Dialect, standard and tradition in Latgallian hand-written literature

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLII (2000) Анна СТАФЕЦКА Институт латышского языка Латвийского университета, Рига ДИАЛЕКТ, НОРМА И ТРАДИЦИЯ В ЛАТГАЛЬСКОЙ РУКОПИСНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Во второй половине XIX века после подавления польского восстания в Латгалии (как и в Литве) на целых сорок лет устанавливается запрет на печать. Если литовцы могут печатать книги в Малой Литве, на которую этот запрет не распространяется, и тайно ввозить их в остальную Литву, то латгальские латыши оказываются в гораздо более сложном положении. Хотя остальные области Латвии (Курземе и Видземе) запрет на печать не затрагивает, книги на латгальском там не печатают, поскольку латгальцев, или, как тогда говорили, жителей Витебской губернии, и латышей из остальных областей разделяет не только административная граница, но и весьма различающиеся диалекты. На их основе сложились две письменные традиции (среднелатышский диалект лёг в основу письменного языка нижнелатышей, а верхнеземгальский, или верхнелатышский, диалект — письменного языка латгальцев), различная графика (готическое письмо в письменности нижнелатышей и латинское — в письменности верхнелатышей) и, конечно, принадлежность к разным конфессиям (католики в Латгалии и лютеране в остальной Латвии). Некоторые латгальские книги печатают за границей (в Голландии, Германии, Швеции, Финляндии) и контрабандой ввозят в Латгалию¹. Они очень дороги, и у крестьянина², жаждущего освободиться от крепостной зависимости, не хватает средств на их приобретение. Но молитвенники и песенники крайне необходимы: без них духовная жизнь крестьян немыслима. Поэтому бережно хранят старые книги, напечатанные до запрета на печать, от руки переписывают отдельные истёртые страницы, а постепенно — и целые книги. Чаще всего это молитвенники, позднее также практические советы для крестьян и фольклорные материалы, реже — оригинальные сочинения самих авторов. Рукописных и переплетённых книг становится всё больше. В результате сегодня можно говорить о целом периоде в истории латгальского письменного языка и литературы — о рукописной литературе времён запрета на печать³, созданной латышскими крестьянами Латгалии, обычно не получившими школьного образования. 1 Latgalīšu grōmotu izstōdes materiāli. M. Apela un S. Seila sakōrtojumā. – Rēzekne, 1936, 24. 2 Latgalē dzimtbūšana tika atcelta tikai 1861. gadā (tāpat kā Krievijā), pārējos Latvijas novados tā bija atcelta jau agrāk: Kurzemē – 1817. gadā, Vidzemē – 1819. gadā. 3 Plašāk par to: Rupains O. Tautas rakstnieki un grōmotu pārrakstītōji drukas aizlieguma laikā. – Rokstu krōjums latgaļu drukas aizlieguma atcelšonas 40 godu atcerei, Daugavpils, 1944, 190–204. 128 В настоящее время известны имена примерно 15 переписчиков книг4, однако их было гораздо больше; даже сегодня продолжают находить сохранившиеся рукописные книги5. Рукописная литература, как установил историк книгоиздания Алексей Апинис, наиболее широко распространилась в центральной части Латгалии — в части Резекненского и Лудзенского уездов (в волостях Баркавас, Варакляну, Гайгалавы, Наутрену и Макшаню). Примечательно, что именно в тех волостях, где работали переписчики книг, около 1900 года (через 35 лет после введения запрета на печать) была отмечена довольно высокая грамотность. Среди латышских крестьян Латгалии грамотными были 76,5%, тогда как в соседних волостях, где рукописная литература не была распространена, — лишь 39,2%6. Рассматривая несколько рукописных книг, нельзя не заметить их большого сходства как в языковом выражении, так и в традиции письма. Это закономерно: рукописные книги не возникают на пустом месте — уже с начала XVIII века существует традиция письменности верхнелатышей, или латгальцев, сложившаяся на основе диалектов Южной Латгалии и испытавшая значительное влияние письменного языка нижнелатышей и других языков (особенно польского). К этому времени уже в некоторой степени устоялись графика и употребление морфологических форм, для которых характерны стихийно сложившиеся нормы. Вместе с тем важно учитывать влияние родных говоров переписчиков и авторов книг, поскольку создателями рукописной литературы были сами латышские крестьяне (в отличие от авторов печатных книг, которыми преимущественно были инородцы), обычно не покидавшие места своего проживания; поэтому в источниках рукописной литературы нередко зафиксированы свидетельства об отдельных говорах. Поскольку взаимодействие родного говора автора, нормы и традиции лучше всего проявляется в произведениях светского содержания (тексты духовного содержания обычно представляют собой переписанные ранее изданные латгальские молитвенники и песенники либо переводы с польского), рассмотрим произведения наиболее выдающегося представителя латгальского рукописного книгоиздания — крестьянина из Залмуйжи, или волости Наутрену, Андрива Юрджа7, среди произведений которого значительную долю составляют тексты светского характера. Andrivs Jūrdžs (1845–1925) skolā nebija mācījies, lasīt viņu bija iemācījusi māte. A. Jūrdžs pašmācības ceļā bija iemācījies rakstīt un apguvis krievu, poļu, lietuviešu, nedaudz arī latīņu 4 Apiņis A., Klekere I., Limane L. Rakstītājs no Nautrēniem. Andriva Jūrdža dzīve un veikums, Rīga, 1989, 13. 5Недавно были выявлены ещё два рукописных молитвенника и песенника, у которых, судя по различиям почерков, было несколько переписчиков; см.: Cirša L. Оригинальные материалы времён запрета на печать в фондах BFPC. – Проблемы интеграции в современном мире. Материалы международной научной конференции, Резекне, 1999, 4–6. 6 Apiņis A. Neprasot atļauju. Latviešu rokraksta literatūra 18. un 19. gadsimtā, Rīga, 1987, 162. 7Вклад А. Юрджа в книгоиздание и литературу неоднократно подробно оценивался в публикациях; см., например: Apiņis A. Latviešu grāmatniecība, Рига, 1977, 220–222.; Apiņis A. Neprasot atļauju. Latviešu rokraksta literatūra 18. un 19. gadsimtā, Рига, 1987,156–179.; Apiņis A., Klekere I., Limane L. Rakstītājs no Nautrēniem, Рига, 1989, 136. 129 владел языками, умел писать готическими буквами и читал издания на нижнелатышском языке. Андривс Юрдс составил более 20 толстых томов, некоторые объёмом около 1000 страниц, а также более тонкие тетради и отдельные листки⁸. К сожалению, большая часть всего этого погибла при пожаре. Сохранившиеся книги хранятся в научном отделе редких книг и рукописей Национальной библиотеки Латвии и в отделе рукописей и редких книг Академической библиотеки Латвии. Вклад Андривса Юрдса в литературу и историю книгоиздания сегодня имеет главным образом культурно-историческое значение, однако во время запрета на печать он сыграл большую роль в литературной жизни края. Сегодня оставленные А. Юрдсом рукописи, хотя их отнюдь не следует оценивать некритически, важны именно с языковой точки зрения. В них весьма наглядно отражено, насколько традиция существующего письменного языка, то есть языка печатных книг, и стихийно сложившиеся нормы повлияли на язык рукописных книг, а также то, как автор текста и переписчик соблюдали явления письменного языка, не характерные для их родного говора. Вместе с тем важно осознавать и влияние говора на язык рукописей, особенно если учесть, что родной говор А. Юрдса весьма резко отличается от говоров Южной Латгалии, на основе которых сформировался латгальский письменный язык. Чтобы проследить взаимодействие говора с нормами и традициями письменного языка в произведениях А. Юрдса, рассмотрим три наиболее значительных произведения, созданных в разные периоды (А. Юрдс писал и после отмены запрета на печать). Это сборник светских сочинений, написанный около 1870 года⁹, «Parunu woceleytē», написанная около 1910 года¹⁰, и два календаря под названием «Myužeygays kalinders» — за 1907 год¹¹ и за 1916 год¹². Следует отметить, что многие тексты (особенно поговорки и пословицы) повторяются. Хотя письменный язык Андривса Юрдса уходит корнями в существовавший до запрета на печать верхнелатышский, или латгальский, письменный язык, нельзя не заметить, что его орфография основана преимущественно на написании латгальских книг начала XIX века, а не на письменных источниках середины столетия, как можно было бы ожидать. Возможно, это объясняется влиянием старых молитвенников, в которых довольно последовательно соблюдалась орфографическая традиция начала века. Хотя орфография весьма непоследовательна, в рукописных книгах А. Юрдса довольно точно обозначается долгота гласных циркумфлексом (ˆ) над буквой гласного (особенно в окончании местного падежа, например, rukā, pūrs, walsteybā). Циркумфлекс обычно ставится также над буквой o, если она обозначает дифтонг [uo], например, mōte, kōzas, и над e, если она обозначает дифтонг ie, например, wēju, pēŗts. Реже долгота гласного или дифтонг обозначается акутом (´) над глас- 8 Sīkāk par to: Apinis A. Latviešu grāmatniecība, Rīga, 1977, 221. 9 Хранится в отделе рукописей и редких книг Академической библиотеки Латвии (отд. Юрдс А. I). 10 Находится в научном отделе редких книг и рукописей Национальной библиотеки Латвии, шифр R. 2, 1, 6. 11 Там же, шифр R. 2, 1, 7. 12 Там же, шифр R. 2, 1, 4. 130 звук буквы, например, bērzenia, utrō. В рукописях А. Юрджа вторым компонентом дифтонгов [ai], [ei] и [oi] выступает только y (а не j, как в работах середины XIX века, например в календарях Г. Мантейфеля) — mayze, sweteybu, batynoy. Иногда встречается фонетический принцип написания, например auksts «высокий», sotc [-ts] «холодный», actoy «оставляет». Согласные в рукописях А. Юрджа обозначены по образцу польской орфографии. Используются так называемые диграфы cz и sz для обозначения согласных [ч] и [ш], согласный [ж] обозначается буквой ž, однако в календаре, написанном в 1916 году, последовательно используются буквы ч и ш для согласных, а также ž. В этом можно убедиться, сравнив календари 1907 и 1916 годов, в которых довольно много полностью идентичных по содержанию текстов. Несколько примеров: В календаре 1907 года: В календаре 1916 года: puczias «цветы» pučias zacci «зайцы» zači szudi «сегодня» šudin celsz «дорога» celš meža meža žygli žygli Jāpiebilst, ka šāds līdzskaņu apzīmējums proponēts 1908. gada iznākušajā O. Skrindas gramatikā, kas ir pirmā normatīvā latgaliešu gramatika un atspoguļo 20. gadsimta sākumā izveidotās latgaliešu ortogrāfijas komisijas pirmo sēžu lēmumus13. Tas liecina, ka A. Jūrdžs ir sekojis arī sava laika rakstības normēšanai un pieņemtās normas respektējis. Toties skaņas [ļ] un [ļ] A. Jūrdža rokrakstos konsekventi turpinātas apzīmēt ar ł un l, varbūt arī tāpēc, ka normatīvajā gramatikā tās netiek šķirtas – gan [ļ], gan [ļ] apzīmētas tikai ar l. Взаимодействие диалектов и существующих письменных традиций наглядно проявляется в употреблении морфологических форм, а также в словарном составе. Довольно сильное влияние нижнелатышской письменности, характерное для раннего периода латгальского письменного языка, заметно и в рукописях А. Юрджа. Особенно отчетливо оно проявляется в переписанных текстах как из источников на латгальском языке (главным образом молитвенников), так и из нижнелатышских изданий (народных песен, пословиц). Поэтому в рукописных книгах встречаются, например, нехарактерные для диалектов Латгале окончания -enis, -ene, например, draudzene; mirā ar sowu likteni; окончания родительного падежа единственного числа и именительного и винительного падежей множественного числа существительных женского рода -as, -es, как в dinas, saknes; местоимения третьего лица viņš, viņa, ikviens, ikviena, например, strodoy w i n i a wasareniu; del i k w i n a; i k k o t r u din. Нередко встречаются также лексемы, нехарактерные для диалектов Латгале, например, nikod weytulā naaug kiršu (в диалекте višņu) u gas; meytas grob (в диалекте kaš) sinu; atnōcie (в диалекте atguoja) mums sweycynotu; nōcit (в диалекте eite), дети, škotā! 13 Skrinda O. Latvišu woludas gramatika, Piterburgā, 1908, 6. 131 Однако письменный язык А. Юрджа значим именно тем, что отражает локальные языковые явления, не характерные для латгальских книг, издававшихся до запрета печати. Особого внимания заслуживают варианты морфологических явлений, употребление которых в диалектах весьма устойчиво. Здесь можно выделить несколько групп. 1. Морфологические явления, распространенные на обширной территории диалектов Латгале (в том числе южнолатгальских), но не ставшие нормой письменного языка. Прежде всего следует упомянуть окончания -is, -ys именительного падежа единственного числа и именительного и винительного падежей множественного числа существительных женского рода. В рукописях А. Юрджа они встречаются довольно часто наряду с окончаниями -as, -es, нехарактерными для диалектов, например, saula saknis bahynoy; dzidit, meytas, upis motā; gudreyba miālis gotā; pakryta pi zemis; nawajag mayzis est; tay motkys pityktu; diel eyksys dzieywes. В рукописях Андрива Юрджа довольно часто употребляется супин, нехарактерный для языка латгальских печатных книг, хотя он по-прежнему используется в обширном ареале диалектов, например, igoja krugā porgutātu; nuskrin padia wartus; kotnā kōpu es dzīdōtu; idama sina kostu. Однако в одной из первых рукописных книг обнаруживается авторская правка — goja gutatu: последняя буква u зачеркнута, очевидно, поскольку автор осознавал, что эта форма не вполне соответствует письменной традиции. В более поздних рукописных книгах А. Юрджа супин употребляется чаще. 2. Морфологические явления, нехарактерные для южнолатгальских диалектов и, следовательно, не ставшие частью латгальской письменной традиции. Это ряд особенностей, характерных для центральных и восточных диалектов Латгале, которые спорадически встречаются и в печатных латгальских книгах. Прежде всего следует упомянуть возвратный формант -sa- (-za-) глаголов, образованных с помощью приставок. Хотя в рукописях А. Юрджа часто встречается как вариант употребления -sa- (-za-), характерный для печатных латгальских книг и южных диалектов Латгале, так и -si-, довольно часто встречающийся в молитвенниках (apsižaloy, atsidu и т. п.), в более поздних произведениях (особенно в календаре 1916 года) уже преобладает употребление -sa- (-za-), характерное для центральных (в том числе родного диалекта А. Юрджа) и восточных диалектов Латгале, например, nazadzen, nazawer, pazacatusia, apsawyłtkusia. Формы 3-го лица настоящего времени глаголов, широко употребляемые сегодня в диалектах, но редко встречающиеся в печатных книгах, также часто употребляются в рукописях А. Юрджа, например, atskria žubia; pūces niwinas naradzīā; snigā turiā; gayli dzidō taktenā. В рукописях А. Юрджа (особенно в его собственных сочинениях) встречаются характерные для диалекта приставки pra (pro-) и roz-, например, por itu progojušū godu; nu miga prozamudusia; roztrence wusżku munu pulceniu; adbalš plaši rozaskrin. Однако даже в одном предложении зафиксированы характерная для диалекта приставка pra- и соответствующая письменному языку приставка pār (por-): Atmine nu porgojušōm bādu dinom, atmine nu progojušom taymes dinom. 132 В рукописях часто встречаются также прилагательные со славянским суффиксом -ink-, например, маленький густой лес для девочек; такой молоденький девичий; другая и девчушка; много работы у молодых и парней, которые распространены также в современных говорах. Отмечены также определённые прилагательные (а также числительные и местоимения) с характерным для центральных, восточных и северных говоров Латгале окончанием -īs, например, kudīs «тощий» mīrs irā toboks nekay žyrnō «жирная» nataysnyeba; также kurīs, utrīs. Однако в большинстве случаев, по-видимому, под влиянием существующей письменной традиции в календаре употреблено окончание -ais, например, wacays gods; skaytleytoys «читатель» mitays; sokamais wōrds; jaunays orojens. Можно также упомянуть употребление падежных форм личных местоимений, характерных для родного говора А. Юрджа и окрестных говоров, например, pimini myusus wyssod, Diws myusim pagrīž por sweteybu, kad Diwa pi myusu nawa, что в целом нехарактерно для печатных латгальских книг. В рукописях отмечены также характерные для говоров причастия будущего времени со вставным -k-, такие как duszkys ar tobu; pajimskys tu naudu, а также неизменяемое причастие с -īt (-eit): reibums naredzeit’ it gotwā, которые в печатных книгах зафиксированы лишь спорадически. 3. Морфологические явления, которые в родном говоре А. Юрджа (а также в ближайших окрестных говорах) в наши дни исчезают или уже исчезли, но широко распространены в рукописных книгах. Так, например, в современном говоре Наутрен только в речи представителей старшего поколения изредка отмечались формы настоящего времени глаголов, в которых перед окончанием стоит согласный [!], например, smukays kucensz zidla; gulbieys gulla azarā; kur laudim natryukstla mayzias; stōwla, rukas satykdama. Похожая ситуация наблюдается с формами сослагательного наклонения глаголов со вставным -m- и различными окончаниями для каждого лица, например, pisyuteytum dzismiu un stostu; kad wysas tōs bādas un nataymies saraustumem; uz kotna myužeybas izkop tumem; kab poši nabyutumiat tisoti; kab tu piečok nabyutumi apsmits; abgodotum ikšan sirdies. Подобным образом, в современном говоре Наутрен формы прошедшего времени глаголов с основой -avā-, довольно часто встречающиеся в рукописях, удалось обнаружить в речи представителей старшего поколения лишь спорадически, например, nu jo naudas dabowis; raudowu dinas, naktes; kotpowi Diwam; naesim damoksowuszy; naesmu sarekinowis. Однако встречаются и ошибочно образованные по этой модели формы причастия прошедшего времени, например, nu moju beja izgowis, наряду с которыми употребляются также формы прошедшего времени с -āj- (-uoj-), например, izwaycoja; dauzi pastrodoja. Это заставляет усомниться в широком и устойчивом употреблении основы прошедшего времени -avā- в говоре Наутрен и сто лет назад. В свою очередь, формы 3-го лица настоящего времени атематических глаголов iet и duot — iem (īm), duom (dūm), которые в настоящее время вообще не зафиксированы в говоре Наутрен, в рукописях А. Юрджа встречаются довольно часто, например, lepn ieyba im pa priszku, tutayk kauns im pakaļā; tupi tay im gonus; graks smidamis i jim, bet raudodams i z im; tels cela gobots jo im; iz dum pi weyra. 133 К исчезнувшим в современном наутренском говоре следует отнести часто встречающиеся в рукописях А. Юрджа местоимения каждый ‘каждый, всякий’ и каждый ‘каждый’, например, Бог накажет каждого христианина; но каждому дню мать несёт блины ‘панкейки’ не нужно бить каждого по воде; и из-за зависти каждый человек смешон; каждый человек имеет свой ум; теперь с косой каждый спешит; каждый час, каждый день; свадьбы, праздники, в этом году были для каждого радостью. Следует особо упомянуть зафиксированные в рукописях А. Юрджа спорадические узколокальные фонетические особенности, по которым и сегодня легко распознать говорящих на Наутренском говоре. Это, во-первых, переход ai › ei в словах kei «как» и keids «какой». В рукописях А. Юрджа также читаем: k e i m o s a n u m a n i s a c i d a l e j o s; as k i e y r a d z u, byus gotodni ‘изголодавшиеся’ pahykuši; stopins ‘жажда’ n a s k e y t s winiu jamia. Другая языковая особенность Наутренского края — переход дифтонга uo › oi, например, в словах toboik, runoit. В рукописи спорадически зафиксировано также слово kamandawoit. Однако в рукописных книгах оно, по-видимому, не получило широкого распространения также потому, что дифтонг [uo] как в печатных, так и в рукописных книгах обычно обозначался буквами o или ô. Зафиксировано и изменение [a], сохраняющееся в слове apse до наших дней: kay e p s i s topa. Все упомянутые фонетические явления встречаются в ранних произведениях А. Юрджа (обычно в прямой речи сказок) или в письмах. В более поздних произведениях автор, по-видимому, сознательно их избегал, следуя письменной традиции. Прослеживая взаимодействие говора и норм письменного языка в рукописных книгах Андрива Юрджа, можно заключить, что постепенно у автора сложилась собственная индивидуальная письменная традиция, в которой все большую долю занимало отражение языковых явлений родного говора. Следует еще раз напомнить, что во время запрета печати рукописную литературу создавали сами латгальские латышские крестьяне, обеспечивая тем самым непрерывность латгальской письменности и литературного процесса, а также сохранение латышской идентичности в период запрета печати. ДИАЛЕКТ, НОРМА И ТРАДИЦИЯ В ЛАТГАЛЬСКОЙ РУКОПИСНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Резюме Во второй половине прошлого века в Латвии, как и в Литве, действовал запрет на печать. Поскольку небольшого количества книг, изданных за рубежом и ввезённых контрабандой в Латгале, было недостаточно для удовлетворения потребностей крестьян, среди них появились переписчики книг, которые поначалу переписывали молитвенники и сборники песнопений. Постепенно функции переписывания книг расширялись — от руки переписывались также светские тексты, наставления для крестьян и фольклорные материалы, составлялись рукописные календари. Поэтому в истории латгальского письменного языка можно говорить об отдельном периоде — периоде рукописных книг. В статье латгальская рукописная литература рассматривается с лингвистической точки зрения; речь идёт о творчестве Андрива Юрджа (1845–1925), наиболее известного переписчика книг в Латгале. Рассматриваются традиция латгальского письменного языка, сложившаяся до периода запрета печати, и стихийно сформировавшиеся отношения между нормами этого языка и родным говором. Анализируемый материал позволяет заключить, что Андриву Юрджу свойственна собственная индивидуальная орфография, традиция, в которой заметно значительное 134 влияние родного говора. Следует напомнить, что авторами латгальских книг, изданных до запрета печати, в основном были представители других национальностей, тогда как рукописную литературу создали сами латгальские латыши-крестьяне, обеспечив тем самым непрерывность латгальской орфографии и литературного процесса. ДИАЛЕКТ, ЛИТЕРАТУРНАЯ НОРМА И ТРАДИЦИЯ В РУКОПИСНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ НА ЛАТГАЛЬСКОМ ЯЗЫКЕ Резюме К концу XIX века латыши Латгалии (как и литовцы) страдали от запрета латинского алфавита. Некоторые латгальские книги печатались за пределами этого региона, а затем попадали в Латгалию контрабандой. Эти книги были очень дорогими и не могли полностью удовлетворить спрос. Вскоре появились люди — простые латгальские крестьяне, которые от руки переписывали молитвенники, катехизисы и практические советы. Составлялись даже рукописные календари. Таким образом, можно говорить об особом периоде в истории латгальского письменного языка — о рукописной литературе. В настоящей статье рукописная литература рассматривается с лингвистической точки зрения на материале произведений одного из известных переписчиков, Андривса Юрджса (1845–1925). Подробно изучены взаимодействие латгальского письменного языка, сформировавшегося до запрета печати, его спонтанные тенденции к стандартизации и влияние родного диалекта писателя. Анализируемый материал позволяет заключить, что Андривс Юрджс создал собственную индивидуальную письменную традицию, более близкую к родному диалекту. Следует отметить, что авторы латгальских книг, изданных до запрета, не были латышами, однако традицию рукописной литературы развивали латышские крестьяне, которые тем самым обеспечили преемственность родной литературной традиции. Anna STAFECKA Latvijas Universitātes Latviešu valodas institūts Akadēmijas lauk. 1 LV-1050, Rīga, Latvia El. pastas [email protected] Получено 1999 06 01 135