с одной стороны, первый компонент лит. vànškaris, лат. vànškaris и т. д. vans- (диал. vanc-) и vėncas, vėnsas «чёрт», а с другой стороны — корневая морфема, или, соответственно, первый компонент гидронимов (топонимов) Vens-ūtis, Venc-avas, Venc-ėlis, Vans-ūpis, Venc-bale, этимологически тождественных этим словам. Однако сопоставлению всех этих лексем мешает различие вокализма корня: первый компонент названия протухшего яйца содержит a, название чёрта и большинство гидронимов (топонимов) — e (наряду с вокализмом нулевой ступени в форме Vincėlis в Куктишкес, Утенский район; если, конечно, здесь нет диалектного произношения en). Кроме того, различаются и акценты корня: названия яйца в литовском и латышском языках имеют циркумфлексную интонацию, литовские гидронимы (топонимы) также циркумфлексную, а обозначающие чёрта слова — акутовую. Об этих различиях можно сказать следующее. Наряду с распространённой нисходящей (балтийской циркумфлексной) интонацией в словах vànškaris, vànškars, vànškare, vànškara в латышском языке засвидетельствована и ровная (восходящая) интонация — рефлекс балтийского акута: vañškars ME IV 468, 472 (< балт. *váns-); следовательно, интонация совпадает с лит. vėncas, vénsas. Названия протухшего яйца в латышском языке варьируют не только по интонации корня. Вследствие десемантизации (связь с perēt уже не ощущается) второй компонент стал подвержен нерегулярным фонетическим изменениям: в латышских диалектах встречаются и vanckurs, vanckuris (с -u-), и vanckulis, vanskulis (с -u- и -l-) ME IV 468—469, 472. Варьируется и их значение: из значения «испорченное, протухшее яйцо» развилось значение «то, что не удалось, не получилось», и в этом значении vànškaris и т. д. употребляется как ругательство, ср. Gans lama guovi: kur tu lìd, vanckars tāds! ME IV 469 и Kur tu lìd, venckulis tāds! (пастух кричит барану, идущему в посевы) ME IV 536. Поскольку формальная и семантическая структура этих фраз идентична и обе они записаны в одном и том же диалекте (Стэнде), совершенно ясно, что vanckars и venckulis — одно и то же, названия протухшего яйца, причём последняя форма имеет корневой вокализм e. Эта ступень вокализма хорошо засвидетельствована и в литовских диалектах: vėñčkaris Sg, Skn. vėñškaris Prk. Итак, первый компонент названия протухшего яйца имеет в корне как a, так и e — явление, известное в литовском и других балтийских языках; ср. dangà и dengà, mažgas и mėžgas, bėbras и bãbras, mėlas и жмуд. mãlas, šeimà и лат. saime, лат. brangs и brengs. В таком случае первый компонент vėñčkaris, vėñškaris, лат. venckulis совпадает с корнем имён собственных Vencavas, Vencbale, Vensūtis. Ввиду акутовой интонации (лат. vañškars, лит. vėñcas, vénsas) и наличия самостоятельных лексем (vėñcas, vénsas) первый компонент названий протухшего яйца vans- / vens- (vanc- / venc-) вряд ли может быть окаменевшей формой nom. sing. *vana-s. Из совокупности данных видно, что здесь имеется корень vans- / vens- со значениями «плохой, испорченный, никуда не годный» и «пустой, бесплодный», этимологически тождественный др.-исл. vansi муж. р. «убывание, уменьшение; ущерб», норв. диал. vanse муж. р. «недостаток, нехватка», среднешвед. vansi «недостаток, порок, изъян», др.-исл. vansa «наносить ущерб, вредить». Эти германские слова 76 имеют общий корень с упомянутыми выше гот. wans «не имеющий, лишённый, испытывающий недостаток», др.-исл. vanr «то же», др.-исл. vana «уменьшать», швед. för-vana «портить» (Jóhannesson, 1956, 47–48), но имеют присоединённое к корню расширение *-os-. Вероятно, заимствованное из латышского языка балтийское нем. wann может иметь -nn из *-ns-. Возникает вопрос: почему, если здесь имелся таутосиллабический an (en), в литовском языке нет *vãsk- или *vę̃sas вместо vénsas, а в латышском — *uosk- < *vuosk- < *vansk-. В литовском языке причиной, по-видимому, стало вклинивание согласного t между n и s: оказавшийся перед взрывным c дифтонг an (en) мог не вокализоваться. Возможность этого подтверждают, например, диал. vañčas «važ̃as» Vdk, Rt, Trg, Up и vañčkaras «važ̃karas» Šln, также имеющие t между n и š. В латышском языке vànskaris и т. д. (< *vansa-peris), venckulis относятся к тем словам балтийского происхождения (blandties, censties, lunkans, sprands, blinda и т. д.), в которых сохранились целые таутосиллабические сочетания an, en, in, un (по этому поводу см. статью Я. Эндзелина [Endzelīns, 1974, 144–159]). Адъективный корень *vans(a)- / *vens(a)- со значениями «плохой, слабый, никуда не годный» и «пустой» мог иметься также в литовских гидронимах (топонимах) Veņcavas, Veņcbalė, Vens-ūtis, Vans-ūpis. Если ятвяжские Winse, 1562 Wensowa также относились к этому корню (а не к корню *Venz- = лит. *Venž-), то полностью совпадающие (за исключением окончания) лит. Veņcavas < *Veņsavas и ятв. Wensowa образовали бы лексическую изоглоссу, которая, подобно Čičirys, Čičirė < селов. *Čičir < балт. *kikir- / *kiker- «горох» (ср. прус. keckers, keckirs «горох»), связывает северо-восточный угол Литвы (Дусетос, Зарасай) с ареалом западнобалтийских языков. LITERATŪRA Arumaa P. Sur les principes et méthodes d’hydronymie russe: Les noms en gost’ // Scando-Slavica. 1960. T. 6. P. 144–176. Batūra R. Paaiškinimai // Dusburgietis P. Prūsijos žemės kronika. V., 1985. Bielenstein A. Die Grenzen des Lettischen Volkstammes und der lettischen Sprache in der Gegenwart und im 13. Jahrhundert. St. Petersburg, 1892. Blese E. Die Kuren und ihre sprachliche Stellung im Kreise der baltischen Volksstämme // Congressus secundus archaeologorum balticorum. Rigae. 19–23. VIII. 1930. P. 293–312. Brocki Z. Baltico-Slavica Huberto Gurnovičiaus toponiminėse darbuose // Baltistica. 1978. T. 14(2). P. 130–133. Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958. T. I; 1961. T. III. Bujak F. Studia nad osadnictwem Małopolski. Kraków, 1905. Cowgill W., Mayrhofer M. Indogermanische Grammatik. Heidelberg, 1986. T. 1. Dusburgietis P. Prūsijos žemės kronika. V., 1985. Endzelīns J. Senprūšu valoda. Rīgā, 1943. Endzelīns J. Latvijas PSR vietvārdi. Rīgā, 1956. I daļa, 1. sējums (A–J). Endzelīns J. Darbu izlase. Rīgā, 1974. T. II; 1979. T. III, 1. daļa; 1982. T. IV, 2. daļa. Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1962. Frischbier H. Preussisches Wörterbuch. Berlin, 1883. T. 2. Inglot S. Historia społeczna i gospodarcza średniowiecza. Lwów, 1938. Jóhannesson A. Isländisches etymologisches Wörterbuch. Bern, 1956. Kalwaitis W. Lietuviškų Wardų klėtelė. Tilžėje, 1910. 77 Karaliūnas S. Baltų kalbų struktūrų bendrybės ir jų kilmė. V., 1987. Kiparsky V. Die Kurenfrage. Helsinki, 1939. LKŽ – Lietuvių kalbos žodynas. V., 1941. T. I; 1986. T. XIV. LPŽ – Lietuvių pavardžių žodynas. V., 1985. T. I (A–K). Mayrhofer M. Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch des Altindischen. Heidelberg, 1956. T. I; 1976. T. III. Manteuffel T. Kultura Europy Średniowiecznej. Warszawa, 1974. Mažiulis V. Selonica // Baltistica. 1981. T. 17(1). P. 7–12. Mažiulis V. Prūsų kalbos etimologijos žodynas. V., 1988. T. I (A–H). ME – K. Mūlenbacha Latviešu valodas vārdnīca / Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns. Rīgā, 1923–1925. T. I; 1929–1932. T. IV. Nesselmann G. H. F. Wörterbuch der Littauischen Sprache. Königsberg, 1851. Paul H. Deutsches Wörterbuch. 8. Aufl. bearbeitet von A. Schirmer. Halle (Saale), 1961. Pokorny J. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch. Bern und München, 1959. PKP – Mažiulis V. Prūsų kalbos paminklai. V., 1981. T. II. Razmukaitė M. Kaliningrado srities istorinių vietų vardų tradiciniai lietuviškieji atitikmenys // Kalbos kultūra. V., 1985. Sąs. 49. P. 73–80. Schütz J. Revision der Namen mit -gast // Beiträge zur Namenforschung. 1988. T. 23. P. 68–82. Skardžius P. Lietuvių kalbos žodžių daryba. V., 1943. Słownik łaciny średniowiecznej w Polsce. Wrocław-Warszawa..., 1977. T. IV (F–H), zeszyt 6(34). Stang Chr. S. Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen. Olso-Bergen-Tomsö, 1966. Trautmann R. Die altpreussischen Personennamen. Göttingen, 1925. Vanagas A. Lietuvos TSR hidronimų daryba. V., 1970. Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. V., 1981. Аникин А. Е. Опыт семантического анализа праславянской омонимии на индоевропейском фоне. Новосибирск, 1988. Брейдак А. Диалектная лексика латгальских говоров верхнелатышского диалекта и ее исторические связи: Автореф. дис.... канд. филол. наук. Рига, 1969. Иванов Вяч. Вс. Разыскания в области анатолийского языкознания // Этимология – 1971. М., 1973. Иванов В. В., Топоров В. Н. К реконструкции праславянского текста // Славянское языкознание. М., 1963. Лаумане Б. Э. Лексический материал диалектологического атласа латышского языка, отражающий латышско-русско-белорусско-польские контакты // Контакты латышского языка. Рига, 1977. Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь (Е–Н). М., 1979. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1986. Т. 2. S. KARALIŪNAS SPRACHWISSENSCHAFTLICHE BEMERKUNGEN Zusammenfassung Die Spuren des idg. *ghostis „Gast; Fremde“ sind wahrscheinlich erhalten: 1) in den Personennamen lit. Gaščūnas, Gaščūlis, *Gaščionis (< ON Gasciōnys) < Gasc- < *Gasti- || *Gasti-; 2) im apr. gasto „Ackerstück, Flurstücke, Felder (die bearbeitet von „Gästen“ – freien Bauern worden waren)“; 3) in den Gewässernamen lit. Gāstam-inas, Gāsta-mas, Gāsta-s, Gāst-upis und 4) in den Appellativa lett. gasts „Gast“ (o Stamm), gašķis „id.“ (< *gastis), fem. gaška (< *gastijā). 78 Urverwandtschaft zwischen lit. kárklai, kárklas, kárklēs „Tür, Pforte, Raufe, Krippe...“, lett. kárkles „Raufe; Getreidesieb“ (< *kort-tlo-) und ai. cāttram „Spindel“ (< *kert-tro-) wird vermutet. Lit. lakóti (-ója) „durch Lab gerinnen machen“ ist wohl eine Ableitung von lēkti (lēkia, lēkē) „fliegen; laufen, rennen“. Die Wurzel von Gewässer- (und Sumpf-) namen lit. Vẽncavas, Vinčēlis, Vẽnc-bālē, Vensūtis und Vans-ūpis ist wohl gleichzusetzen mit den ersten Komponenten von lit. vãnškaris, vẽnškaris „ein unausgebrütetes Ei“, lett. vãnškaris, vãnškaras, vãnškare, vãnškara „ein bebrütetes, aber unfruchtbar gebliebenes Ei“ (wohl aus *vans- / *vens-peris).