Leksiniai Šaltinių šnektos savitumai

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXI (1994) KALBOS NORMALIZACIJOS KLAUSIMAI ЭЛЕНА ГРИНАВЕЦКЕНЕ ЛЕКСИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ГОВОРА ШАЛЬЧИНИНКАЙ Говор Шальчининкай, расположенный в Шальчининкском районе, в окрестностях Диевенишкес, будучи переходным между восточными и западными дзуками (Lipsk., Vidug., 187), является самым периферийным (по восточной окраине деревни проходит государственная граница Литвы и Беларуси; он представляет собой часть маргинальной зоны литовских говоров Диевенишкес, в прошлом достаточно цельной и простиравшейся сравнительно далеко за нынешние границы республики, в Беларусь (Gauč., Vidug., 38—39 tt., 48—49 tt.; Kviklys, 264—270). Говор окружен местным белорусским говором и территориально изолирован от других говоров литовского языка, а также от литовских говоров маргинальной зоны Диевенишкес (по данным наших исследований, из 21 деревни в окрестностях Диевенишкес лишь в 9 — Шальчининай, Мачючай, Казюлай, Жижмоше, Версеке, Сенмошяй, Межеоняй, Скрайчюнай, Дваришкес и Диевенишкес — можно найти старых местных жителей, говорящих по-литовски). Таким образом, для носителей говора Шальчининкай характерно попеременное употребление литовского и белорусского говоров. С одной стороны, исследуемый говор представляет собой ареал-резерват архаизмов литовского языка, с другой — зону вторичных лексических и семантических инновационных явлений и адстратных элементов, а также типичный ареал контаминационных явлений. В силу своего особого положения в последние годы эта территория привлекает особенно большой интерес не только специалистов по языку и исследователей духовной и материальной культуры — фольклористов, этнографов, архитекторов, — но и культурологов, социологов и др., непрерывно и всесторонне изучающих этот уникальный регион одной и той же этнической культуры. Констатируя сложную языковую ситуацию этого края, прежде всего важно отметить, что местный литовский говор, употребляемый в замкнутом языковом коллективе (7 из 13 семей деревни Шальчининай говорят между собой по-литовски), является неофициальным, не канцелярским и не административным (литовских школ здесь нет, поскольку нет детей школьного возраста), повседневным бытовым языком людей. В последнее время в нем отчетливо проявляется сосуществование двух семиотических систем: местные жители, говорящие по-литовски, в повседневной жизни попеременно употребляют и белорусский говор. Таким образом, обе языковые системы — литовская и белорусская — с самого детства звучат рядом и хорошо усваиваются людьми. Постоянно воздействуя друг на друга (обычно в значительной степени стихийно, однако исчезновению литовского языка здесь немало способствовала и царская национальная политика), они породили полное литовско-белорусское двуязычие, которое в последнее время становится односторонним: система литовского языка здесь постепенно приближается к системе белорусского языка. Таким образом, местный литовский говор, в прошлом преимущественно донорский (ср. до сих пор активно употребляемые в белорусском говоре деревни старые литуанизмы, заимствованные из него: 8. Lietuvių kalbotyros klausimai, XXXI 113 литуанизмы: berlóukal ‘бе̇ралас’, brandúl ‘брэндуолис’, brúńkta ‘бранктас’, dúlka ‘пыль, высохшая грязь’, gil ‘гу́лис’, grabiázdzie ‘сгребать граблями’, gúlta ‘лежанка’, gúšta ‘гнездо’, gungli ‘комки навоза, засохшие на боках коровы’, kerša ‘пегая корова’, krumpli ‘суставы пальцев’, krušnia ‘куча’, paliáuki ‘болезнь поросят’, mencia ‘лопатка, скребок’, pliúsnia ‘перхоть’, pundák ‘головастик’, slásty ‘ловушки’, scimbúr ‘стебель’, vińkšny ‘деталь полозьев саней’, žágary ‘прутья, хворост, ивовые прутья для плетения’, теперь становится исключительно принимающей стороной, и процесс ее ассимиляции почти достигает апогея. Литовский говор этой деревни уже почти утратил свой защитный барьер, и в него стремительно проникают разрушающие его систему структурные элементы белорусского языка, такие как žvirblis mažàsnis várno:s ‘воробей меньше вороны’, dżi.rba pasvójéти ‘делает по-своему’, kas mán’ dachódzic’ ‘что мне до этого’, rúki:mas man pri-víčka ‘курить я привык’ и др.; иначе говоря, в говоре формируется своеобразный периферийный вариант. Параллельное употребление упомянутых здесь говоров в одной и той же языковой сфере и ситуации настолько обычно и устойчиво, что, насколько мы заметили, не требует от говорящего никаких интеллектуальных или психологических усилий. По нашему мнению, это прежде всего связано с тем, что местное языковое сообщество как этой деревни, так и соседних окрестностей в целом остается более или менее однородным — принадлежащим к одной и той же духовной и материальной культуре (следует упомянуть одинаковое с другими местами Южной и Восточной Литвы строительство домов, узоры тканей, приготовление пищи), живет такой же, можно сказать, замкнутой жизнью, придерживается тех же обычаев и в значительной мере консервативно; при этом употребляемый здесь белорусский говор, как и литовский, является только домашним, непрестижным языком. По словам жителей, гудаи (так здесь называют местных белорусов) — это те же литовцы-простолюдины, только уже забывшие язык предков, не умеющие говорить по-литовски². Тем не менее необходимо признать, что белорусский говор в повседневной жизни здесь употребляется чаще, поскольку местные жители-белорусы утверждают, что не умеют говорить по-литовски, а 1 Место ударения в белорусских примерах обозначается знаком акута. Литовские диалектные примеры в статье приводятся в упрощенной фонетической транскрипции. В ней не обозначаются: а) оттенок первого компонента o в дифтонге au с нисходящим ударением; б) неполная монофтонгизация дифтонгов ie, uo (когда второй компонент ослаблен и произносится неотчетливо; в таком случае они обозначаются долгими i:, u:); в) длительность отдельных компонентов ударных долгих гласных, дифтонгов и смешанных дифтонгов. Обычно ее обозначает знак интонации. Исключение составляет обозначение первого компонента смешанных дифтонгов с начальным ударением i, u + l, m, n, r и ui, который на слух кажется удлиненным до полудолгого (ср. LKT, 256, 258): точка ставится справа от буквы внизу. Долгота безударных долгих гласных обозначается двоеточием справа от буквы, полудолгота гласных — там же точкой внизу; г) закономерное велярное произношение согласного n перед g, k; д) твердость согласных перед ė (соответствующей лит. литературному e), e (соответствующей лит. литературному ė), a (соответствующей краткому лит. литературному e), а также небольшая степень твердости перед i. Мягкость согласных (в том числе и в белорусских примерах) обозначается знаком палатализации (запятой) справа от буквы вверху. Мягкость группы согласных, если ее не удалось точно определить, не обозначается (за исключением мягких l и pj). Другие особенности транскрипции см. в LKT, 10–14. 2 Принимая во внимание действительно живое в устах жителей этого края значение литовского слова gūdas (его, по нашему мнению, есть основания признать подлинным; ср. лит. gudėti ‘начать говорить на другом диалекте’ — LKŽ 3 693), вряд ли можно оправдать тенденцию называть всех белорусов гудами, а их республику — Гудией. 114 Литовцам она тоже не чужда. Постепенно став уже меньшинством, литовцы и дальше приспосабливаются к ситуации: легко привыкли хорошо говорить по-белорусски и перестали сторониться этого языка; перенимать его. Как уже упоминалось, даже говоря по-литовски, они легко использовали структурные особенности белорусского говора, понемногу сами ускоряя процесс своей ассимиляции. Этому процессу, помимо прочего, способствуют и активизируют его заметное угасание чувства национального самосознания у некоторых более молодых литовцев. Помимо белорусского говора, местным литовцам не чужд и церковный язык этого края — польский. На нём читают молитвы (замечено, что по-польски молятся и более образованные литовцы старшего возраста), исповедуются, крестятся. Однако в повседневном употреблении он не принят. Литовец или белорус, которого просят говорить по-польски, произнеся на этом языке пару фраз, тут же начинает рассказывать по-белорусски. Языком-посредником в этом регионе является русский. На нём местных жителей опрашивают различные чиновники, чаще всего приезжие, однако замечено, что человек, к которому обращаются по-русски, почти всегда отвечает по-белорусски. Влияние языков дистанционных контактов (польского и русского) на говор невелико. Несмотря на сложную языковую ситуацию в этом регионе и довольно активное ассимиляционное влияние языков, говор литовцев Шалтян и по сей день остаётся литовским, образным, живым и самобытным. Из более чем 2000 слов этого говора, записанных нами во время экспедиции 1990 года, 74% — чисто литовские, 18,5% — заимствования (преимущественно из белорусского), 7,5% — семантические кальки (большинство из них — глаголы; чаще всего они также белорусского происхождения). Полагаем, что приведённые проценты приблизительно отражают состояние всей лексики говора Шалтян. Многочисленные мелкие литовские микротопонимы этой деревни — bažnič’avietė: ‘Bažnyčiavietė’, dzirvėlės: ‘Dirvelės’, gėrviškis: ‘Gerviškis’, kraš-čimis laukas ‘Kraštinis laukas’, kūdra: ‘Kūdra’, lapėlų: kalnas „Lapelių kalnas’, margelūkai ‘Margelukai’, pul’kino: kalnas „Pulkino kalnas’, sėdzimo:s ‘Sėdimosios’, sūntakis ‘Santakis’ и множество других ясно свидетельствуют о том, что Шалтяни и их окрестности по происхождению являются литовским краем. Важно и то, что местные белорусы часто хорошо знают и активно употребляют литовские формы этих топонимов, даже не подвергшиеся славянизации. Особого внимания заслуживает старый пласт лексики говора, прежде всего тот, который до сих пор не зафиксирован в других наших диалектах или письменных источниках либо является здесь совершенно самобытным. Этот пласт составляют главным образом лексические архаизмы, слова, дополняющие систему словаря нашего языка новыми значениями, расширяющие ареал употребления слов, возвращающие отдельные лексемы из старых письменных памятников в живое употребление, а также инновации. а. Среди имеющихся в говоре литовских слов (или слов с литовским корнем), не зафиксированных в других литовских диалектах или письменных источниках, следует упомянуть: ápin astrė (1) ‘apin astris’: árk’l’o: новый apinastrė: ažmáuta ‖ bikšderti, -na, -ėjo ‘щёлкнуть’: bitė bigzderna ir nuveina ‖ brazdžiánka (1) гибр. ‘картофельная запеканка из тёртого картофеля’: brazdžánku: kėpam púodi ar blėkoj ‖ čiurštumà (3ᵇ) ‘осадок, гуща’: g’urós (= giros) cik č’ūrštumà liki. ‖ Слово, несомненно, происходит от čiurštas←čirštas←tįrštas. Его корневое iu после č- — то же 8° 115 происхождения, как и у других наших говоров: šil'ma ‘тепло’, ž’uburis ‘светильник’ и т. п.; ср. также Zink., 67—68. gelčius (2) ‘последняя четверть луны’: gel’č’um skēisc’ gerēi; jau gel’č’us — kap pjautuvas ligdo:si mēnas|| Фонетическим путем (из d-→g-) слово возникло из delčius ‘последняя четверть луны’. Закономерное d→g в настоящее время в Шальтининкайском говоре зафиксировать не удалось, хотя исследователи отмечают его в соседних говорах (Lipsk., Vidug., 190). geltonkà (4) гибр. ‘желтуха’: mà jí.nkstai nesveiki nōg geltonkõs|| gėmdyti, -o, -ė ‘рожать’: atėį laikas gėmdži:c’ ir gėmdo: vaikùs|| Вариант корня -em- (gėmdyti), вероятно, древнее, чем -im- (gimdyti) в других говорах. Возможно, это подтверждается и имеющимся здесь gėmstančiai (→gėmsta) ‘рождающейся’ (Lipsk., Vidug., 210). giurà (4) ‘гуща; закваска’: ažgēr’au šaltõs g’urõs ir dùr’a kr’u:cinēn; rugìnė: g’urà būvo: pì.rmas gė:rimas, vāl’gėm g’urõs, ažgėrc’ dãvė:|| Наличие переднего u в корне вместо i, вероятно, имеет то же происхождение, что и в слове говора čiurštumà. kepsnė △ kraujų kepsnė ‘блюдо из свежей жареной крови’: kùšni: kviečinù: mi.l-tu: taukù, kraujò: ir kepi in skarvadõs — ir kraujų kepsnė — gardù sbl³ diònu|| kokiaĵdien ‘когда’: ko:k’ūojdzien ānas būvo: atēji.|| Это наречие образовано от формы единственного числа творительного падежа местоименного сложного вопросительного и относительного местоимения. Следует также отметить неизвестное в других местах Литвы словообразование этих местоименных наречий (в говоре есть и другие примеры, см. ниже), а также их употребление и значение. В данном случае местоименная форма, как видно из предложения, не имеет указательного значения. По нашему мнению, это реликтовое наречие, свидетельствующее, помимо прочего, и о последствиях исчезновения в этом говоре местоименных форм. krimšliùkas (kremsliùkas?) (2) ‘хрящевой кончик хвоста’: kãrvė: gerà, kap vuodegõs krimsl’ùkas temp’a žam’au kėl’u:|| ср. krimslỹs, kremslė ‘хрящ’. kušlėtyna (1) ‘птица с оперёнными ногами (обычно о курах)’: akùš tu kušlėtina|| Слово является родственным kušlas ‘заросший’ и содержит уничижительный суффикс -yna (ср. LKG 1 403). Сокращение безударного суффиксального -y- нерегулярно. В говоре встречаются и другие подобные случаи, например ricikšči:s→rytykštis ‘утренний’, ausisa ‘в ушах’, s’tužblkėlė:→sožilkėlė (ещё ср. čiurštumà) ‘прудик’ и др. Kušlėtynę заимствовали и местные белорусы. lalautojas (1) ‘участник пасхального обхода с песнями’: lalàuto:jai gieda per vėlkas giesmì: vėsõlinu: links-mà dżienà|| Образование (по крайней мере его суффикс), вероятно, более позднее; ср. и другое, ещё совсем новое для этого говора производное с тем же суффиксом dainuotojas (1) ‘певец’: ragi — čiej vyrai dainùoto:ju. jieško:ja|| lańktytis, -osi, -ėsi ‘раскачиваться’: reik’a kad lańki:tu:si ir šo:kinė:tu: lo:pšys|| mažùl’ka (1) 1. ‘маленькая’: kab bū.l’bo:s nùder’a, būna ir dzidel’ũ, o: t’ėp mažù.l’-ko:s; 2. ‘меньшая’: bū.l’bo:s mažù.l’ko:s ir dzidelė:s; 3. ‘тонкая’: mažùl’kas žarnas ackiri. verč’am|| Помимо этого производного, имеются ещё два: didžiùl’ka (1) ‘толстая’: nõg žarnų dziaž’ùl’ku: reik’a taukai aprińke’;storùl’ka (1) ‘толстушка’: iš puš’ų sto:rù.l’ku: dãro: pirci palo:tàs, kad galėt sto:vēc’; ùtė:lė:s sto:rù.l’ko:s kap ãrkė:s; odzina (= gy- 3Гласный u в предлогах (и приставках) говора až(u-), su(-), вероятно, закономерно под влиянием славянских языков перешёл в ъ. 116 вате̇) sto:rù.l’ka pažadaro:, pašpùc’a, kap inlaidži ariėlkoni|| Это редкие производные с двумя уменьшительно-ласкательными суффиксами, имеющие два морфологических значения — выделительно-подчёркивающее и местоименное (ср. LKG 1 582—583). Прилагательные ценны тем, что обозначают заменители местоименных прилагательных, исчезающих или уже исчезнувших в восточнолитовских говорах и нигде более не упоминаемых. Второй их суффикс — вероятнее всего, заимствование из славянских языков. padabarýkščia гибр. «как сейчас»: не знаю, как по-нынешнему сказать; женщина говорит: по-нынешнему, она не понимает|| pagėmdyti, -o, -ė «родить»: пришло время, и родила второго|| ср. gėmdyti. pasauji «по горсти»: она раздаёт лён по горсти|| pietùmiškis, -ė (1) «южный»: южное молоко в колодце|| В соседнем литовском говоре в окрестностях Армонишкес встречается крайне редкое прилагательное pietùmis «южный» (LKŽ 9 933). Несомненно, именно от него образовано pietùmiškis. panešdinėlti, -ja, -jo «перенести поближе, поносить»: лён она переносит понемногу, беря из связки|| pérpažinti, -žista, -žino «догадаться, понять»: она уже поняла: «мне кажется»|| plaskáinia (pleskáinia?) (1) «перхоть»: растёт много крупной перхоти, и уже сохнет|| Слово употребляется и местными белорусами. pliusnia (2) «перхоть»: с головы сыплются чешуйки|| одна чешуйка|| вся голова в чешуйках|| Ср. родственные слова plùškė «перхоть; что-либо сплющенное, плоское», plùškata «чешуйка», plùškatuotas «чешуйчатый», plùškotis «шелушиться» (LKŽ 10 283, 364, 366). Слово Pliusnią употребляют и местные белорусы. popusiáu «пополам»: распилил пополам и бросил — сгниёт.|| póviršu (póviršiu?) «по поверхности, сверху»: не лей больше этого камня (= синего камешка), лей сверху|| priešė (1) «передняя часть»: у рака хвост сзади, передняя часть впереди|| перед глазами рака|| иди вперёд|| priešžiem «перед зимой»: перед зимой скворцы, боясь морозов, улетают|| pumpliùkas (pampliùkas?) (2) «котёнок, серёжка ивы»: пушистые серёжки распускаются на иве, совсем как белые|| ср. pumpis «раздувшийся», pumplỳs «толстяк», pumpolė «картофелина»; pámpa «чванство, шишка», pámpė «толстый, надутый человек», pamp-liùkas «дрожжевой блин», pámp’ti «пухнуть» (LKŽ 9 306, 308, 311, 312; 10 908, 909). pundỳla (2) «толстушка, толстушка (о жабе, лягушке)»: толстая жаба — пундзіла|| Суффикс производного -yla имеет уничижительное значение (LKG 1 333, 359), ср. родственные pundagálvis, pundòkas, pundžiùs «головастик», pùndza «толстушка, толстяк», pùndzinti «идти (о толстяке), переваливаться» (LKŽ 10 913, 914, 915, 917). Слово употребляется местными белорусами. purkštimai (2) «распыляемый дихлофос или другие яды»: цыплята не дохнут от этих опрыскиваний|| Это новое производное от глагольной основы с конкретным значением. rušutys3b «орех»: ãuga rušucis|| rušut’ù kėkė:| brundulis| lùkštas|| ср. rušù-tynas «орешник» (LKŽ 11 1032). sáulagrėžtė (1) «подсолнечник»: sáulagrì:štė:s padzigo: visos|| gražai ãuga|| sáula-gri:št’ù: gãvo:s dzidžùle:s|| 117 slidick|as, -à (3ᵇ) ‘slidus’: kap išverdzi kazlėku:| slidžickas paždaro:|| Šios prie-sagos vedinių šnektoje vartojama ir daugiau: báltick|as, -à (3ᵇ) ‘baltas’: kazlėkas báltickas kap àplupi|| mažick|as, -à (3ᵇ) ‘mažas’: jū mažbcku: mo.mà paliko:|| siaūrick|as, -à (3ᵇ) ‘siauras’: kar̀klu: lăpai jilgi, s’auricki|| stiprick|as, -à (3ᵇ) ‘kietas, standus’: jăunas makavýkas scìprickas|| tỹkick|as, -à (3ᵇ) ‘tylus, ramus’: cìkickas to:kis bernáicis|| Tai nemažybinės (plg. LKG 1 580), o išskiriamosios-pabrėžiamosios reikšmės grynai lietuviški (báltickas laikomas hibridu — LKŽ 1 614?) vediniai. Iš vieno kito jų daromi formanto -ai prieveiksmiai: tykičkai ‘tyliai, ramiai, iš lėto’: ci:kickai sbžar’a pautùs lizdai ir so:dzina vištu:|| žemickai ‘žemai’: skragždùtė:s in li:taūs žamickai iżbe:gdzinėja|| sparnà (4) «крыло»: spainò:s i:rā pre būc’o:|| sulaš|ti, -o, -ė «накапать»: kõl’ sulašō: vâistus| soíš:li|| šùstis (1) 1. «рассол»: ko:pūstu: daũk sù.l’scies; 2. «рассол для засолки»: bro: lienė: sù.lsci: nõg me:sõs pìl’a mà daržàn|| susigamž|dyti, -o, -ė «не полечь»: sblzgamždziji. linai laikò:si dar reik’a láukc’|| svirsnià (2): «рычаг»: svirsn’à — ku: laidz’asi šul’nin|| tãjdien «тогда»: ko:k’uojdzien iżgirsi varlàs krāk’anc’, tuojdzien reik’a cibul’as so:dži.nc’|| Относительно диалектного окончания первого компонента этого сложного наречия, образованного формой творительного падежа, ср. в говоре sbl tuój mergu; относительно значения наречия — kokiájdien. tẽną, tẽnuo «там»: ti:nà kvìetku: daũk priso:dzini. anà|| su:nùs dar tìnuo turėj kétvertu: vaikū|| tesimas (2) «фурункул, нарыв»: ti:simas sbssuka vidūj ir prašmuša pūl’ai túojkart «тогда»: kap bitẽ inkù.nda| túojkart sópal túojkart žárno:s tvirtėsnė:s| kap nedùodam vakarì ėsc’|| užvalka (1) «галстук (о грибе)»: in grìbo: ko:tùko: užvalka|| ir višč’ùkė:s| ir mus’òmer’ai turi užvalku:|| viralai (3ᵇ) «овощи»: ìto:s žòle:s daržusà pre viralū augù| viralai šie mėtai prasci| li:tūs nelijo: iš pavásar’o:|| vók|is, -ė (1) «немец»: mar’còs mo:mà vóké: iš rùsnė:s| o: tėvas ar vókis| ne-žnaũ||Эти два слова, вероятно, представляют собой древнейшие лексические реликты говора и, в целом, всего литовского языка из числа зафиксированных на сегодняшний день. До сих пор была известна лишь родственная им форма Vokia, Vokė «Германия». Она упоминается в старых письменных источниках Ю. Бреткунаса, М. Даукши и др., а также в более поздних словарях П. Руигиса, Chr. G. Milkes, G. H. F. Neselmano, Фр. Куршайтиса и др. Несколько подробнее Vokią исследовал К. Буга (RR 1 228, 515; 2 226—228). žuž|yti, -ija, -ijo 1. «напевать»: anas cik’ai tu: giesmãiti: žùžlija; 2. «утрамбовать»: reik’a grūdus miežùn’us žùžl: c’| vi.rsim|| В тех же значениях слово известно и местным белорусам, а в значении «стонать» оно употребляется как заимствование из литовского (ЭСБМ 3 349) и в соседнем белорусском говоре в окрестностях Ошмян (СБГ 2 330). žilàinė (2) «земля у склона»: žbllainė: tam lauki| o: kitam — kùmpas žbllainė:s|| Хотя это действительно звучное литовское слово правильного словообразования, вероятнее всего, это калька с белорусского sivák, имеющего то же значение. 118 b. В говоре записано также несколько слов, которые до сих пор известны по более старым письменным источникам и употреблялись без ударения. Теперь ясно место ударения и интонация этих слов. Среди таких слов следует отметить: išrūgęs (1) «сыворотка»: išru:ges milėdavom |o: kat šviež’o:s |tai ir pageri|| krąk|ti, -ia, -ė «квакать»: varlė:s o: krãk’a o: krãk’al pradėj varlė:s krãkc’l dar išgirsi varlàs krãkanc|| smilginė (3ᵇ) «висок»: kaktōn smilginė |o: kab dzvi — smilginė:s|| raižiūkas (2) «шрам»: raižūkai in ragū ró:dž’a |kiek kárve: mėtu: |pirmas raižūkas tris metai |o: paskū |kiek raižūku: |ciek mėtu:|| Raižas в этом значении до сих пор известен только по старым письменным источникам (LKŽ 11 92). (su)|stipti, -stimpa, -stipo «(за)стывать»: jau taukai scimpa || pradėj taukai scipc’ àpil’a šaltu vanden’u |kat taukai sūscipt || jau taukai sūscipi. (ср. LKŽ 13 812). c. Факты говора показывают, что в нём немало слов, употребляемых также в значениях, отличных от значений, принятых в других местах Литвы, например: (ap)|svilti, -svela, -svilė «(об)паливать»: k’aūlbl: svėlam iš kūl’o:|| svildamì |ražo:-dzinam |kad išėidžitu: garai iš vidaus|| ir blãškaz gerėi àpsvela| kap kūl’o: nèrà|| kap k’aūlbl: nūsvęlam | plãunam|| Первичный глагол svilti в говоре употребляется в причинительном значении, непривычном для нашего языка в данном случае (ср. LKŽ 14 353—354, 358—359). ažačia (3ᵇ) «другой конец»: kasōs ažac’à sto:rā |kitā pusīs žiemōs būš šaltà|| ср. LKŽ 1 533. ažuveik|ti, -ia, -ė «заработать, заслужить»: pardavė: árkli: ir ažbiveikė: piñkezdešimt rubl’u:|| см. картотеку LKŽ. drėplō|tis, -jasi, -josi «извиваться, вертеться»: atāšijo:s — kad nezdrē:pl’ōt jieno:s šōnuosna|| ср. LKŽ 2 689—690. bakanėlis гибр. (2) «топлёное сало»: bakanėli: sūkam iš taukū|| ko:pū:stuosna bakanėl’o: andedzi |ko:kis kvãpas| ср. LKŽ 1 573. geluonė (3ᵇ) «жало»: bitēz geluonē ir odžino:s geluonē|| bitē geluoni: pãmeta (= оставляет, не вытаскивает) и умирает|| ср. LKŽ 3 228. gūdas (4) «местный белорус простонародного происхождения, не умеющий говорить по-литовски»: gudai itai mū:si žmonės pras’čōkai | lietuviškai nemōka koc’ ir gi:rēna lietuvōi|| ср. LKŽ 3 692. guld|ytis, -osi, -ėsi «быть разбросанным»: stōvu: juosto:sna (= в поперечинах) ažvari-nėjam kli:nukūs |kat s’ūlai lig’ai gul’dzitu:si|| ср. LKŽ 3 707—708. gunglỹs (4) «комок засохшего навоза с соломой»: gungl’ai tru:šu pridž’ūvi. kárvei in šōnu:|| nulupinėjam vienus gungl’ūs |kici priskranta|| ср. LKŽ 3 732. ilguma (3ᵃ) «длина»: kiek ilgumōs klīno: | ciek reik’a stojōku: (=stulpų)|| ср. LKŽ 4 54. iñgi kėtvėria «на четыре части»: iñgi kėtvėra kėrtam lāšbn’us|| iškart «сначала»: iškart kn’ūpsc’u: svėlam |o: paskū apverc’am|| ср. LKŽ 4 194. jaunikis (2) «молодой месяц»: jaunikin gerėi sėc’ so:dzi.nc’ | cik k’aūlė.s skersč nės-seka|| kap jauniki: ažvisi | reik’a pasvėikinc’ || ср. LKŽ 4 308. jaunikl|is, -ė (2) «молодой»: ito:j jaunikle: mažblckà ščupłē || ragī — jauniklis kap jauniklb: sūka|| ср. LKŽ 4 309. 119 juosta (1) «поперечина ткацкого станка»: stōvuosna juosto:s iš apač’ų dvi ir iš viršaus | kat laikītu:si sto:civo:s | sto:vėt lig’ai || to:są juosto:sa kli:nukai ažusvāro: || ср. LKŽ 4 424—426; LKA 1 110, 130—131, 140, карта N=48, 64. ledin|is, -ė (2) «блестящий (о железной змее)»: ladzinė: odzina plo:nutė: | bližga || ср. LKŽ 7 224. lėti, lėja, lėjo «наливать в молочник»: iš dviejų kárv’ų: ãnes ciek pieno: lája, kiek mės iš vi:nõs || ср. LKŽ 7 438—439. lyti, lija, lijo «таять»: audzimu: in li:taũs tiša | kat lėt || Первичный глагол lyti здесь употребляется в несвойственном нашему языку в данном случае каузативном значении. lim|o|ūs, -ų (4) «липкий»: jũs labai lim’p’o:s | reik’a rasakinėtė || ср. LKŽ 7 518. pakartuvai (1) «жерди для подвешивания бубов, навесы»: pakartuvai svirnų maišāmu || ср. LKŽ 9 157. paliaukė (3ᵇ) «ангина»: kãt pakila pal’auka: | dėda kũm šaltu || ср. LKŽ 9 255—256. pãliaukės (3ᵇ) «болезнь шеи у поросят»: pas mũs’us paršėl’us pãlaukė:s | gužai vež-dzinėjasi po: kaklų || ср. LKŽ 9 256. pavieni «по одному»: po: du spirguč’us ar pavieni mo:mã mūma dúodavo: || ср. LKŽ 9 691. per|ėtis, -isi, -ėjosi «катиться»: jau greit vištėl’ai perėsis | jau gi:rdzis tik tūk || ср. LKŽ 9 821—822. изнаночный, -ая (4) «наизнанку»: вывернуть изнанкой: сторона красивее: как хорошо || ср. LKŽ 9 255—260. палец (2) «ветвь нити»: два пальца: нитка тоненькая || ср. LKŽ 10 28—29. простолюдин (2) «местный белорус неблагородного происхождения»: простачки: взяли и сами посмотрели: простолюдин | по-литовски не говорит ни он | ни дети || простолюдины — наши люди | только по-литовски не говорят || ср. LKŽ 10 543—544. птенчик (2) «птенец, детёныш любой птицы»: когда в тяжёлые годы: корова выбрасывает птенцов: а когда в лучшие — яйца: || и кошек | и ворон | аистов и сов, когда маленькие | птенцы || ср. LKŽ 10 879—880. пумпутюс (пампутюс?) (4) «бутон»: все пионы: бутоны сорвали: на грядках | только один бутон остался: | больше нет || в бутонах пионы || ср. pampu-tys «вздутие, напыщенность» LKŽ 9 316, pumputis «какая-то мягкая, пушистая вещь» LKŽ 10 912—913. скворечник (2) «скворечник (скворечня)»: вот для чего делаем скворечники и привязываем к деревьям || в скворечниках уже слышны птенцы скворцов || ср. LKŽ 12 1075. топь (2) «проход в болоте»: шли по этой топи | боялись | как бы корова не провалилась || ср. LKŽ 14 194. удержать, -у, -ала «сдержать, удержать»: не смогла сдержать слёз || ср. картотеку LKŽ. шипеть, -ит, -ел 1. «шуметь, шелестеть»: дождь шумит | так льёт || 2. «рычать»: не ходи | собака уже рычит | может укусить || ср. картотеку LKŽ. разделяться, -ится, -ился «отделяться, делиться»: когда свинья жирная: сало от кишок отделяется само: а когда худенькая, нож нужен || ср. картотеку LKŽ. 120 Жагаре (3ᵇ) 1. «урожай»: из луга:ж урожай: собирают: такие крукечи: и их всё сеют || луговой урожай — молодые стебли, чистят брюхо || 2. «ветка дерева с качающимися ветвями»: жерди кладут ветки на землю || 3. «поросль»: грушу обломало. кладут ветки снизу || 4. «ива для плетения»: как тоньше ветка | целиком плетут корзину | а так переплетут || когда плетёшь, каждую ветку надо брать покороче || ср. картотеку LKŽ. d. В обширном записанном материале немало старых слов, расширяющих известные до сих пор ареалы их распространения или их значений, например: apriėsti, -čia, -tė «накидывать»: накинули основу для тканья: || ср. LKŽ 11 563. aslà (2) «под печью»: в печи с лижбой вынимают хлеб из зольника || ср. LKŽ 1 327. bližgėti, -a, -ėjo «блестеть»: блестят крупные листья и сохнут || утка блестит, как латунь || ср. LKŽ 1 938. branktėlis (2) «деревянная пуговица»: все застёгнуто деревянными пуговицами || ср. LKŽ 1 1003. galin|iuotis, -iuojasi, -iāvosi «бороться»: дети к вечеру борются || с утра, как начали бороться | так до вечера и боролись || ср. LKŽ 3 69. ingiryḱštis (1) «радуга»: радуга, словно дождь прошёл || ср. LKŽ 4 111. juostelėt|as, -a (1) «полосатый»: хорошо ткать не умела | а вот это полосатое уже соткала || ср. LKŽ 4 426. kultuvė (3ᵇ) «мялка для головок льна»: головки льна мнут мялкой || ср. LKŽ 6 859—860. kušļas, -ā (4) «с оперёнными ногами»: у курицы ноги обросли перьями, ходит || ср. LKŽ 6 994. laṅkena (1) «изогнутая кора скребка»: изогнутой корой скребли с дерева || ср. LKŽ 7 128, 342. menčia (4) «точильный брусок с деревянной ручкой»: точила все галустувы из камня | а менча — из дерева | сколько её ни заливай той водой | что используют для точила || ср. LKŽ 8 7. mergystė (2) «внучка»: мне помогает внучка | ей уже четырнадцать лет || ср. LKŽ 8 31. milin|is, -ė (2) «шерстяной»: моей дочери не нужны шерстяные юбки | а маме получше нет || ср. LKŽ 8 192. pākuralas (3ᵃᵇ) «растопка»: щепки для растопки || ср. LKŽ 9 218. pasidraibst|yti, -o, -ė ‘беспокоиться, вертеть’: pōru: ōdzinu mat’au | pazdraipsti. gulēj || ōdzina pazdraipsto: pazdraipsto: ir nusramina || ср. LKŽ 2 626. pupojys (3ᵇ) ‘вахта трёхлистная’: pupo:jai nōg apecito: || ср. LKŽ 10 941. rūklš (4) ‘труха’: ru:klis kap pre’ bit’ū eini || ānas iš puvės’o: verbōs mēdz’ago:s || ср. LKŽ 11 928. spjāudulas (3ᵃ) ‘плевок; похожая на пену слюна на траве’: spjaudulai in žo:lēs būna | gal ti gēguže:s prisipjaudo: || ср. LKŽ 13 460. stov|ėti, -i, -ėjo ‘жить’: ti sto:vėjom | o: c’a pastātēm pir’k’u: || ср. LKŽ 13 903. straublė (4) ‘радуга’: straublė vōndeni: trauk’a | būs li:taūs || straublė gelto-na mē:lina žal’ā || ср. LKŽ 13 940; LKA 1 182, ž. 105. šekai (4) ‘осоки (вероятно)’: še:kai — būna žo:lēs | arkļ’am pjōvēm | laidz’a stōras kasās | bāloj kupsc’ukais āuga || ср. LKŽ 14 615. 121 šėrkšnas (2) ‘твёрдая корка снега’: šárkšnas in sniego: | možna eic’ | šárkšnas lai-ko: || ср. LKŽ 14 655. vyzdėti, vėima, vyzdėjo ‘искать’: kap paduódzi válgi:c’ | ánas vis mė:šos kur pre kaulúko: vėima || ánas netúri kantrībė:s vėima | pavėima ir mėta || pavi:zďėk mán’ šáukštu: aš nerandu || pasvi:zďėk sà skri:nėlej ir atrasi || ср. картотеку LKŽ. e. Хотя местные литовцы малограмотны и почти не читают газет, по телевизору и от своих детей, приезжающих помогать им по выходным, они слышат наш литературный язык и испытывают некоторое его влияние. Разумеется, оно невелико и проявляется главным образом на наиболее восприимчивом уровне — в лексике. Так, наряду с привычными giesminýkas, balnyčia, cierply-vastis, grabeniai, paūtas, kavõlis, lopinýs, mẽdžias, nedėlia, pilvas (vėdarūkas), pristupas, ãlyčia, altõjus и др., здесь уже довольно часто можно услышать и dainúotojas (: dainúoto:jus vėžė: vi.l’n’au), ligóninė (: ligóninèn vo:l’ójau dẽšimt dzienų), kantrýbė (: reik’a daug kantrībė:s káp jūma rasakinej), šepetėčiai (: šápecais linùs šukúojam), kiaũšis (: vãmo:s cig gẽr’a k’úušus || vištu: k’aušai balci | bit’ú raũkon priso:dzìnta k’aušų), kalvýs (: kal’vīs neko:kis | pajūodi. | piktas), skarėlė (: san’au lo:pin’ai | o: dar skarėlė:s), miškas (: preg dzievėniškiem miškelis), savaitė (: saváiti: prasvol’ójau namušà), skranãdžius (san’au pilvas | vė:darūkas | o: dar skranãdž’um vadzinam), priepuolýs (: mán’ nøg išgu:sc’ú: pa:pru:l’ai paždãrė:), kãimas (: šal’čin’ai — mažas kãimas), tinginýs (: visa anà daro: | ánas cinginýs) и др. Эти и многие другие слова Шальтининкской говорки, недавно пополнившие сокровищницу нашего языка, — лишь малая капля в море слов литовского языка. Однако, возвращённое к новой жизни, это слово представляет собой ценное и важное его достояние. Оно показывает, насколько актуально и в наши дни тщательно исследовать ещё живые периферийные говоры, в которых до сих пор скрыты не записанные исследователями языка литовские слова — лучшие свидетели жизнеспособности народа, способные очень скоро кануть в забвение. LITERATŪRA Būga RR — Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958. T. 1; V., 1959. T. 2. Gauč., Vidug. — Г а у ч а с П., В и д у г и р и с А. Этнолингвистическая ситуация литовско-белорусского пограничья с конца XVIII по начало XX в. // Geografija. V., 1983. T. 19. Kviklys — Kviklys B.ūsų Lietuva. V., 1989. T. 1. Lipsk., Vidug. — Lipskienė J., Vidugiris A. Dieveniškių tarmė // Lietuvių kalbos gramatinė sandara. V., 1967. LKA — Lietuvių kalbos atlasas. V., 1977. T. 1. LKG — Lietuvių kalbos gramatika. V., 1965. T. 1. LKŽ — Lietuvių kalbos žodynas. V., 1968. T. 1; V., 1969. T. 2; V., 1956. T. 3; V., 1957. T. 4; V., 1959. T. 5; V., 1962. T. 6; V., 1966. T. 7; V., 1970. T. 8; V., 1973. T. 9; V., 1976. T. 10; V., 1978. T. 11; V., 1981. T. 12; V., 1984. T. 13; V., 1986. T. 14 ir jo kartoteka. Zink. — Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966. СБГ — Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Мінск, 1980. Т. 2. ЭСБМ — Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1985. Т. 3. 122 ЛЕКСИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЛИТОВСКОГО ГОВОРА ДЕРЕВНИ ШАЛЬТЯНЯЙ Резюме Периферийный литовский говор деревни Шальтяняй Девянишкского языкового ареала (Шальчинский р-н) является не официально-административным языком, а языком домашнего общения. В зависимости от языка собеседника носитель данного говора свободно переходит с литовского говора на белорусский, и наоборот. Таким образом, в деревне наблюдаем полный односторонний литовско-белорусский билингвизм. При обращении местных литовцев в официальные учреждения они воспринимают русскую речь, но отвечают по-белорусски. Языком костела для них является польский. Тем не менее, влияние русского и польского языков на структуру литовского говора незначительно. Исследуемый литовский говор является малоизученным богатым резерватом литовской архаичной лексики и зоной вторичных лексических и семантических явлений, возникших вследствие адстрата. В самом начале совместного сосуществования литовского и белорусского говоров литовский говор по существу являлся ощутимо дающим, о чем свидетельствует обилие литуанизмов, употребляемых носителями местного белорусского говора, напр., брунду́ль ‘зерно ореха’, гунглі ‘куски гною, присохшие к бокам коровы’, крумлі ‘суставы пальца’, палёукі ‘горловое заболевание поросят’, менці ‘брусок для косы с деревянной ручкой’, пунду́к ‘головастик’, сласны ‘мышеловка’, сімоўр ‘ресница хвоста’, вінкины ‘поперечины саней’ и др. С течением времени при постоянном ассимилятивном влиянии местного белорусского говора литовский говор стал по существу берущим, почти лишился своего оборонительного барьера, вследствие чего в его систему свободно стали проникать элементы белорусского говора, непосредственно разрушающие самобытность языковой структуры последнего. К числу таких элементов следует отнести конструкции: dārom to:li ne tēp (ср. белор. робім далёка не так), so:pēj gālvū: gerei (ср. белор. добра балела галава), dzī:rba pa-svōjemu (ср. белор. па-сваёму робім), kas man’ dachōdzic’ (ср. белор. што мне даходзіць) и др. Несмотря на сложную ситуацию данного языкового ареала, исследуемый литовский говор в своей основе является чисто литовским, образным, живым, богатым. Из 2000 слов и словоформ, записанных нами во время экспедиции 1990 г., 74% составляют чисто литовские слова, 18,5% – относятся к заимствованиям (в основном из белорусского), 7,5% являются кальками (также белорусского происхождения). В связи с этим мы предполагаем, что приведенные проценты иллюстрируют приблизительное состояние всей лексики исследуемого литовского говора. Богатые микротопонимы говора – стержневой элемент древней литовской территории и речи – все литовские, напр., bažiūc’avietē: | dzivūlēs: | gērvīškis | kraščinis | laikas | kūdra | lapēl’u: kalnas | margelkai | pulkinō: kalnas | sēdzimo:s | sintakis | varučiskis и др. Важно также отметить, что данные микротопонимы местное белорусское население употребляет в почти литовской форме (лишь у некоторых из них славянизированы окончания). Обращает на себя внимание пласт архаичной лексики говора, до сих пор не зафиксированного как в других литовских говорах, так и в древних письменных памятниках литовского языка, напр., vōkis ‘немец’, vōkē: ‘немка’, kušlēcina ‘кто мохноногий’, pietūniškis ‘обеденный’, priešē: ‘передняя часть’, pundzi:là ‘головастик’, rūšcis ‘орех’, sū.lscic ‘сок; рассол’, ti:simas ‘нарыв’ и мн. др. Впервые в литовском языке зафиксированы и аблативные сложные наречия, первым компонентом которых служит местоименное местоимение, лишенное своего местоименного значения, напр., ko:k’iojdzien~kokiojdzien ‘когда’, tūojdzien~tōjdien ‘тогда’, tūojkart~tōkart ‘тогда’. Данные формы безусловно являются исключительно редкими рудиментными остатками – своеобразными заменителями исчезнувших местоименных форм говора. 123 В лексике говора наличествуют также редкие слова — узкие регионализмы, до сих пор известные лишь по древним письменным памятникам, напр., krāke ‘квакать’, raižikas ‘рубец (на рогах коровы)’, smilginė ‘висок’ и др. Некоторые имеющиеся в говоре лексемы здесь употребляются в новых, до сих пор неизвестных значениях, напр., bakanelis ‘сальник’, gūdas ‘обелорусевший местный литовец, не умеющий разговаривать по-литовски’, jauniklis ‘новолуние’, jauniklis ‘жених’, ladzinis ‘блестящий’, lieč ‘отдавать (молоко) в приемный пункт’, limpūš ‘приветливый, ласковый’, palaukė ‘ангина’, pakartuvai ‘жердяной потолок клети’, perečis ‘вылупляться’, pirštas ‘ветвь нитки’, pul’ūkas ‘птенчик’, supi:klà ‘зыбун’, šnipc ‘рокотать; урчать’, vōžčis ‘отделаться’, žagaras ‘пруток для вдеваия нитки в бедро; пруток для чистки кишек; ветвь чернотала; побег; корневой отросток’ и др. Некоторые имеющиеся в говоре древние лексемы уточняют и расширяют ареалы своего употребления, напр., aslà ‘под (дно) печи’, brunktelis ‘деревянная пуговица’, ingiri:kščis ‘лабазник’, kūšlas ‘мохноногий’, milinis ‘шерстяной’, pazdraipseic ‘покидаться (о змее)’, šė:kai ‘осока’, šarkšnas ‘наст’, vizdėc ‘искать’ и др. Приведенные и другие обнаруженные и исследуемые нами в статье слова, влившись в фонд литовского языка, и тем самым воскреснув для дальнейшей жизни, представляют собой неисчерпаемое богатство разговорного языка. Они являются вызовом времени, и доказывают необходимость постоянного фиксирования и сбора сокровищ периферийных говоров и тщательного их исследования. При отсутствии должного внимания к подобным своевременным исследованиям можно безвозвратно потерять многое, еще никем не зафиксированные, ценные устные богатства родного языка.