Izoliuotų lietuvių šnektų vertiniai etninėse Lietuvos žemėse Baltarusijoje

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVII (1997) LEKSIKOGRAFIJOS IR LEKSIKOLOGIJOS PROBLEMOS Elena GRINAVECKIENĖ КАЛЬКИ ИЗ ИЗОЛИРОВАННЫХ ЛИТОВСКИХ ГОВОРОВ В ЭТНИЧЕСКИХ ЛИТОВСКИХ ЗЕМЛЯХ БЕЛАРУСИ Изолированные литовские говоры этнических литовских земель в Беларуси — Лазуны (Вижский р-н, Гродненская обл.), Родунь (Вороновский р-н, Гродненская обл.), Рамашконы (Вороновский р-н, Гродненская обл.), Апсас (Видзский р-н, Витебская обл.) и др. — на протяжении почти ста последних лет, в условиях окружения белорусскими говорами, под влиянием уклада жизни Беларуси, ее хозяйства, быта, системы производственных отношений и политики государственной власти постоянно претерпевают сложные структурные изменения. Данные исследований этих говоров, проводимых нами на протяжении примерно последних сорока лет, показывают, что они сравнительно хорошо сохранили (или сохраняли) основные черты своей языковой системы и, противостоя воздействию негативных сил белорусских говоров, оказывающих на них влияние, удержали даже самые архаичные исконные элементы своей языковой выразительности (особенно древние морфологические формы — старые местные падежи, реликты атематических глаголов, а также старую литовскую лексику и др.), от которых в других наших говорах в Литве остались лишь крохи или они уже полностью утрачены. С другой стороны, на протяжении всего периода контактов с белорусскими говорами (особенно в его начале) они были надежным источником как многих заимствований для белорусских говоров, так и кальк из литовского языка. Например, особого внимания заслуживают такие кальки, как пятухи (пятушки) спяваюць СБГ IV 225 (о потрескавшихся ногах пастухов), несомненным источником которых является литовское gaidžiai (gaidėliai) gieda «т. е.» LKŽ III 18, 288; LKK XXX 155; LTT 1994: 63. То, что это белорусское выражение действительно является литуанизмом, хорошо видно по тому, что здесь употребляется не существительное пе́вень ‘петух’, распространенное далеко не во всех белорусских говорах, а русское петух. Следовательно, белорусские говоры переняли это выражение из литовского еще тогда, когда слова пе́вень у них здесь еще не было, когда ассимиляция литовских говоров в них только формировалась и когда ассимилируемые литовцы сумели перевести это литовское выражение лишь на русский язык. Утрачивая или утрачивая постепенно постоянную живую связь с другими литовскими говорами и нашим литературным языком, и особенно не имея литовских школ, с трудом получая литовскую печать, но оставаясь жизнеспособным организмом, долго сохраняющимся в памяти людей, они и дальше выражают (или выражали) между собой образ мышления и быта людей своего времени литовскими средствами, однако почти каждый день понемногу теряют способность развиваться дальше в соответствии с законами развития, свойственными родному языку, и все время отдаляются от него. Кроме того, литовцы из изолированных литовских говоров, говоря по-литовски только между собой, официально безоговорочно подвергаются воздействию и ограничиваются влиянием всего арсенала средств белорусского языка и его культуры, а также 185 вынуждены положительно и благосклонно на все это реагировать. Постепенно они начинают привыкать к такому влиянию, со временем становятся некритичными к нему, более открытыми и восприимчивыми, даже начинают считать своими характерные средства выражения белорусского языка (особенно те, которых нет в родном языке), отождествлять их со своими и сравнительно легко вставлять в свою речь, даже не чувствуя, что это в корне противоречит духу и природе литовского языка, что это чуждые и губительные для него образования. Так вызванная сначала искусственно белорусизация исследуемых нами говоров со временем, при отсутствии каких-либо средств защиты для сохранения их чистоты и вследствие этого ослабления и угасания чувства родного языка, становится вполне естественным, привычным явлением стихийной ассимиляции, не вызывающим у говорящего никаких сомнений в том, что оно чуждо и вредно. По сравнению с другими литовскими говорами в них распространяется множество лексических и грамматических славянизмов, их словообразование и фонетика приближаются к белорусским. Как нигде более в Литве, здесь, например, в Rod., Ram., Lz., Aps. употребляются такие белорусские заимствования, особенно термины, как alašėika (ср. бел. галашэйка) ‘голошейка’, apiėnkos (ср. бел. апянькі) ‘опята, такие грибы’, asnavà (ср. бел. аснава) ‘основа’, ašùškas (ср. бел. ашуўшак < асуўшак) ‘корка хлебной буханки, сухая корка’, atbiránkos (ср. бел. адбіра́нкі) ‘отборные’ [полотна], badì’ai (ср. бел. бадылле) ‘остатки стеблей’, bahūnas (ср. бел. багу́н) ‘багульник’, ceglà (ср. бел. цэгла) ‘кирпич’, cūgl’ai (ср. бел. цўглі) ‘удила’, kmarà (ср. бел. хмара) ‘облако’, mušėstas (ср. бел. мышчасты) ‘серый’, pìlas (ср. бел. пыл) ‘пыль’, plìtkas (ср. бел. плыткі) ‘плоский’, skurōtas (ср. бел. скурат) ‘летучая мышь’, zarānička (ср. бел. зара́нічка) ‘утренняя звезда’, žižà (ср. бел. жыжа) ‘жижица’, žūika (ср. бел. жуйка) ‘жвачка’ и др., а также синтаксические конструкции, например: ožkà mažāsnė ožio; káuka mažāsnė vārnos (ср. бел. каза́ меньша казла́), rāpsas išvālo laukùs pog svirìepu· (ср. бел. рапс расчыща́юць паля́ ад свірэпы), vaikai sniegùs láidžia viėnas vienám (ср. бел. дзе́ці кідаюць сне́жкі адзі́н аднаму), dárbas tamè, kad uždárbuic’ (ср. бел. работа ў тым, чтоб заработать) и др. Это достаточно легко распознаваемые чужеродные языковые наслоения. Однако здесь сравнительно широко употребляются и такие белорусизмы, которые с первого взгляда кажутся совершенно безобидными словами и выражениями и славянское происхождение которых доказать довольно сложно и непросто. Так, в этих литовских говорах вместо обычных литовских выражений короткая (длинная) ночь (день) по примеру соседних белорусских говоров появляются маленький (большой) день (ночь) Lz., Rod., Aps. (ср. бел. ноч ле́там малая; зімой вялікая ноч), например, pie Jōno pacì dzidz’áus’a dzienà, pacì mažáus’a nakcìs Lz., Rod., вместо холодная (слабая) зима — крепкая (маленькая) зима Lz., Rod. (ср. бел. крэпкая (малая) зіма). Вместо курица садится на яйца; птица садится на дерево; бородавка выступила на руке; мы живем в самой низине; моль уселась на одежду по той же причине здесь говорят курица сидит на яйцах; птица сидит на дереве; мы сидим в самой низине; бородавка сидит на лице; моль сидит на одежде Lz., Rod., Ram. (ср. бел. ку́па сядзіць на яйцах; у падпе́чку даўне́й куры сядзе́лі; мы сядзі́м на ху́тары; баро́даўка сядзі́ць на барадзе́; мо́лі се́лі на адзе́жу), вместо головастики (головни) — ковшики Aps., Ram. (ср. бел. пало́йнікі || апало́нікі ў лужах), вместо вязание — связывание Rod., Ram., Lz. (ср. бел. вяза́нне), вместо желудок (рубец) 186 neviškina (nėmala) – vedarūkas nevišina Lz., Rod. (ср. бел. жалудак не варыць), вместо apiėnkos im plóno kóto – apiėnkos im plonós kojáites Lz., Rod. (ср. бел. апенкі на тонкай ножке), вместо dudenai (niūkiau, ūtarinau) ir suspáin’ojau – dudenai (niūkiau, ūtarinau) ir suspánc’ojau Aps., Rod., Lz. (ср. бел. гутарыла і спыталася), вместо jū pavadžino Jonù – jū pravadžino Jonù Rod., Lz. (ср. бел. яго празвалі Янам), вместо nusnėrė plaukai – išlýndo plaukai Lz., Rod. (ср. бел. вылезлі валасы), вместо mūs ápvogẹ – mūs arгỳnko Lz., Rod. (ср. бел. нас абабралі) и т. д. Это всё кальки из соседних белорусских говоров, возникшие при наиболее благоприятных для этого условиях. Прежде всего, будучи слепо переведёнными на литовский язык белорусскими словами, они искусственно придают соответствующему литовскому слову значение, характерное для белорусского языка, которое до этого было неизвестно литовскому языку и фактически совершенно ему не требовалось. Таким образом, на первый взгляд, они как будто безвозмездно расширяют значения некоторых литовских слов. Однако придаваемое слову значение навязывается ему извне, отнимая его у соответствующего литовского слова, которое на самом деле не является семантическим соответствием белорусского слова. Так литовское слово, не имеющее собственного белорусского смыслового эквивалента, в этих говорах изолируется, вытесняется из употребления и со временем полностью забывается, исчезает. А это уже очень опасно не только для изолированных говоров, но и для всего литовского языка. В результате лексика этих говоров становится скуднее, их семантика расшатывается и разрушается, всему литовскому языку наносится серьёзный вред: его уродуют, лишают национального своеобразия, развивается одностороннее двуязычие. Это хорошо видно, например, хотя бы по таким выражениям. Так, вместо mán gyvenime nesisėkė Lz., Rod., Ram., Aps. говорят mán gyvenime nesivedė (ср. бел. мне невелося). Слову nesivedė здесь искусственно придаётся значение литовского слова sėkėsi, а само слово sėkėsi, утратив значение, изолируется. Или в предложении mán pildosi sapnai глагол pildosi здесь заменяется глаголом įsidūoti, совершенно не имеющим такого значения в литовском языке (ср. LKŽ II₂ 885): mán insidúoda sapnai (ср. бел. мне удаюцца сны), а вместо buvo garončka «жар» и nenūmušė daktarǎi здесь снова употребляется только būvo garončka ir neapsodžino daktarǎi (ср. бел. не апсадзілі), хотя значение глагола apsodinti «укротить» известно лишь литовским говорам, контактирующим с белорусами (ср. LKŽ III 279), и, несомненно, является и в них калькой с белорусского. В предложении kur tu in daktarų dasistósi – brangù здесь вместо глагола patėkti употреблён глагол дасты́цца, поморфемно переведённый с белорусского, — dasistósi (ср. также LKŽ XIV 876) и т. д. По сравнению с другими белорусизмами этих говоров кальки появились позднее, под влиянием более интенсивного воздействия белорусских говоров; они возникли уже после формирования и распространения одностороннего литовско-белорусского двуязычия. Следовательно, кальки в этих говорах, образовавшиеся в условиях сильного потока ассимиляции литовских говоров, — наиболее чистый продукт окончательно сложившегося, позднего двуязычия. Распознать их довольно трудно прежде всего потому, что, несмотря на чуждое значение, внешне они выглядят по-литовски. Именно это и вызывает некоторые сомнения в том, что их следует считать кальками. Однако такие 187 звучание «литовского» слова так или иначе невольно начинает казаться неблагозвучным, не таким, как у других литовских слов, режет слух, и поэтому начинают искать причины, которые сделали его таким. Daugelis tiriamosiose šnektose vartojamų vertinių yra susiaurinę lietuvių kalbos leksikos raiškos būdus ir priemones. Štai tokiu būdu išstumiami iš vartosenos kai kurie vaizdingi ir taiklūs lietuviški būdvardžiai. Sakysime, gyvulių, paukščių, drabužių, augalų, daiktų spalvoms nusakyti šių šnektų lietuviai jau neturi lietuvių kalbai ir jos tarmėms plačiai žinomų būdvardžių, kaip šìrmas, -à ‘baltas su maišytais tamsiais plaukais’ (apie arklius), šėmas, -à ‘šviesiai, tamsiai ar melsvai pilkas’ (apie karves), raìbas (apie paukščius), juodmárgis (apie karves, šunis), žalmaìgis (apie karves), raìnas (apie kates), pìlkas (apie paukščius, daiktus), dryžuotas (apie paklodę, bulvę, buroka), kanapėtas, rauplėtas (apie veidą), supelėjęs (apie duoną) ir kt. ir vietoj jų vartoja šiam reikalui dažniausiai dvi spalvas žìlas (kai spalva tamsesnė, lygesnė) ir márgas (kai spalva šviesesnė, dėmėtesnė), pvz., žìlas (márgas) arklys, kumelys, tėlias, veršis, šuo, gaidys, katinas; žìla (márga) karvė, kumelė, kalė, višta, katė; žìlas vilkas, mó lis, vánagas, karvelis, karklas, šienas, širšių lizdas, žvirblýs; žìla varna, kielė, žąsis, duona (supelėjusi), žìli batai, marškiniai; žìlos samanos; žilìckas katinas, žilavóta strolìà ‘strazdas’, márgas veidas (burokas), margà paklodė, bùlvė, márgickas telìukas. Ir taip yra tik todėl, kad pramaišiui su jais gyvenantys baltarusiai bemaž dvi šiam reikalui skirtas spalvas ir patys turi. Tai jų сівы і рабу́, pvz., сівы (рабу́) конь (вол, кнур, жэрабе́ц, пе́вень, кот, саба́ка), сіва́я (раба́я) кабыла (каро́ўка, ку́ра, сві́ня, ко́тка), сівы воўк (ка́ршун, галу́б, во́ран, мох, хлеб), сіва́ варо́на (плі́ска, глі́на, гусь), сівыя ту́флі (ма́йткі), рабу́ твар (бура́к), раба́я пасці́лка (бу́льба, плаце́начка) ir kt. Taigi ir šių vietų lietuviai, senąsias savo lietuviškas spalvas amžiams iš atminties išdildę, naujai pasisavino vien neabejotinus vertinius iš baltarusių сівы ir рабу́ – žìlas ir márgas. Juodmárgiam veršiui ar juodmárgei karvei pavadinti šalia jų dar kartais pasitaiko išlikusi senoji lietuviška jo spalva kéršas (keršùlis), pasiskolintas iš tų lietuvių net ir pačių baltarusių (plg. jų кяру́па каро́ва, каршнава́ты вол – СБГ II 597). Juodmárgė karvė ir juodmárgis šuo dar kartais čia vadinamas kitu vertiniu iš baltarusių, pvz., juodai balta karvė, juodai baltas šuo (plg. br. чо́рна з бе́лым каро́ўка, чо́ра-бе́лы саба́ка), o žalmaìgė karvė – retsykiais ir vertiniu raudónai balta karvė (plg. br. красна́ з бе́лым каро́ўка)¹. Gry­nai baltarusių šnektų įtakos dėka šiose šnektose vartojamas apibendrinantis br. мыць vertinys praùsti(s) vietoje iš čia išstumtų lietuvių kalbai įprastų mazgóti(s), pláuti(s), trìnkti(s), skalbti(s) veiksmažodžių, pvz., sesuvà praùs’a kasàs (gálvu, rankàs, púodu, rūbùs); pirm’au išpraus’a k’aùlės pílvù (plg. br. се́ня ху́сты мыла; мыць го́лаву, ру́кі ir kt.). Поскольку живущие вперемешку с литовцами этих мест белорусы нашу 1 Аналогичные кальки со славянских языков, до сих пор никем не распознанные, совершенно напрасно встречаются и теперь даже в нашей литературной норме, например: «Он похож на мохнатого буро-белого (= žalmarģį) оленя... LA 1996. 188 ладонь и внутреннюю сторону ладони называют только одним словом дало́нь (ср. бел. сала на далонь таўшчынёй; далонь звярбіць – грошьы буду лічыць – СБГ II 18), поэтому и в тех литовских говорах ладонь обозначается только калькой с белорусского далонь — ладонь, например, lašin'ai per dėlnu. Rod., Ram., Lz. Поскольку в тех белорусских говорах наши задняя часть стопы и пятка обозначаются одним и тем же словом пятка, то и заднюю часть стопы и пятку литовцы здесь, как и белорусы, называют одним словом пятка, например, sukienką «платье» до пятки (ср. бел. сукенка да пяткі). И, с нашей точки зрения, такое предложение, сказанное по-литовски, звучит необычно, странно, ненормально, безжизненно, тогда как носителям этих говоров, уже мыслящим преимущественно по-белорусски, оно кажется вполне хорошим и правильным, и они даже не осознают, что из лексики этих говоров навсегда вытесняются хорошие литовские слова ладонь и пятка. То же можно сказать и об отождествлении здесь глаголов кусаться и жевать и наречий густо и часто. Поскольку в тех белорусских говорах глаголы кусаться и жевать выражаются только одним словом кусацца, а наречия густо и часто — только словом густа́, то и литовцы этих говоров, говоря по-литовски, там, где обязательно требуются кусаться и густо, под влиянием мышления по-белорусски по образцу белорусских говоров во всех случаях употребляют только жуют и часто, например, вместо телята жуют жадно или на лугу густо сено они говорят только телята жуют, на лугу часто сено (ср. бел. г’ілі кусаюцца; у лузе густа сена). И такими и подобными выражениями вновь сильно наносится ущерб живости, точности, меткости слов и красоте литовских предложений — в этих случаях говоры явно утрачивают глагол кусаться и наречие густо. Их значения, как и значения других слов, присваивают себе слепые кальки из белорусского языка. Так литовский язык здесь засоряется, беднеет, под угрозу ставится его жизнеспособность. В этих говорах есть кальки с белорусского языка, у которых каждая морфема полностью зависит от соответствующей белорусской морфемы и представляет собой точнейший снимок ее содержания, выраженный литовскими (нередко уже и белорусскими) словообразовательными средствами. Среди них много приставочных глаголов с сугубо белорусским лексическим значением. Для создания такого значения у этих глаголов в литовской оболочке использованы приставки, необходимые белорусскому языку — обычно белорусские или совпадающие с белорусскими литовские (есть мнение, что именно они обусловливают возникновение белорусского значения в слове и являются самым существенным признаком значения белорусской кальки), а также различные суффиксы (например, уменьшительные и другие, появившиеся под влиянием белорусского языка), чаще всего литовские. Например, razaugdinėti «прорастать», например, búl’bos razaugdinėja (ср. бел. бульба разрастаецца), razvesdinėti «разбавлять», например, tėl’u pienu· raik’a vúnden’u razvezdzinėc’ (ср. бел. трэба вадой развясці), razsiklodinėti «расстилаться», например, žolė rasiklodzinėja prag žamės (ср. бел. траўка расцілаіцца па зямлё), pririšdinėti «привязывать», например, рыбывяздзінеја beržal’ais stógu· in lotàs (ср. бел. прывязваюць страху), atmušdinėti «откалывать», например, sk’l’utù pirmucinės skiedras atmuždžinėja (ср. бел. склюгам шчэпкі адбіваюць), išpaisindinėti «прополивать», например, miežūs išpaisindzinėja (ср. бел. ячмень выпойсывают) и т. д. Такие непривычные для нашего глаза (и уха) глаголы не вызывают подозрения относительно их 189 принадлежности к калькам. По нашему мнению, они несомненны, очевидны, подлинны и показывают, что под влиянием белорусского языка из литовской морфологии несколько легче всего поддаются изменениям приставки, медленнее — суффиксы, а медленнее всего и неохотнее — корень, который некоторое время может оставаться совсем неизменным. В этих говорах есть кальки, которые с точки зрения литовского языка кажутся едва ли подходящими для обозначения нужной ситуации; под сильным влиянием белорусского языка они полностью вытеснили литовские средства выражения и заняли их место. Иногда такие кальки создают двусмысленную или совершенно неясную мысль и производят впечатление, будто говорящий по-литовски человек, употребляющий их, на самом деле не знает литовского языка. Например: varpėlė lėja «наливается» gru·dukūs Rod. (ср. бел. жыта налівая); žvirbl’ai kala «клюют, долбят» gru·del’ūs Rod. (ср. бел. вераб’і клююць зёрашкі); miltai minkštai «мелко» sumálta Rod. (ср. бел. мука мя́хка сме́лена); mán sópa po šaukštel’ù «под ложечкой» Lz., Rod., Ram. (ср. бел. мне баліць пад лыжачкай), jai margumà «пятнистость, конопушистость» in véido Lz., Rod. (ср. бел. ёй рабаццё на твары); miegmù daug nór’u Rod. (ср. бел. сплю ве́ле хачу) и мн. др. Эти кальки, по нашему мнению, легче всего распознать из-за того, что они сильно отклоняются от способов выражения, характерных для литовского языка. Литовские слова и выражения, передающие переведенную белорусскую мысль, в этих говорах иногда можно квалифицировать как не вполне обычные для литовского языка, но все же достаточно литовские. Так, белорусские ńicki (но́гі, во́чы, нос), высо́кі (но́гі) в этих литовских говорах переводятся не правильными литовскими словами trumpas (trumpós kójos, trumpós ‘trumparegės’ ákys) или kum̃pas (kum̃pà nôsis, snãpas), ilgas (ilgós kójos, ilgós ‘toliažiūrės’ ákys), а кальками — žemas (áukštas): žẽmos, áukštos kójos, žẽmos ákys, žẽma nôsis, žẽmas dz’ùbas2. Несомненными кальками являются и другие слова, употребленные в этих говорах в нелитовских значениях. Например, глагол nugrū́ti известен в Rod., Lz., Ram. в двух нехарактерных для литовского языка значениях — «измениться», например, kap šẽnsta šeškùs, nugrūna (ср. бел. спада́я) цвет, и «отпасть», например, šãsas kap užgīs, nugrūš (ср. бел. адпада́ець). Совершенно сходным образом здесь в чужом значении употребляется и множество других частей речи, особенно самая подвижная часть речи — глаголы. Например, išaugti «вырастить», išaugo gerai dúona Lz. (ср. бел. вы́рас до́бра хле́б), apstóti «обступить, поразить», например, niežai apstój vaikùs (ср. бел. капо́ста апсту́піла), badýti «колоть», например, k’àulb· bado kaklàn (ср. бел. ко́ляць кабана́), prisidairýti «посмотреть», например, mergìna pryglùdairìb ‘красивая (ср. бел. дзеўка прыгляда́цца харо́ша), padengti «покрыть, оплодотворить», например, kumėlė padenkta (ср. бел. кабы́ла пакры́та), uždengti «закрыть», например, mokì·klà uždenkta (ср. бел. школа закры́та), įsidúoti «получиться», например, mán dúona neinsiđau (ср. бел. мне хлеб не удаўся), prisidúoti «мерещиться», например, tì prizdúoda (ср. бел. там ве́льмі страшна – прыдае́цца), prisierdýti «умещаться», например, galvón nepriserdo, kap mušć šėnu (ср. бел. мне ў го́лаву не прыходзіцця, каб біцъ ста́рага), nueiti «исчезнуть», 2 Употребление слова žemažiūris, -ė также оправданно лишь как славянская калька (ср. бел. ён ні́скі на во́чы, яro ні́скі зро́к). 190 например, māno sveikatà nuvėj (ср. бел. маё здароўе ўшло), razsieiti ‘разойтись’, например, bijo, kab siena nerasivėtu (ср. бел. расхадзілася сцяна), prigniaužti ‘прижать’, например, kap pirštu prign’āuž’u, sópa (ср. бел. каб прыцісну, баліць), įleisti ‘положить в рот’, например, nastrūosa inláidži cukierku, tai gerai (ср. бел. у рот пускаць цукерку), išsielti ‘высыпать’, например, išsilėjo galvā – vienū šāšū (ср. бел. вылілася галава – адні стрўпы), lišti ‘подходить’, например, kas man landa, aš válgau (ср. бел. я ем што мне лезя), pérsimainyti ‘превратиться’, например, samtūkai ‘головастики’ pérsmainys un žēbu· (ср. бел. паляўнікі пераменяюць на жаб), pamėsti ‘перестать, бросить’, например, pàmetem pōterus kalbēc (ср. бел. пакідалі пацеры гаварыць), atsimušdinėti ‘отрыгиваться’, например, man acimużdžinėja kilbasā (ср. бел. мне адбіваецца кілбаса), primušdinėti ‘прибивать’, например, klūono duràs prymuždžinėja (ср. бел. дзверы прыбіваюцца), sumušdinėti ‘сбивать’, например, klūono āpasu· sumuždžinėja ir kūlia (ср. бел. збіваюць сярэдзіну умнаў), sunėšti ‘вынести’, например, negal’ū sunės’c’ to kvāpuļ’o (ср. бел. не зне́су гэтых пахаў), prispūsti ‘надуться’, например, ānas tokis pryspūti (ср. бел. ён надзьмуўшысь), žusplešdyti ‘трудиться’, например, béržo rāguitēs žusplēsdo (ср. бел. бярозавыя санкі задираюцца), razsiskirdinėti ‘расходиться’, например, c’anai siena rasiskirdžinėja (ср. бел. сцяна разлучаецца), įsispirdyti ‘опираться’, например, insispirdo šaudūosna kuolālis (ср. бел. калёчек упіраецца), išspirti ‘набухнуть; например, kárvės tešmuvà išpirtas (ср. бел. вымя выперта), dastóti ‘получить’, например, pęnsijų· džidelbr· dastós (ср. бел. даста́нець пэнсію), svilinti ‘жечь’, например, mán svilina po pus’au (ср. бел. мне паліць у сярэдзіне), pravarinėti ‘изгонять, рассеивать’, например, móka kvarābu· ‘болезнь’ pravarinėc (ср. бел. уме́я хваро́бу прагнаць), išvažiuoti ‘вывернуться’, например, kuōlas išvažāu (ср. бел. кол выехаў), verštis ‘поворачиваться’, например, viiko kaklas nėšverc’a – vieno káulo (ср. бел. шыя воўка не варочаецца), suvesdinėti ‘разозлить’, например, ānas mus suvezdzinėj (ср. бел. ён нас звёў), vėstis ‘удаваться’, например, mūm nėšvedė k’aulè·s (ср. бел. нам не вяльсь свіні), išvisti ‘родиться’, например, kumelis cik išvīrto ir stojos (ср. бел. жарабёк вываліўся і стаў), užvyti ‘занести снегом’, например, žuvita kel’ai (ср. бел. забеены дарогі), а также наречие pravės’au ‘прохладнее’, например, tėsta gūli pravės’au (ср. бел. ляжыць прахладней) и др. Однако замечено, что для выражения нужной мысли носители этих говоров старшего поколения иногда говорят по-разному — как и прежде, чисто литовским словом в его собственном значении, так и калькой с белорусского в чужом значении, например, blī’nā prybsvilė· / pryūdegė (ср. бел. блін прыпаліўся), padlágė klójas / stātos an bálk’u (ср. бел. падло́ра стаўіцца на бэлкі), jau ānas žudzīrė· / žūverte kójas (ср. бел. ён завярнуў ногі), luntà su luntù suspirdzinėja / susciūnka (ср. бел. дошка з дошкай спатыкаецца) и т. д. По нашему мнению, это значимый факт, свидетельствующий о том, что употребление кальки с белорусского здесь ещё не стало всеобщим. По нашему мнению, в литовском языке никому не нужных, но для этих литовских говоров уже совершенно необходимых наиболее очевидных калек с белорусского — своих литовских слов с нужными значениями они, к сожалению, почти забыли — здесь великое множество, например, mán gerai gi·vėnasi (= я хорошо живу, ср. бел. мне добра жывецца), mán širdis mušasi (= бьётся, ср. бел. сэрца б'ецца), mán sveikatà nupūole· (= ослабла, ср. бел. 191 zdaróye ūpala), mán nezdúoda válgi·c’ (= не могу есть, ср. бел. mne ne ūdáeicė eści), mán tokìs válgrìmas nepraeina (= не нравится, ср. бел. не праходзіць такая яда) и т. д. В этих говорах есть кальки, белорусское (славянское) происхождение которых может показаться несколько сомнительным. К таким мы склонны отнести существительные drebuliāi и supyklà ‘зыбкое место в болоте’, например, un drabul’ù bál tos sámānos āugo; un drabul’ù stojos. Rod. – LTT 1994: 59 (ср. бел. на траціне белы мох рос; стаў на траціну), l’ùne supi·klà. Aps. (ср. бел. у люне траціна), degmatìs ‘жара’, например, nog degmacìes vaìko ausèl’e susmorčūjiì. (ср. бел. з гарачыны вушкі яго зморшчыліся), žilainė ‘топкое место’, например, tì· tok’à žilainė, niẽkas neáuga. Rod. (ср. бел. там такі сівак, нічто не расце) и др. Считать их кальками, по нашему мнению, позволяют несколько их особенностей. Семантика слова drebuliāi даёт определённые основания считать это слово прямым соответствием бел. траціна, его копией, поскольку drebuliāi, как и бел. траціна, наиболее тесно связаны со значением белорусского глагола траці́ ‘двигать туда и обратно или вверх и вниз’ (ТСБМ V 541–542). Это мнение вполне подтверждается и тем, что слово drebuliāi в этом значении отсутствует в LKŽ II₂ 674. Если внимательнее присмотреться к содержанию слова supyklà, всё же кажется, что и по значению оно ближе к бел. траціна, чем к лит. liūnas, поскольку фактически имеет более широкое значение, чем liūnas. Поскольку supyklà обозначает объект, который, подобно бел. траціна, качается, колеблется под действием внешних сил, тогда как движения объекта, обозначаемого словом liūnas, несколько иные — более плавные и слабые: само болото liūnas покачивается, колышется, накреняется; ср. также liumpynė ‘место, где качается’, liumpėti ‘наклоняться, колыхаться’ (LKŽ VII 611–612). А это, в свою очередь, позволяет предположить, что supyklà могло породить слово траціна. С другой стороны, supyklà следует считать новым словом этих говоров (суффикс -ykla, вообще говоря, нов для литовцев — ср. Skardžius 1943: 601). Кроме того, supyklos в этом значении не зафиксировано в LKŽ XIV 195. Эти признаки слова supyklos, несомненно, не исключают возможности считать его калькой. Отнести к калькам слово dėgmatì ‘сильная жара’, вероятно, прежде всего позволяет довольно необычное словообразование. Поскольку в белорусских говорах почти рядом употребляются два однокоренных существительных го́рач и гарачыня с тем же значением ‘сильная жара’ (см. СБГ I 465, 424), мы полагаем, что непосредственным литовским соответствием слова го́рач могло быть слово degumà с тем же значением (тем более что образования с суффиксом -uma здесь популярны и обозначают не абстрактные, а конкретно проявляющиеся предметные объекты, например, tankumà ‘густая заросль’, tamsumà ‘густая темнота’, tolumà ‘даль’ и др. — Rod., ср. также LKK XXX 137); по образцу белорусского го́рач оно воспринимается здесь в литовском как бессуффиксное слово, а для обозначения гарачыня, по-видимому, был использован второй суффикс -tis, который, подобно первому, обозначает более конкретные объекты, чем суффикс -ynas (ср. LKGr I 290; ср. также употребляемое здесь слово с тем же суффиксом nėkėstis ‘ненависть’). Таким образом, источником слова degmatìs, вероятнее всего, было слово *degumatìs. Считать, как склонен предполагать LKŽ II₂ 367, что dėgmatì происходит от dėgmečio (dėgmetis), по нашему мнению, мешают не только ударение этого слова, но и его семантика. 192 Отнесению к калькам слова žilainė ‘шлыню’, вероятно, прежде всего способствует описание его цвета исключительно на примере белорусских говоров, ср. žilainė — это их cibák. Шлы́нас действительно имеет голубовато-серый цвет, а исследуемые литовцы, в отличие от многих других литовских говоров Литвы, называют этот цвет žila; ср. также литовское pilka vārna, в изолированных литовских говорах žila vārna и белорусское cibák варо́на. Это обстоятельство подкрепляет предположение, что белорусское cibák вполне могло быть причиной появления žilainė. Žilainė, кроме того, до сих пор не было известно литовским говорам, а его суффикс -ainė, в отличие от литовского языка, присоединяется не к существительным (ср. Skardžius 1943: 286–287), а именно так, как и в белорусских говорах, — к прилагательным. Следовательно, упомянутые особенности žilainė, вероятно, не препятствуют отнесению его к калькам. Такие кальки, несомненно, являются наиболее опасными заимствованиями для любого языка, а тем более — для его изолированного говора. Особенно когда их много и их число продолжает расти изо дня в день. Они, пожалуй, в наибольшей степени способствуют вырождению, а то и гибели системы каждого родного языка. Как распознать их, столкнувшись с ними в языке (говоре)? Каковы их основные типичные признаки? В чем заключаются их характеристики и ключ к их идентификации? Как видно из приведенных здесь многочисленных несомненных калек, употребляемых в исследованных нами изолированных литовских говорах Беларуси, эти кальки — слова, искусственно составленные из двух частей и необходимые для этих говоров: первая часть представляет собой литовскую форму, под которой скрыто и в которую облечено белорусское содержание — значение, свойственное белорусскому языку. Такие двойственные слова в этих говорах, будучи вполне реальными и многочисленными, на первый взгляд кажутся совершенно безобидными, почти неотличимыми от других литовских слов, однако, скрывая в себе значение слов, не свойственное литовскому языку и заимствованное из белорусского, они прикидываются своими; из них на поверхность просачивается, даже прорывается губительный заряд, уничтожающий литовский характер слова. Фактически они не выполняют здесь никакой культурной роли, не показывают, чему положительному изолированный литовский говор научился у белорусского языка. Это настоящая глубоко скрытая бомба, начиненная чужим влиянием, постоянный источник белорусизации говоров, прикрытый красотой внешней литовской формы. В действительности сильное и ежедневно возрастающее воздействие этого внутреннего источника настолько мощно, что со временем портит и красивую внешнюю оболочку, превращая ее в нечто малозначительное, невыразительное или даже ничтожное, ср. pamušti ‘убить’ (например, vagiai jų pamušė, ср. бел. набілі), razvírti ‘сварить’ (например, razvírė kopūstai; ср. бел. развары́лась капуста), žėmas nosiūkas ‘кривой клюв’ (например, varno žėmas nosiūkas, ср. бел. у варо́ны nícki носік), po vienai šaliai ‘с одной стороны’ (например, между пальцами шесть — с одной стороны три и с другой три, ср. бел. на адной старане) и т. д. Столь необоснованно раздутое значение слова разрушает верность его формы и содержания родному языку; такое слово превращается в языковой мусор, а загрязненный им изолированный говор, который в нынешних условиях совершенно не упорядочивается и не литуанизируется, становится невспаханной целиной, все ближе с каждым разом подходящей к окончательному исчезновению, к необратимому зарастанию белорусизмами. Каковы основания для распознавания многочисленных несомненных калек, приведенных здесь и употребляемых в изолированных говорах Беларуси, где заключены их характерные 193 особенности и как их выявить — это уже отчасти проясняется. Это почти те же критерии их распознавания, на основании которых мы выявляли литовские кальки в белорусских приграничных говорах (см. Baltistica 1990: 165). Прежде всего важно увидеть и раскрыть то, что органично и присуще значению таких слов, и почувствовать, что привнесено извне. Поэтому для решения этой задачи необходимо особенно хорошо знать родной язык, оценить отношения между значениями его слов как в рамках всего литовского языка, так и в сопоставлении с белорусским языком и его говорами, выявить различия и совпадения значений, подозрительных на белорусизмы, вникнуть во все средства выражения обоих языков, уметь сопоставлять соответствующие оттенки значений слов и определять степень близости этих значений. Следовательно, необходимо очень хорошо знать и тот язык (в данном случае родной), на который воздействует чужой (белорусский), и чужой язык, влияющий на изолированные литовские говоры. Только при сопоставлении систем обоих языков, различных и совпадающих способов выражения, сравнительно успешно выявляются тенденции и пути формирования и возникновения подобных калек. Но это, разумеется, еще не всё. Хотя данные проведенных нами исследований пока, по-видимому, не дают дополнительной информации для характеристики белорусских калек, мы полагаем, что дальнейшее их изучение выявит и раскроет новые и более надежные отличительные признаки. ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ Aps. — записи Э. Гринавецкене, сделанные во время диалектологических экспедиций в литовские говоры Апсаса (дд. Юоделенай и Дамошю), проходивших в 1956, 1974, 1977, 1985 и 1991 годах (архив автора). Baltistica 1990 — Baltistica 26(2), Вильнюс: Mokslas. DŽ — Словарь современного литовского языка, Вильнюс: издательство «Наука и энциклопедия», 1993. LA 1996 — Литовское эхо, 21 марта 1996 г., № 56: 24. LKG I — Грамматика литовского языка 1, Вильнюс: Mintis, 1965. LKK XXX — Вопросы литовского языкознания 30, Вильнюс, 1993. LKŽ II₂ — Словарь литовского языка 2, Вильнюс: Mintis, 1969. LKŽ III — Словарь литовского языка 3, Вильнюс: издательство государственной политической и научной литературы, 1956. LKŽ VII — Словарь литовского языка 7, Вильнюс: Mintis, 1972. LKŽ XIII — Словарь литовского языка 13, Вильнюс: Mokslas, 1984. LKŽ XIV – Словарь литовского языка 14, Вильнюс: Mokslas, 1986. LTT 1994 – Тексты литовских говоров, Вильнюс: Издательство науки и энциклопедий. Lz. – Lazūnų lietuvių šnektos dialektologinių ekspedicijų, vykusių 1958, 1959, 1966, 1972, 1982 metais, E. Grinaveckienės užrašai (autorės archyvas). Ram. – Ramaškonių lietuvių šnektos dialektologinių ekspedicijų, vykusių 1960, 1992 metais, E. Grinaveckienės užrašai (autorės archyvas). Rod. – Записи Э. Гринавецкене из диалектологических экспедиций в литовские говоры Родунь (деревня Старые Смилгины), проходивших в 1973 и 1982 годах (архив автора). СБГ I – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна – заходняй Беларусі і яе пагранічча I, Минск: Навука і тэхніка, 1979. СБГ II – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна – заходняй Беларусі і яе пагранічча 2, Минск: Навука і тэхніка, 1980. СБГ IV – Слоўнік беларускіх гаворак паўночна – заходняй Беларусі і яе пагранічча 4, Минск: Навука і тэхніка, 1984. S k a r d ž i u s P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius: Lietuvos Mokslų Akademija. 194 Институт литовского языка. ТСБМ V – Толковый словарь белорусского языка 5, Минск: Белорусская советская энциклопедия имени Петруся Бровки, 1983. КАЛЬКИРОВАНИЕ В ИЗОЛИРОВАННЫХ ЛИТОВСКИХ ГОВОРАХ ЭТНИЧЕСКИХ ОБЛАСТЕЙ НА ТЕРРИТОРИИ БЕЛАРУСИ Резюме В настоящей статье анализируются кальки в изолированных литовских говорах Беларуси (Лазунай, Родунь, Рамашконис, Апсас), возникшие под сильным влиянием белорусских говоров, проникших туда почти сто лет назад. Предполагается, что эти кальки состоят из двух частей — внешней и внутренней. Внутреннюю образует значение, содержание — существенный элемент целого слова; внешнюю — форма, его облик. Значения — содержание этих калек — чужды литовскому языку, они заимствованы из соответствующих слов или выражений белорусских диалектов. Форма — внешняя сторона — между тем характеризует эти заимствования как литовское слово или литовское выражение. Значение кальки — это элемент, который не только делает чуждым литовскому языку слово (выражение), но в конечном счёте приводит к вымиранию всего говора. В статье отмечается, что кальки проникли в эти говоры гораздо позже, чем заимствованные слова. Атмосфера одностороннего двуязычия, результатом которой являются эти кальки и которая окончательно сформировалась поздно, способствовала влиянию белорусского языка на литовские говоры. 195