Old Lithuanian “žmuo”, “žmunį” against the background of the Proto-Baltic athematic nouns

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLIII (2000) Wojciech SMOCZYŃSKI Uniwersytet Jagielloński, Kraków СТАРОЛИТОВСКИЕ ŽMUO, ŽMŪNI НА ФОНЕ ПРАБАЛТИЙСКИХ АТЕМАТИЧЕСКИХ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ* 1. Стлит. žmuõ «человек; мужик» встречается в «Постилле» Даукши как реликтовое слово, уступающее место неологизму žmógus/žmògiš «то же»1, который, кроме того, передан также в форме с uo: žmuogus 334₃₅, zmuogus 275₃. Архаический характер слова žmuõ проявляется в его дефектной парадигме. Она состоит из трех форм: им. ед. ч., вин. ед. ч. и им. дв. ч.; ср. по Kudzinowski 1977: I, 472 сл.: им. ед. ч. žmuo 10x, zmuo 2x (наряду с žmógus, žmogiš)3 вин. ед. ч. žmūni 1x, žmūni 1x (наряду с žmógų) им. дв. ч. žmūne 1x, žmūne 1x (формы двойственного числа от основы žmogu- отсутствуют). 2. Косвенные формы вин. ед. ч. žmūni и им. дв. ч. žmūne встречаются в «Постилле» Даукши в следующих предложениях: Acc. sg. žmūni: Ko iiemus padėsti bediewes tiesos kurės įstatinėje už žmūni dėsimti grivnų, o už szunį dwidėszimti arba daugiesn’ 339₂₉; Calwinas... pasamdęs žmūni giwą 459₅. Nom. du.: du žmūne lipo Bažniczion 313₁₉, du žmūne lipo Bažniczion 314₁₆ 3. К. Буга полагал, что буквам с чертой <ú> и <û> в «Постилле» Даукши следует приписывать значение долгого /ū/ и поэтому предлагал читать вин. ед. ч. как *žmūni, а им. дв. ч. как *žmūne4. Однако буквы с диакритическими знаками <ú>, <û> у Даукши можно столь же правомерно интерпретировать как обозначения ударения на кратком гласном /u/. В пользу этого, во-первых, говорит идентичность написания <ú> в žmūni и формах слова «собака», о котором достоверно известно, что в старолитовском языке его косвенные падежи имели краткое u; ср. вин. ед. ч. šūni 339₂₉, дат. ед. ч. šūni 116₁₅, им. мн. ч. šūnes 5x. Ср. далее šūke 406₄₇ = šūke * Это расширенная версия статьи «Старолитовское žmuo: реконструкция парадигмы», опубликованной в сборнике Collectanea linguistica in honorem Casimiri Polański, под ред. M. Brzeziny и H. Kurek, Краков: Uniwersytet Jagielloński, 1999, с. 219–229. 1 Obie te akcentuacje są poświadczone u Daukszy, zob. Kudzinowski 1977: I, 427 n. 2 См. Kudzinowski, l.c. 3 Ср. у Mažvīda: βmū 5x, szmū 2x, βmu 1x наряду с βmagus 9x и βmogus (многочисленные примеры). Косвенные формы с основой žmun- отсутствуют, см. Urbas 1996: 441. 4 Būga 1921: 424 (1959: 336). См. также 1959: 214, прим. 1. 18 «скорлупа», súkas’ 139₁ = sùkas (i) «крутится», púse 3x, pússe 2x = pusè «часть, половина». Во-вторых, основываясь на написаниях с <û>, таких как, например, sunùs 256₄₀ = sùnùs «сын», lapùmo 41₃₀ [рядом с lapùmo 32₄₁] = lapùmo «гордость, высокомерие» или sùnkum as 151₄₀ = sùnkum as «тяжесть», можно также приписать букве <û> в записи acc. žmùni значение краткого /u/⁵. В дальнейшем я, таким образом, буду пользоваться транскрипциями acc. sg. žmùni и nom. du. žmùne. Независимо от указаний, вытекающих из наблюдения за гласными буквами с диакритическим знаком в «Postylli» Даукши, несостоятельность чтения *žmùni станет очевиднее на фоне последующего рассуждения о прабалтийской структуре соответствующей парадигмы. 4. Формы acc. sg. žmùni и nom. du. žmùne, стоящие рядом с nom. sg. žmùō, показывают, что перед нами существительное с суффиксом -n-, склоняемое атематически, подобно šùō, šùni. Цель дальнейших замечаний — выяснить, каким образом при форме nominativus žmùō могла закрепиться слабая основа вида žmun-. 5. Согласно современным исследованиям, считается несомненным, что nom. žmùō отражает прабалтийскую структуру *žm-ōn-Ø, где žm- представляет корень в нулевой ступени, а -ōn- — суффикс в удлинённой ступени, свойственной индоевропейскому асигматическому nominativus. Анализ *žm-ōn подтверждается параллельным строением литовского nom. sg. šùō «собака». В отличие от žmùō существительное šùō имеет внешнее соответствие — ведийский nom. sg. ś(u)vā, поэтому его с гораздо большей вероятностью можно возвести к прабалтийской форме *śwōn < праиндоевропейской *k’w-ōn-Ø⁶. И в случае *śwōn, и в случае *žmōn мы имеем дело с суффиксальным образованием на -n-, которое когда-то характеризовалось суффиксальной аблаутной чередой -on- (acc., voc.⁷):: -n- (gen.):: -ōn- (nom.). 6. Из тождества словообразовательного строения nominativus žmùō и šùō следует вероятность того, что и склонение обоих существительных будет параллельным. В историческую эпоху их сопоставимые формы выглядят следующим образом: nom. sg. šùō žmùō acc. sg. šùni žmùni gen. sg. šùnes (*žmùnes) 5 Подобно и у Fraenkel, LEW 1320. Стоит отметить, что Skardžius 1956: 163 возражал против чтения Būgi на том точном основании, что окончание -uo nom. sg. никогда не чередуется с -ūn- косвенных падежей. 6 Литовский рефлекс предполагает диссимилятивное выпадение * перед *ō, которое со временем перешло в лит. uo. Возможно, здесь можно говорить о случайном упрощении начальной группы *św-. Ср. лит. šešuras «отец мужа; отец жены», в старолитовском также «шурин» < *šwešuras < прабалтийское *swešura- < праиндоевропейское *swek’uro- (авест. xvasura-, греч. hekurós). 7 Ср. вед. acc. śvánam, voc. śvan. 19 nom. мн. ч. šùnes (*žmùnes) nom. дв. ч. šùne žmùne 7. Комментарий к парадигме šùo. 7.1. Литовская форма nom. sg. продолжает ие. *k’w-ōn, ср. вед. śvá, śúvá (voc. śvan), арм. šown (š < *k’w), гр. kúōn (voc. kuón). Эта праформа может отражать преобразование номинатива *pk’w-ōn (более древнее *pek’w-ōn?), образованного на основе ступени редукции косвенных падежей типа gen. sg. *pk’un-és. В основе этого производного образования на -on-/-n-, вероятно, лежит корневое имя *pek’u-/*pk’u- «скот»⁸. Возможно, речь идет о «собаке» как «сторожа стада скота». 7.2. Gen. sg. šùnes (сегодня šuñs) соответствует вед. śúnas по аблауту суффикса (вместо *śúnás), гр. kunós и потому может рассматриваться как продолжение ие. генетива на *k’u-n-és/ós. 7.3. Ведический acc. sg. śvánam «собаку», с учетом закона Бругмана, восходит к *śvá.nam < ие. *k’w-ón-m, то есть к форме, характерной для сильного падежа. Суффикс здесь имеет полную гласную ступень и несет ударение. Учитывая соответствие двух литовских форм ведическим эквивалентам: nom. šùo как śvá, gen. šùnes как śúnas, следовало бы ожидать, что ведическому accusativu śvánam в литовском также соответствовало бы *švānį < прабалтийское *šw-an-in. Однако это не так, поскольку в литовском наблюдается šù-n-į. Основа accusativi šun- заняла место *švan-, вероятно, под влиянием формы gen. šùnes. Причину этой замены следует усматривать в тенденции к ограничению парадигматического аблаута на доисторической стадии развития литовского языка. В данном случае вместо прабалтийской трехчленной альтернации *šwōn:: *šwan:: *šun установилась литовская альтернация лишь с двумя алломорфами, лит. šùo:: šùn. 7.4. Двухосновность типа šùo-:: šùn- в целом соответствует тому, что наблюдается в других согласных парадигмах. Как известно, литовское атематическое склонение не знает противопоставления сильных и слабых падежей, а основывается на двух основах: одна свойственна номинативу, другая характеризует casus obliquus. Различие между склонением šùo, šùni (žmùo, žmùni), с одной стороны, и остальными согласными основами, с другой, состоит лишь в том, что последние в casus obliquus обычно показывают суффиксальную согласную в полной ступени (-en-, -er-, -el-, -es-), а не в редуцированной, как в šù-n-ės, šù-n-i. Ср. последовательно: (A) литовские основы на -en-: 1. vand-en- (нет форм *vand-n-, *und-n-, *ud-n-9), nom. vand-ùo «вода»; 2. akm-en- (нет формы *akm-n-), nom. akm-ùo «камень». 8 Zob. Osthoff 1901: 230. Ostatnio Hamp 1980; Schmitt-Brandt 1998: 147, 207. 9 Ср. лексикализованные слова: (1) латыш. ùdens м. «вода» < *undenis), (2) прусск. unds м. Ench. < *undis наряду с wundan EV. ts., читаемое как [undan], вероятно, среднего рода. Балтийские формы предполагают метатезу согласной n в унаследованной слабой основе *ud-n- (полная ступень: nom. *wéd-ōr, хетт. ù-i-da-a-ar = /wedār/). Ср. вед. abl.-gen. sg. ud-n-ás, loc. sg. udán, udáni. – Диалектные литовские формы: unduõ (пунтининкай), ondù «вода», ùndens «воды» (Жемайтия) не содержат унаследованного und-, а фонетически восходят к vanduõ, см. Vitkauskas 1986: 103 и сл. 20 (B) Литовские основы на -er-: 1. mot-er- (нет *mot-r-), nom. mótē «мать; женщина» (ср. gen. sg. лат. mātris, гр. mētrós, др.-инд. mātúr [< *meh₂-tr̥-s]); 2. dukt-er- (нет *dukt-r-¹⁰), nom. duktē «дочь»; 3. ses-er- (нет *ses-r-¹¹), nom. sesuō «сестра». (C) Пралитовская основа на -el-/-ol-: *āb-el-/*āb-ol- (нет *āb-l-¹²), nom. ábuolas «яблоко» (латыш. ābuõls), obelis наряду с obalìs «яблоня». (D) Литовская основа на -es-: 1. mén-es- (нет *mén-s-, ср. лат. mēnsis, гр. mēn¹³), nom. mén-uo «луна; месяц»; 2. deb-es- < *nebh₂-es-¹⁴ (нет *deb-s-), nom. debesìs, -iẽs «облако», gen. pl. старолит. debesų. Условия распространения в косвенных падежах основ с полной ступенью e суффикса пока не исследованы. Можно предположить, что существенную роль в этом инновационном процессе сыграли формы accusativi sg. типа гистеродинамического склонения¹⁵, в которых ударение падало на суффикс. 7.5. В склонении лит. слова «собака» обобщение в casus obliquus редуцированной ступени šun- (устранение *švan-) находит параллель в греческом языке. Ср. gen. лит. šunès:: гр. kunós, acc. лит. šùnį:: гр. kúna (nom. šuõ:: гр. kuōn). 7.6. Учитывая роль genetìvus sg. как формы, из которой слабая основа распространяется на всю парадигму, стоит привести для примера литовские и славянские существительные, известные исключительно в слабой форме: (A) Редуцированная ступень корня: 1. лит. širdìs ж. «сердце», acc. šìrdį, праслав. *sъrdь-ce ⇐ прабалтийск. acc. *sъrd-in, форма, смоделированная по gen. *sъrd-és < ие. *ḱṛd-és (полная ступень: лит. šérdį «сердцевина дерева; сердце колокола» ⇐ *ḱerd-, греч. гом. kēr, хетт. kēr¹⁶); 2. лит. dùrės мн. ч. «дверь» ⇐ gen. ¹⁰ Но за пределами парадигмы существует производное, свидетельствующее об унаследованной основе *duk̑tr-. Это лит. pódukra «падчерица» < *pā-duktr-ā. Что касается simplex dukrà «дочь», то это, скорее, сложное слово по отношению к pódukra, а не суффиксальное производное, *duk̑tr-ā. ¹¹ Ср. вед. gen. svásur (*swésr-s-), гот. swistrs, а также тот факт, что в славянском следом от *sesr- является производное *sesr-ā, ст.-слав. sestra «сестра». ¹² Слабая основа *āb-l- засвидетельствована славянскими производными: ст.-слав. jābl-anъ, -i f. «яблоня» (< *ābl-ōn-) и *abъlъko «яблоко» (< *ābl-u-ko-). Сомнительно, однако, чтобы такая основа была известна также прусскому языку. Прус. woble «яблоко» (Эльбингский словарь), являющееся гапаксом, чередуется с последовательно употребляемым *(v)ābel- в Словарике Грунау: wabelcke, wabelko, wobelke. Следовательно, woble может быть вторичной формой — синкопированной или германизированной в написании (об этом см. Smoczyński 1986: 36 и сл.). ¹³ Основа *mēn-s- продолжала существовать и в славянском, хотя здесь подверглась ряду преобразований: > 1. *mēns-i- ⇒ 2. *mēnsi-ko- > 3. [метатеза n] *měsinko- > 4. ст.-слав. měsečь. Этапы 1–2 имеют параллели в славянской эволюции индоевропейской основы *sh₂-ul- «солнце»: ⇒ *sul-ni- ⇒ *sul-ni-ko- > ст.-слав. sъlnьce (ср. § 7.6. B). Иную этимологию měsečь предлагает Erhart 1998. ¹⁴ Ср. вед. nábh-as- n. «влага; туман; облако», nábhasī dual. «небо и земля»; ст.-слав. nebo, nebese «небо». ¹⁵ О терминологии типов склонения, характеризующихся подвижным ударением и аблаутом, см. Schindler 1975, Rix 1976: 123. ¹⁶ Удлинённая ступень, характеризовавшая nom. sg., обусловливает акутовую интонацию литовской основы šérd-; тогда как акут в слабой основе šìrd- является аналогическим по отношению к nom. sg. 21 индоевр. *dʰur-ós (полная ступень *dʰwor-, ст.-слав. dvorъ «место за дверью»¹⁷); 3. ст.-слав. krъvь «кровь» ⇐ праслав. acc. *kruw-i-n¹⁸ < *kruH-in, форма, созданная по образцу gen. *kruw-és < индоевр. *kruh₂-és (полная ступень: вед. kravi-s, греч. kréas «истекающее кровью, сырое мясо» < *kréwh₂-s-¹⁹; 4. ст.-слав. vьsb «деревня» ⇐ индоевр. gen. *wik’-ós (nom. *woyk’-s, ср. ст.-лит. vieš-pats «господин», ст.-прус. steimans buttas waispattin dat. pl. «den Hausfrawen, хозяйкам дома», греч. oíka-de «домой»). (B) Нулевая ступень как в корне, так и в суффиксе: 1. ст.-слав. sъnъ «сон» < *sopnъ ⇐ индоевр. gen. *sup-n-és²⁰ (nom. *swép-ōr, лат. sopor, -oris m. «глубокий сон», лит. sãpnas «сновидение»); 2. ст.-слав. dьnь, dьn-e «день» ⇐ индоевр. gen. *di-n-és (nom. *dy-ōn/*dy-ēn)²¹; 3. праслав. *sъl- из индоевр. *sh₂-ul- «солнце» (⇒ *sul-ni-²² ⇒ *sulni-ko- > ст.-слав. sъlnьce)²³; 4. вост.-лит. bruvís f., церк.-слав. brъvь ⇐ праслав. acc. *br-uw-in²⁴; 5. пралит. *dr-u- «дерево» (ср. вед. dros gen. sg. «древесина» < *dr-ew-s, греч. drûs f. «дерево», drutómos «дровосек») является основой производного с удлинённой ступенью, лит. dervà f. «смолистое дерево; смола, выжигаемая из древесины» < *d-e-rw- + -ó- «из дерева, деревянный»²⁵; 17 Проблематична форма ст.-слав. dvьri pl. «двери», рус. dverь, в частности на фоне отсутствия формы *dōri с передвокалическим алломорфом *dur-, как в лит. dùres, вторично dùrys «двери». Наличие сонорного r после v (vьr) в любом случае предполагает последовательность *wr-C, а не *wr-V; ср. слав. četvŕt-ō:: лит. ket-vìr-tas «четвёртый» (но ket-ur-i «четыре»). Можно предположить, что славянское название двери — производное с согласным суффиксом, *dwir-yo- < *dʰur-yó-. Образование как в греч. thâirós m. «петли, на которых вращается дверь» < *tʰwar-yó-. 18 Ср. литовское прилагательное-производное krùvi-nas «кровавый» = ст.-слав. krъvь-nъ «родственный, состоящий в родстве». 19 Литовский рефлекс этого прототипа звучал бы как *kriáuš-. Что касается лит. kraujas «кровь», то из-за (a) циркумфлекса и (b) дифтонга au после твёрдого согласного структура этого образования остаётся загадочной. Можно предположить тематическое производное *krewh₂-o- «цветущий» > (утрата ларингального) *krewo- > *krowo- (ср. ст.-слав. novъ:: греч. néos «новый») > прабалт. *krava-, от которого с помощью суффикса -yo- было образовано собирательное kraujai? 20 Здесь и далее при реконструкции окончания gen. опускаю его аблаутный вариант *-ós. 21 То же слабое основание предполагает литовское производное с удлинённой ступенью: dienà «день» < *deynā < *deyn-eh₂- ⇐ *d-e-y-n + -ó-, от *din-. Ср. тип diẽvas «бог» < *d-e-yw-ó- «связанный с небом» от *diw- ⇐ *dy-ew- «дневное небо». См. недавно Smoczyński 1998: 62 и сл. (с литературой). 22 Суффикс, по-видимому, образован по аналогии с ог-нъ «огонь», ср. вед. ag-ni-. 23 Праславянская слабая основа *sōl- < *sh₂-ul- сопоставима, с одной стороны, с вед. gen. súras < *suh₂-és (результат метатезы *sh₂-ul-), а с другой — с сильной основой *sh₂-wel- в вед. svàr-/súvar- n. «солнце». Лит. sáulė, напротив, выглядит как производное с удлинённой ступенью от метатезированной слабой основы: *sh₂-ul- > *suh₂-l- ⇒ *s-e-wḱ-l-ó- прил. «солнечный» > прабалт. *sāwla-. От такого прилагательного, по-видимому, было образовано производное на -iyā-, *sāwlyā, которое в итоге субстантивировалось. См. недавно Bader 1995, которая принимает реконструкцию *seh₂-l- для лат. sōl, ссылаясь на развитие mōtus < *mouH-to-. 24 Вместо *br-yaw-in < индоевр. acc. *bʰr-éwH-m (ср. лит. briau-nà «край, кромка, гребень»), вследствие выравнивания формы accusativus по gen. *br-uw-és < индоевр. *bʰr-uH-és, с вторичным w, заполнившим зияние после утраты ларингального (ср. греч. ophrus, ophruós «бровь»). 25 Иноязычные нейтральные слова со структурой vṛddhi, в частности др.-слав. drevo «дерево; древесина» < *denw-o- и древнеангл. teoru «древесная смола» < *terw-a-, позволяют предположить, что литовское существительное женского рода dervà может по происхождению быть собирательным, имеющим -a из *-eh₂ (= nom. pl. n.). 22 6. Прус. pintis «дорога», если это производное от основы gen. *pint-és < *pnt-h₂-és (ср. вед. pathás)?26. (C) Нулевая ступень корня и полная ступень суффикса: др.-слав. imę, imene «имя» < *jbmen- < *im-men-es ⇐ gen. *in-mén-s < и.-е. *(H)nh₃-mén-s (ср. полную ступень в лат. nōmen, др.-инд. nāma < *(H)neh₃-mn; отсутствие балто-слав. *nōmin). Из этого списка для структурного сопоставления с šun- подходят прежде всего основы *di-n- (др.-слав. dъnъ) и *sup-n- (др.-слав. sъnъ). 8. Парадигма žmuō. 8.1. Считается, что žmuō < *žm-ōn состоит в родстве с индоевропейским названием «земли» и представляет собой производное со значением «земное существо, житель земли»27. И.-е. парадигма существительного «земля» была реконструирована Шиндлером (Schindler) в 1967: 200 и 1975: 263 следующим образом: nom. *d(ʰ)égʰ-ōm ср. хетт. <te-e-kán> =/deg-an/ acc. *d(ʰ)égʰ-om-m̥ ср. греч. kʰtʰ-ón-a < **tʰkʰ-óm-am loc. *d(ʰ)gʰ-ém-Ø ср. вед. ks-ám-i gen. *d(ʰ)gʰ-m-és ср. вед. j-m-ás 8.2. В балто-славянских языках обнаруживаются следы лишь двух форм приведённой выше парадигмы, а именно locativus и genetivus sg. 8.2.1. С locativus и.-е. *d(ʰ)gʰ-ém > *gʰém следует связать прабалтийскую основу *žem-, от которой образовано балто-славянское название «земли»: лит. žemė, др.-слав. zemlja < *žem-(i)yā. Судя по суффиксу, первоначально это было прилагательное28, однако условия его субстантивации пока не выяснены. Наряду с основой на -(i)yā- славянский язык засвидетельствовал ещё одно производное на -i-, *gʰem-i-. Оно закрепилось, с одной стороны, в русских наречиях na zemb «на землю», o zemb «о землю», а с другой — в прилагательном др.-слав. zemьnъ «земной» < *žemi-na-, который противопоставляется 26 Между тем славянский язык демонстрирует др.-слав. pъtь, -i м. «дорога», основа которого на -i- связана с переразложением старой формы acc. sg. *panti-n ⇐ *pant-in < и.-е. *pónt-h₂-m (вед. pántham ⇐ *pántam). – Традиционно здесь предполагают прабалто-славянское парадигматическое чередование *pant-:: *pint-. Однако в этом пункте возникает некоторое возражение, поскольку в прусском корпусе наряду с <in>, pintis встречаются также написания с <en>, а именно pentes и peentis «дорога» (у Грунау). Эти написания с <en> наводят на мысль о фонетическом происхождении pintis из pentis < *pantis (следовательно, вокализм праформы в прусском совпадал бы с др.-слав. pъtь). Такое происхождение имеет хорошую параллель в варьировании форм прусского причастия *sant- «сущий», старолитовским соответствием которого является sant-, acc. sg. santį (ср. лат. sōns, sontis «виновный, заслуживающий наказания» < и.-е. *h₃s-on-t-). Формы здесь представлены, с одной стороны, как -senti- (gen. sg. emprikisentismu «настоящего»), с другой — как -sint- (nom.sg. emprijkisins «настоящий»). Прусское изменение *anC > enC > inC, вероятнее всего, объясняется интерференцией нижненемецкой фонетики; ср., например, ср.-ниж.-нем. sinte «святой» < sente < sante (Lasch 1914, § 139). О других примерах вторичного inC в старопрусском языке см. Smoczyński 2000: 19n. 27 Zob. Skardžius 1956: 163, Fraenkel, LEW 1320. 28 Ср. вед. прилагательное kṣām-ya- «находящийся на земле, земной, humanus», противопоставленное divyá- «небесный, divinus» (Fraenkel 1959: 13). 23 из др.-цслав. zemljьnъ от zemlja29. – Таким образом, в основу прабалт. *žem- легли ž как фрагмент исходного корня в ступени редукции30 и em как исходный суффикс в полной ступени. 8.2.2. С генитивом и.-е. *d⁽ʰ⁾gʰ-m-és > *gʰm-és (две ступени редукции) связан балтийский новообразованный корень žm-, от которого и происходит интересующее нас слово *žm-on- «земное существо, житель земли» >«человек»31. Соответствующий новообразованный корень известен также в славянском, однако здесь он встречается лишь в названии «змеи» и мифического «дракона»: др.-цслав. zmijь м. «drákōn, óphis»; zmija ж. «óphis»; др.-рус. zmii, gen. zmija; рус. zmei, zméja; сербохорв. zmâj, zmâja и т. д., все из праслав. *zmьb, gen. *zmbja прил. «ползущий по земле». Дославянская форма *žm-iyo- показывает, что речь здесь идет о прилагательном «земной, земной». Первоначально оно входило в состав синтагмы *zmbьžь «земная змея» (семантическое уточнение на основе противопоставления «водной змее») и субстантивировалось вследствие эллипсиса существительного žь32. Обращает на себя внимание отсутствие в литовском языке соответствующих форм *žm-ijas, *žm-ijā (Būga 1959: 376). 8.3. Переходя теперь к реконструкции добалтийского склонения слова *gʰm-on- > *žm-an-, необходимо сразу оговориться, что восстановление доисторического набора падежных форм сопряжено с двумя трудностями. Первая — отсутствие в литовском материале свидетельств атематической формы генитива ед. числа к žmuõ. Вторая трудность заключается в наличии косвенной основы žmun- (žmùni, žmùne). Обычно эту основу сегментируют как žm-un-, однако историко-фонетически такое членение не обосновать, поскольку структура *gʰm-n-C исключена в парадигме единственного числа. Начну с тех деталей, которые на данный момент кажутся достаточно ясными. 8.4. Несомненно ясен прототип им. п. ед. ч. *gʰm-ōn, от которого на основе регулярного фонетического развития происходит старолит. žmuõ. Для реконструкции суффикса с удлинённой ступенью *ōn имеются, помимо сравнительных данных (см. § 5), также некоторые внутрибалтийские свидетельства. Это литовские суффиксы структуры -uon-i- (например, gėluonis наряду с gėlùo), -uon-e- (mómuonė наряду с momuõ), -uon-a- (širšuõnas наряду с širšuõ), -uon-ia- (ėduonia)), используемые преимущественно, хотя и не исключительно, в отыменном словообразовании; см. Būga 1959: 333 и сл., 368 и сл. 8.4.1. Следует полагать, что упомянутые суффиксы возникли в результате тематизации древних согласных существительных на -n- посредством присоединения парадигматических показателей -i-, -e-, -a-, -ia- к форме им. п. ед. ч. и закрепления 29 См. об этом Fraenkel 1959: 13. 30 Если бы в балто-славянском сохранилась полная ступень, форма им. п. ед. ч. имела бы вид лит. *dežuo и слав. *deža. 31 Ср. редуцированную ступень в греч. epi-kʰtʰón-ios «живущий на земле» (возможно, также в neo-kʰm-ós «новый, неожиданный»). – Независимый от балтийского производный от сильной основы существительного «земля» представляет собой лат. hemō «homo» (ср. némō «никто»), вин. п. hem-ōn-em „hominem“ < *gʰém-ōn. 32 См. Vaillant 1950: 75; Fraenkel 1959: 4. 24 апофоническое чередование парадигмы, которое было следствием тематизации. Однако вопрос о том, как следует реконструировать механизм этой тематизации, по-прежнему остается открытым. На мой взгляд, последовательность uon в тематизированном nom. sg. на -uon-V- можно рассматривать как амальгаму, которая с исторической точки зрения разлагается на два сегмента. Первым сегментом является uo как конечный элемент атематической формы nom. -uo < *-ōn (исчезновение *-n перед паузой), вторым же n как компонент суффикса -en-/-an- в косвенных падежах с вокалическими окончаниями (gen. *-en-es, acc. *-en-in или *-an-in). Введение uo перед n произошло в процессе устранения парадигматической апофонии -uo (nom.):: -en-/-an- (косв. пад.) путем генерализации uo. Когда исходная парадигма, например *širšuo:: gen. *širš-en-es, acc. *širš-en-i33, приобрела новый вид *širšuo:: gen. *širš-uon-es, acc. *širš-uon-i, естественным образом появилась возможность выделить из нее новую основу *širšuon- и затем использовать ее как основу для тематических производных; ср. širšuon-as «шершень; оса» наряду с širšuon-e, старолит. širšuonis то же (LKŽ XIV 908). В свою очередь, появление обратных производных типа (1) širš-e, širš-a (LKŽ XIV 906) ⇐ širšuonė, (2) širš-as (Chylinski, там же) ⇐ širšuonas создало основу для ресегментации širšuonas ⇒ širš-uonas (теперь мотивируемой širšas) и т. п., а тем самым и для обособления -uonas, -uone и т. п. в качестве новых именных суффиксов. Они встали в один ряд с суффиксами с долгим гласным -ūnas, -ynas, -ėnas, -onas. Проявлением этого процесса является то, что наряду с širšuonas появились более поздние варианты širšonas, širšūnas «шершень»34. Еще позднее путем чередующегося словообразования -uon-:: -uol- возникли такие варианты, как širšuolis, širšuolė. 8.4.2. В случае такой изолированной формы, как старолит. pirmuon-es nom. pl. f. SD «предки; первоэлементы, первоосновы», допустимо предположить основу в виде nom. sg. *pirm-uo или *pir-muo. Древний acc. sg. к *pirmuo мог иметь форму *pirm-an-in, в пользу чего говорят тематизированные формы, известные по прусскому «Enchiridionu»; ср. nom. sg. pirm-onn-is «первый», dat.-acc. pirm-ann-in, pirm-ann-ien. 8.4.3. Подобно тому как основы на -n- преобразовывались в атематические основы на -l-. О производном óbuol-as (латыш. ābuōls) «яблоко» можно сказать, что оно соотносится с nom. *ob-uo < *āb-ōl:: косв. пад. *ab-el- так же, как širšuon-as соотносится с nom. širš-uō < *širš-ōn:: косв. пад. *širš-en-. Из того, что наряду с obelīs f. «яблоня» засвидетельствована также форма с суффиксом *-ol-, obalis f. то же (LKŽ VIII 985), можно заключить, что пралитовский acc. sg. имел две формы, и реконструировать, с одной стороны, *āb-el-in > óbelį, а с другой — *āb-al-in > óbalį (ср. формы nom. pl. óbelės, gen. pl. obelų). Учитывая ступень o в nom. sg. *āb-ōl, возможно, более древней следует 33 Ср. др.-инд. gen. sg. śṛṣ-n-ás [nom. śíras «голова»] < *k’r̥h₂-s-n-ós, основа *k’erh₂s-en-. Из славянских языков ср. сербохорв. sršljen, церковнослав. sršēń «шершень», праслав. основа *sьrš-en-. 34 На этом фоне присутствие литовской апофонии uo:: ūn наряду с uo:: o, на которое указывают лексические сопоставления К. Бюги 1959: 331 и далее, я считаю менее вероятным. 25 считать acc. sg. *āb-el-in, а *āb-al-in < *āb-ol-im — аналогическим выравниванием по nom. sg. (?). 8.4.4. Наконец, следует отметить, что тематизации подверглась и прабалтийская основа на -t-, *nepuo, *nepátin, *neptés. Старолит. nepuotis «внук»35 основано на косвенной падежной форме *nepuot-i-, закрепившейся на месте *nepat-i-, возникшей в результате ресегментации древнего acc. *nepát-in < ие. *nep-ót-m36. Сочетание uo вновь объясняется заменой a на uo в суффиксе accusativus под влиянием nom. *nepuo < *nep-ōt либо *nepuos < *nep-ōt-s (ср. др.-инд. nāpát, лат. nepōs). Подобная инновация наблюдается в латинском acc. nep-ōt-em (вместо *nep-ot-em), а также в gen. nep-ōt-is (вместо *neptis < *nep-t-es, ср. вед. náptur37). И в том и в другом случае речь идет об устранении алломорфизма, обусловленного унаследованной суффиксальной апофонией *ōt:: *ot:: *t. 8.5. Реконструкция accusativus sg. в форме *gʰm-on-m, пралит. *žm-an-in38 обосновывается с точки зрения сравнительно-исторического языкознания корреляцией nom. *-ōn-Ø:: acc. *-on-m; ср. старолат. hemo:: hemōnem «человек», греч. téktōn:: téktōna «плотник», др.-инд. tákṣā:: tákṣāṇam то же, греч. ákmōn:: ákmona «наковальня»39. Для предполагаемой праформы *gʰm-n-m, в которой было бы две ступени редукции (как в слабой форме), сравнительных подтверждений, напротив, нет. В пользу *žm-an-in говорят и некоторые внутренние данные. 8.5.1. Во-первых, ср. accusativus типа *pirm-an-in к *pirmuo и лит. диал. óbalį к *obuo, упомянутые выше в § 8.4.2–3. Во-вторых, в пользу реконструкции acc. sg. в форме *žman-in, по-видимому, свидетельствует наличие в литовском языке слова žmónės f. «люди» < *žman-ē-, функционирующего как nom. pl. к žmuo. Если рассматривать это слово как производное с удлиненной ступенью, его основу следует реконструировать как *žman-. Ср. долгую ступень o в лит. žólė «трава» от žalias «зеленый», mõlė «помол» от malù, málti «молоть»40. Менее вероятным представляется 35 Dat. pl. nepuotims (основа на -i-), acc. pl. nepuočius (основа на -yo-). 36 Наряду с мужским nepuotis, -iēs «внук» существовала женская основа на -i-, nepuotis («Margarita Theologica»). Позднее рядом с ней возникло производное на -ē-, nepuotė «внучка» (Бреткунас), см. LKŽ VIII 670. 37 От прабалтийского генитива *nep-t-és были образованы производные старолит. nept-ė «внучка», nept-is «внук» (LKŽ VIII 670). Со временем их также заменили соответственно формы nepuotis и nepuotė. Из других языков ср. ст.-слав. netii, сербско-хорв. netjb «двоюродный брат» < *nept-iyo-, вед. naptiya- «относящийся к потомству», авест. nauua.naptiia- ср. р. «родственники девятой степени родства», др.-инд. napti, лат. neptis, -is f. «внучка». 38 Ср. Stang 1966: 227. 39 Ср. в основах на -r- корреляцию nom. *-ēr-Ø:: acc. *-er-m, например греч. anēr:: anéra «мужчина», mētēr:: mētera «мать» (лит. mótė:: móterį, ст.-слав. mati:: materb). 40 Do stopnia wzdłużonego *žmān- sprowadził žmón(ēs) już Peters 1980: 189, choć nie stwierdził wyraźnie, że *žman- jako podstawa tego derywatu należało do paradygmatu rzeczownika „człowiek“ i pojawiało się w formach acc. sg. i voc. sg. – Inaczej Fraenkel 1959: 12, który przyjmował, że pierwotny nom. pl. miał postać *žmuon-es (pluralizacja formy nom. sg. przez -es) i następnie uległ wykolejeniu w žmón-es (forma gwarowa z Twerecza), mianowicie na tle tendencji do 26 предположение о том, что образование *žmān-ē f. представляет собой собирательное существительное, образованное от формы звательного падежа ед. ч. *žman «человек!» < *gʰm-on-φ. Ср., с одной стороны, звательные формы типа вед. śvan, гр. kúōn, с другой — литовские звательные формы, например диал. sēser «сестра!», dùkter «дочь!». 8.5.2. Традиционно балтисты усматривают удлинённую основу *žmān- (лит. žmon-) также в старопрусском языке. Они полагают, что прабалтийское *žmān- изменилось здесь в результате лабиализации в *[zmuːn-]. Это звучание, как предполагается, подтверждают написания с <smūn-> из «Энхиридиона», такие как smūnets 1 раз — «человек» (наряду с smunent- 11 раз), steison smūni 1 раз, род. мн. «лиц, людей» (вследствие деназализации так называемого асигматического род. мн. *smūn-in), отглагольное имя smūnint 1 раз — «почитать, чтить» (наряду с smunin- 2 раза), en smūnin 1 раз, дат. ед. «с почётом, в почёте». На мой взгляд, эта гипотеза недостаточно обоснована. Пока оставим в стороне гапаксы smūni, smūnin; прежде всего видно, что из 12 употреблений слова smunent- «человек» только в одном (!) случае оно написано с макроном: smūnets 63₁₉. При этом обращает на себя внимание, что в этой записи отсутствует компонент n в суффиксе. Возникает подозрение, что smūnets — опечатка вместо <smunēts> (макрон поставлен неверно); читать следует smune(n)ts. Если, таким образом, макрон здесь служил сокращённым обозначением n, а не знаком безударной долготы, то нет никаких филологических оснований интерпретировать smunent- (так 11 раз) как [zmuːnent-]⁴¹. 8.5.2.1. Что же касается гапаксов smūni, smūnin, по-видимому, этимологически связанных с smunent-, то следует отметить, что само наличие макрона в этих написаниях ещё не позволяет читать <ū> как [uː]. Следует помнить, что в «Энхиридионе» есть несколько десятков примеров, в которых макрон стоит над заведомо краткими гласными⁴². Такое написание позволяет предположить, что макрон используется прежде всего как акцентограмма (указатель подвижного словесного ударения), тогда как связь макрона с длительностью безударного гласного второстепенна (ср. Smoczyński 1990). Вот случаи написания <ū> в словах, которые на основании сравнения с литовскими соответствиями допустимо интерпретировать как содержащие краткое [u]: 1. poklūsnai 1 раз — «послушный» (наряду с poklusm° 9 раз), читать [poklūs-]. замены старого uo на o в некоторых существительных; ср., например, slōgas «тяжесть» вместо slūogas (⇐ slēgti «тяготеть, давить, душить»). — Иное объяснение предлагает Zinkevičius 1980: 248: žmōn-es вместо *žmun-es, причём o якобы обобщено из слова žmōną «женщиной; женой». Неужели автор полагает, что гласный o в žmōną может иметь иное происхождение, чем o в žmōnes (-es)? 41 Так, например, читает Mažiulis, PEŽ IV 135 и выводит эту форму из прабалтийского *žmānent- «человечек, человечишка». 42 Ср. 1. [i]: polinka «остаётся»:: лит. диал. palìnka, senìnka «собирает»:: лит. диал. surènka, kakìnti «хватать»:: лит. kákinti, alkìns «трезвый»:: цсл. alčьnъ «голодный», newìns «девятый»:: лит. devìntas, dessìntas «десятый»:: лит. dešìmtas, imt «брать»:: лит. ìnti; 2. [ē]: gēhrt «говорить», preigērb «говорить перед кем-либо»:: лит. geibti, mērgan «служанка»:: лит. mergà, вин. mergą, sacramentan «таинство»:: лит. sakramentas, 3. [ā]: ānters «другой, второй»:: лит. antras, rankans «руки»:: лит. вин. мн. rankàs, perbānda «пытается»:: лит. bandó, bandýti. 27 Ср. древнелит., лит. диал. paklùsnas м. р., paklusnà ж. р. то же. 2. aulauūsins 1 раз, вин. мн. «мёртвых», читать [aulavúsans]; вариантное написание к aulauwussens I₉₅. Ср. лит. диал. pasilióvusius «умерших». 3. pickùls «дьявол», читать [pikúls], ср. лит. pikùlas то же. В свете этих фактов следует допустить возможность, что за написанием <smūni> может скрываться краткогласная основа [zmún-], то есть такая же, какую передаёт написание слова smunents- «человек». Таким образом, приходим к выводу, что в прусском языке могла существовать основа [zmun-], генетически тождественная основе древнелитовского žmun-, вин. žmùni. Всё это ведёт к отвержению гипотезы о том, что изолированные написания типа smūn- могли содержать [muː], возникшее в результате факультативной лабиализации *[maː], и тем самым быть этимологически связанными с инновационной литовской формой žmōnes. 8.5.3. К прабалтийскому вин. *žmanin недавно обращается Z. Gołąb (1998: 69) в связи с новой попыткой этимологизировать славянское слово mòžb «мужчина». Он полагает, что основа *žman- < индоевр. *gʰmon- была общей для балтийского и славянского языков, но в славянском она была преобразована при помощи суффикса -g- (параллелью служит праслав. *lěmǫgъ в сопоставлении с лит. liemuõ, liemẽn-s). Форма винительного падежа, основанная на такой основе, звучала бы как *žmangim ⇒ *žmang-i-m, откуда происходит основа на -i- праслав. *žmǫžь. Историческая форма mòžb возникла вследствие диссимилятивного выпадения первого ž и перехода слова в основы на -yo-. Предложение Gołąba выглядит предпочтительнее более ранних этимологизаций этого слова (*manu-gyo-, *man-g-yo-), в частности потому, что оно предполагает наличие суффикса -g- также в литовском неологизме žmogùs43. Однако необходимо оговориться, что решение здесь зависит от выяснения вопроса о том, в каком смысловом значении использовалась суффиксация *-g- или *-gʰ- в балто-славянском словообразовании. К сожалению, этот вопрос ещё не исследован. 8.6. После рассмотрения вопросов, связанных с прабалтийским вин. *žmanin, теперь обратимся к исходному генитиву слова «человек». О форме этого падежа можно судить лишь косвенно, а именно на основании параллелизма склонения существительных «собака» и «человек» (см. § 6). Сопоставив отношение им. *kʷw-ōn:: род. *kʷ-u-n-és, можно предположить, что при им. *gʰm-ōn могла существовать форма родительного падежа *gʰm-n-és = [gʰmnés]. В этом образовании суффикс, таким образом, выступает в виде согласного n, вследствие чего корневое m реализуется в слоговом аллофоне [m̥]44. В балтийском, как обычно, необходимо учитывать возможность двойной вокализации сонанта. Рефлекс *[gʰmnés] теоретически мог иметь две формы: либо с imC, то есть *žim-n-es, 43 Proponowany przez Gołąba 1998: 72 prototyp *žmō(n)g- jest chyba bez paraleli fonotaktycznej. Pomysł Otrębskiego (1950: 85), by w žmogùs upatrywać złożenie *žmān-magus (por. goc. magus „chłopiec“), które z czasem zostało przekształcone «par une contamination», nie znalazł oddźwięku u innych badaczy. Inne próby referuje Fraenkel, LEW 1318. 44 Ср. примеры вокализации сонанта перед аффиксом -n- в других языках: греч. dám-nā-mi < *dm̥-né-h₂-; лат. iungunt < *yu-n-g- от *ywg-/*yewg-. 28 либо с umC, то есть *žum-n-es. Подтверждением этой гипотезы пусть послужит чередование im:: um < *[m] в таких литовских формах, как (1) rìmtas наряду с диал. rùmtas «серьёзный, на которого можно положиться» (от remiùos, remtìs «опираться, полагаться на что-либо») или (2) timpstù «растягиваю» наряду с ítumpas «разгон, замах» (от tempiù «натягиваю»), ср. LKŽ IV 269⁴⁵. Как станет ясно из дальнейшего изложения, правильнее будет предположить рефлекс генитива в виде прабалтийского *žum-n-es (§ 8.9). 8.7. Литовская косвенная форма с основой žmun- ставит нас перед вопросом, как следует понимать сегмент un, следующий за корнем žm-. Если бы это un было рефлексом слогового n, для этого был бы необходим интервокальный контекст перед согласным, *gʰm-n-C = [gʰm-n-C]⁴⁶. Такой контекст был бы возможен лишь в формах множественного числа, а именно перед согласными окончаниями, как loc. pl. -su (*žm-un-su «среди людей») или instr. pl. -mis (*su žm-un-mis «с людьми»)⁴⁷. Однако фактом является то, что в литовских источниках нет никаких форм множественного числа от žmuõ. Это, разумеется, делает невозможной проверку выдвинутой гипотезы. Кроме того, в «Postylli» Даукши рядом с žmuõ нет формы множественного числа *žmunes, а имеется супплетивное образование žmonės «люди» (§ 8.5). Что же касается формы двойственного числа du žmùne, то невозможно установить, была ли она образована от основы единственного числа *žumn- (см. выше ген. *žumnes), впоследствии уподобленной передсогласной основе множественного числа *žmun-C, или же возникла каким-либо иным способом. 8.8. Если мы примем, что žmun- действительно возникло фонетическим путём перед согласными окончаниями множественного числа, то его присутствие перед гласными окончаниями (acc. sg. žmùn-i, nom. du. žmùn-e) придётся объяснять аналогическим выравниванием. В единственном числе обобщение žmun- должно было бы привести к устранению нерегулярной формы генитива *žum-n-es (аномальное соотношение žm-uo:: *žum-n), а также формы аккузатива *žm-an-i < *gʰm-on-m (ср. *švanį < *kʷ-on-m в § 7.3), которая отличалась от остальных форм аблаутом своего суффикса. 8.9. Слабая сторона сценария, описанного в §§ 8.7–8.8, состоит в том, что среди литовских склонений мы не находим параллелей аналогическому распространению передсогласной основы множественного числа на косвенные падежи единственного числа. В этой ситуации напрашивается следующая гипотеза: ⁴⁵ Для позиции после ž можно указать на двойственность uR/iR в таких примерах, как латыш. zułtis «желчь», лит. tułžis тж. (вместо *žułtis < прабалтийское *žuł-ti- в сопоставлении с праслав. *zъłьcь «желчь», древнерус. zъłьcь, рус. želčь, старослав. zъłьcь < *žil-k- из и.-е. *gʰlH-C (полная ступень в лит. želti «зеленеть», старослав. zelenъ «зелёный»). ⁴⁶ Не понимаю, почему Fraenkel, LEW 1320 приводит реконструкцию в виде *gʰm-dn-. Знак «шва» здесь не имеет морфологического обоснования, поскольку -n- представляет собой редукцию до -on-, а не до суффикса с ларингальным (*-Hₒn- или *-gₒn-). ⁴⁷ Ср. встречающиеся в старолитовских текстах формы instr. pl. типа akmenis < *akmen-mis и seser-mis (Zinkevičius 1980: 245). 29 (A) Форма основы žmun- генетически связана, однако, с парадигмой единственного числа, в частности с формой унаследованного генитива sg. (B) Фонетически закономерный рефлекс ген. *žum̥n-ès < *gʰm-n-és (§ 8.6) подвергся своего рода метатезе, превратившись в *žmun-ès. Параллелью перемещению гласного u по схеме umn > mun служит изменение ulž > luž в литовском названии «селезёнки»: blu̇žnīs f., acc. blu̇žnį, по-видимому, происходит из (1) *plužnį48 < (2) *pulžnį < (3) прабалтийского *pulž-n-in < (4) и.-е. диал. * (s)plgʰ-n-m. Ср. др.-инд. plihán- «селезёнка», греч. splēn, splēnós, лат. liēn < *lihēn49. (C) По-видимому, это изменение не было чисто фонетическим50. Поскольку его результатом стало выравнивание начального сочетания žm- во всех формах склонения, следует предположить, что речь скорее идёт о морфонологической регуляризации, произошедшей под влиянием двух форм с начальным сочетанием žm-, а именно nom. žmuõ < *gʰm-ōn и acc. *žmànį < *gʰm-on-m51. Следствием изменения *žum̥nès в *žmunès стало устранение аномального алломорфизма корня *žum-:: žn-. 9. После закрепления «метатетического» генитива *žmunes произошла очередная инновация, на этот раз аблаутного характера. Она заключалась в замене формы acc. *žmanin на *žmunin. Таким образом, алломорфизм žmōn:: žman:: žmun сократился до двух членов, žmōn:: žmun. Это произошло так же, как в парадигме существительного «собака», где šūni (с šun, как в gen. šunès) заняло место *švàni < *švanin (ср. § 7.3), в результате чего ряд švōn:: švan:: šun сократился до švōn:: šun. Вследствие этого парадигма существительного žmuõ стала двухосновной, то есть такой же, как в типичном литовском согласном склонении (ср. § 7.4). 10. Сказанное можно обобщить в следующей схеме развития. Знак «>» означает фонетическое изменение, знак «⇒» — морфологическое изменение. и.-е. прабалтийский пралитовский литовский nom. *gʰm-ōn-Ø > *žm-ōn-Ø > *žm-ōn-Ø > žmuõ-Ø acc. *gʰm-ōn-m > *žm-an-in > *žm-an-in ⇒ žmùn-i gen. *gʰm-n-és > *žum-n-es ⇒ *žm-un-es > *žmun-ès 48 bl- объясняется соноризацией pl-, подобной той, которую можно наблюдать в слове blusà «блоха» < *plusà, ср. др.-инд. plúši, др.-прус. lu. Ср. далее группу lb в лит. gulbė «самка лебедя» в сопоставлении с слав. *kʰolpъ, кашуб. kiełp «лебедь». 49 Славянское соответствие выглядит иначе: старослав. slězena < *selžena < *spelgʰ-en- (утрата p в начале слова). Для балто-славянского можно было бы предположить аблаутную парадигму *(s)pelž-(e)n-:: *(s)pulž-(e)n-. Балтийское продолжение заключалось бы в обобщении слабой основы *(s)pulž-n-. 50 Что касается фонологического аспекта этого изменения, следует учитывать, что в литовском языке нет ни одного слова, начинающегося с *žum- или *žun-. Зато есть слова с начальным сочетанием žm- (ср. семейство žmogùs, а также žmegìns, žmùlys) и с начальным сочетанием žn-: žnáibyti, žnýbti, žnýplès. 51 Эта формулировка опирается на высказанное проф. Витаутасом Амбразасом предложение в ходе обсуждения моего доклада на конференции «Lietuvių kalba: tyrėjai ir tyrimai. Kazimiero Jauniaus 150-osioms ir 90-osioms mirties metinėms paminėti», Вильнюс, 22–23 октября 1998 г. 30 Подобным образом можно представить развитие парадигмы литовского существительного «собака»: ИЕ прабалтийский пралитовский литовский ном. *k’w-ōn-∅ > *šw-ōn-∅ > *šw-ōn-∅ > šuō-∅ вин. *k’w-ōn-m > *šw-an-in > *šw-an-in ⇒ šun-i род. *k’u-n-és > *šu-n-es > *šu-n-es > šun-ès Из сравнения обеих схем видно, что регуляризация парадигмы «собака» достигается простым обобщением унаследованной основы род. ед. ч. šun- на вин. ед. ч. Между тем в парадигме «человек» мы имеем дело с последовательностью двух изменений: сначала преобразование унаследованного генетива *žum-nes в *žmunes, затем обобщение инновационной основы žmun- на вин. ед. ч. Только в результате обоих этих изменений возникло поразительное сходство форм žmuō и šuō в историческую эпоху⁵². Ср. в особенности чередование uo:: un, не повторяющееся ни в одном другом литовском существительном. 11. Здесь мы стремились показать, что тип склонения, к которому относилась согласная основа «человек», предполагал, с одной стороны, наличие род. ед. ч. в праязыковой форме *žum-n-és, а с другой — наличие вин. ед. ч. в форме *žm-án-in. Замена вин. *žmánin на *žmānin (лит. žmùni) не могла произойти без наличия формального образца в виде генетива *žmunes. Но следует помнить, что такой образец появился лишь тогда, когда унаследованный род. *žum-n-és под влиянием форм с начальным žm- (*žmōn, *žmānin) приобрёл новый вид *žmunés. Учитывая ключевую роль, отведённую форме генетива *žum-n-és в развитии реконструированной выше парадигмы (§ 10), нельзя согласиться с существовавшей до сих пор трактовкой, объяснявшей появление формы вин. ед. ч. žmùni посредством аналогической пропорции: ном. šuō:: вин. šùni = ном. žmuō:: вин. X (X = žmùni)⁵³. Такая пропорция неявно предполагает семантическое господство существительного «собака» над существительным «человек», что уже по смысловым соображениям маловероятно. Однако главный недостаток традиционного объяснения заключается в другом. Оно не рассматривает вопрос о том, откуда взялся вин. šùni (ведь это не унаследованная форма); кроме того, оно предполагает, будто у вин. žmùni не было морфологического предшественника в виде сильной формы *žmanin. BIBLIOGRAFIA Bader F. 1995: Autour de lat. sōl. – Linguistica Baltica 4, 265–276. Būga K. 1921: Priesagos -inas ir dvibalsio uo kilmė. – Lietuvos mokykla – 10–11, 420–457. Przedruk w Būga 1959: 331–376. ⁵² Być może na tej podstawie Peters 1980: 188 doszedł do przekonania, że *gʰm-ōn (žmuō), musi być neologizmem wzorowanym na *k’wōn (šuō). ⁵³ Zob. Specht 1932: 214, 226; Specht 1934. Stang 1966: 227 ujmuje rzecz ostrożniej: „Vielleicht war die ursprünglich Flexion žmuo, *žmani, *žmunes. Später wurde die schwundstufige Form des Stammes verallgemeinert, wie in šuō, šùni, šùnis.“ 31 Būga K. 1959: Rinktiniai raštai 2, sudarė Z. Zinkevičius, Vilnius. Erhart A. 1998: Der indogermanische Mondname. – Linguistica Baltica 7, 63–69. Fraenkel E. 1959: Zur indoeuropäischen Stammbildung und Flexion. – Lingua Posnaniensis 7, 1–24. Fraenkel E. LEW = Lituaisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg, 1955–1965. Gołąb Z. 1998: Lat. homo ~ Slavic možь: is there any etymological connection between them? – Studia Indogermanica Lodziensia 1, 67–73. Hamp E. P. 1980: IE *()k’uon ‘dog’. – Indogermanische Forschungen 85, 35–42. Kudzinowski Cz. 1977: Indeks-słownik do «Daukšos Postilė», I, Poznań. Lasch A. 1914: Mittelniederdeutsche Grammatik, Halle a.S. LKŽ = Lietuvių kalbos žodynas, Vilnius 1941–. Mažiulis V. PEŽ = Prūsų kalbos etimologijos žodynas, 1–4, Vilnius, 1988–1997. Osthoff H. 1901: Etymologische parerga, Leipzig. Otrębski J. 1950: Miscellanées onomastiques. – Lingua Posnaniensis 2, 70–98. Peters M. 1980: Untersuchungen zur Vertretung der indogermanischen Laryngale im Griechischen, Wien. Rix H. 1976: Historische Grammatik des Griechischen. Laut- und Formenlehre, Darmstadt. Schindler J. 1975: Zum Ablaut der neutralen s-Stämme des Indogermanischen. – Flexion und Wortbildung, hg. von H. Rix, Wiesbaden, 259–267. Schmitt-Brandt R. 1998: Einführung in die Indogermanistik, Tübingen u. Basel. (Uni-Taschenbücher, 1506). Skardžius P. 1956: Alte Wurzelnomina im Litauischen. – Indogermanische Forschungen 62, 156–166. Smoczyński W. 1986: Uwagi o słowniku bałtycko-słowiańskim. – Język i jego odmiany w aspekcie porównawczym, red. J. Majowa (Prace Slawistyczne PAN 53), Wrocław, 17–45. Smoczyński W. 1990: Zur altpreußischen Akzentographie. – Rivista di Linguistica 2:2, 177–199. Smoczyński W. 1998: Il ruolo della lingua lituana per la linguistica indoeuropea. – Ponto-Baltica 7, 1997[98], 53–82. Smoczyński W. 2000: Untersuchungen zum deutschen Lehngut im Altpreussischen, Kraków. Specht F. 1932: Beiträge zur griechischen Grammatik. – Kuhns Zeitschrift 59, 214, 226. Specht F. 1934: Lit. žmuo. – Kuhns Zeitschrift 61, 68. Stang Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo-Bergen-Tromsö. Urbas D. 1996: Martyno Mažvydo raštų žodynas, Vilnius. Vaillant A. 1950: Grammaire comparée des langues slaves, Lyon-Paris. Vitkauskas V. 1986: Jest’ li takaja forma: unaduo ‘voda’? – Balto-slavjanskie issledovanija 1984, 103–106. Zinkevičius Z. 1980: Lietuvių kalbos istorinė gramatika 1, Vilnius. SENOSIOS LIETUVIŲ KALBOS ŽMUO, ŽMUNĮ ATSIŽVELGIANT Į ATEMATINIŲ DAIKTAVARDŽIŲ PARADIGMĄ Santrauka Daukšos Postilėje acc. sg. žmunį ir nom. du. žmune turi kirčio ženklą ant trumpojo skiemens. Kiti netiesioginiai linksniai nepaliudyti. Pagrindinis klausimas: kaip atsirado kamienas žmun-, kurio negalima paaiškinti pagal kitas priebalsinio -en- kamieno formas. Remiantis formų šuo:: šunės santykiu, kur genityvo forma atitinka paveldėtą modelį (ide. *k’u-n-es), reikėtų tikėtis daiktavardžio žmuo genityvo *žumnes. Tai būtų praformos *g’hm-n-es atitikmuo. Priesaga su neskiemeniu -n- būtų sąlygojusi skiemeninę šaknies baigmens formą, kurios prūsųlietuviškas refleksas būtų -um-. Tačiau žm(uo) alomorfą žum(n)- pakeitė žmu(n)-. Iš pažiūros tai panašu į metatezę: *žum(n)- > 32 *žmu(n)-, bet jos priežastis neaiški. Čia šakininis morfas žm- galėjo būti pagal nominatyvą apibendrintas kitiems linksniams (pakitimą galėjo skatinti ir ta aplinkybė, kad lietuvių kalboje nėra žodžių, prasidedančių *žūm-). Pagal ved. švanam < *kʷ-on-m pavyzdį reikėtų laukti akuzatyvo formos pral. *šv-an-in ‘šunį’. Priesagos nykstamąjį laipsnį čia reikėtų aiškinti genityvo formos įtaka: šun(i) pakeitė *švan(i) pagal šun(es) pavyzdį. Panašiu būdu pirminė forma *žman(i) galėjo prisiderinti prie genityvo žmun(es) ir virsti paliudyta forma žmuni. Aiškinant genityvo lemiamą vaidmenį daiktavardžio žmuo paradigmos kitimui, remiamasi ir lietuvių bei slavų kalbų silpnųjų atematinių kamienų daiktavardžiais, pvz., lie. širdìs, dùrys, sl. vъsь. Atkreiptas dėmesys ir į bendresnį dalyką: trinariai alomorfai (pvz., *švōn: *švan: *šun-) paprastai keičiami dvinar ais (pvz., šuo: šun-). Pateikiama ir daugiau „bitematizmo“ polinkį rodančių lietuvių kalbos linksniavimo pavyzdžių. OLD LITHUANIAN ŽMUO, ŽMUNĮ AGAINST THE BACKGROUND OF THE PROTO-BALTIC ATHEMATIC NOUNS Summary In Daukša’s Postilė, the forms acc. sg. žmunì and nom. du. žmune have a stress mark placed over a short syllable. No other oblique cases are attested. The principal question that rises here is how to account for the stem žmun-, which cannot be explained in the framework of the consonantal declension with a stem in -en-. If we take as our point of departure the relationship between the forms šuo:: šun es, where the genitive corresponds to the inherited model (PIE *kʷ-u-n-es), we are entitled to expect alongside žmuo a genitive *žumnes. This would be a reflex of *gʰm̥-n-es. The suffix, in its non-syllabic variety -n-, would have induced a syllabic realisation of the root-final -m-, the regular Proto-Lithuanian reflex of which would be -um-. The allomorphic relationship of žum(n)- to žm(uo) was, however, eliminated in favour of žmun-. On the face of it, this looks like a metathesis *žumn- > *žmun-. But the motive behind this change remains unclear. A possible explanation could be that the root morph žm- spread from the nominative to the oblique cases (the fact that Lithuanian has no words beginning with žūm- could somehow have contributed to this). In the accusative we would expect, on the basis of Vedic śvānam < *kʷ-on-m, a Proto-Lithuanian reflex *šv-an-in ‘dog’. The generalisation of the zero grade of the suffix should be attributed to the influence of the genitive: šun(i) replaced *švan(i) under the influence of šun(es). By analogy, we could assume an original *žman(i) to have been assimilated to the genitive žmun(es) to yield the attested žmunì. In order to explain the crucial role played by the genitive singular in this remake of the paradigm of žmuo, the parallel of the Lithuanian and/or Slavonic nouns built on weak grade athematic stems, such as širdìs, dùrys, vъsь, is invoked. Attention is also drawn to an observation of a more general nature, viz. that a ternary allomorphic series (e.g., *švōn: *švan-: *šun-) is usually replaced with a binary one (e.g., šuo: šun-). Other instances of this ‘bithematism’ in Lithuanian declension are cited in support of this. Wojciech SMOCZYŃSKI Uniwersytet Jagielloński Katedra Językoznawstwa Ogólnego i Indoeuropejskiego al. Mickiewicza 9/11, PL-31-120 Kraków, Polska El. paštas [email protected] Gauta 1999 06 16 33