Edenda Curaverunt, Józef Marcinkiewicz ir Norbert Ostrowski. „Mvnera lingvistica et philologica Michaeli Hasivk dedicata“

138 | RECENZIJOS MVNERA LINGVISTICA ET PHILOLOGICA, ПОСВЯЩЁННЫЕ МИХАЭЛЮ ХАСЮКУ. ПОДГОТОВИЛИ К ИЗДАНИЮ ЮЗЕФ МАРЦИНКЕВИЧ И НОРБЕРТ ОСТРОВСКИЙ Poznań: Uniwersytet im. Adama Mickiewicza w Poznaniu, Katedra Skandynawistyki i Baltologii, 2001, 273 p., ISBN 83-232-1198-1. (Познаньские балтистические исследования, 1.) Символично, что в последние годы сразу несколько юбилейных сборников статей, посвящённых зарубежным балтистам, открывают новые серии книг по балтистике. Так, в 2000 году вышло издание Aspekte baltistischer Forschung, посвящённое выдающемуся немецкому слависту и балтисту Райнеру Эккерту; оно стало первой книгой серии «Schriften des Instituts für Baltistik der Ernst-Moritz-Arndt-Universität Greifswald». Эту традицию продолжает и сборник статей, посвящённый профессору Михалу Хасюку, поборнику польской балтистики: он знаменует начало серии «Poznańskie Studia Bałtystyczne». С другой стороны, как видно из предисловия составителей издания Юзефа Марцинкевича и Норберта Островского, это также своеобразное продолжение старой серии «Seria Filologii Bałtyckiej» Познаньского университета имени Адама Мицкевича, к которой относились три важные для балтистов книги, вышедшие ещё во второй половине 1970-х годов1. Помимо списка поздравивших профессора Хасюка с его 70-летием и составленной подробной библиографии его трудов, в упомянутом сборнике статей кратко представлены важнейшие эпизоды жизни юбиляра, особенно его научной деятельности (с. XV–XVII, Эугениуш Райник). В этом очерке выделены несколько основных направлений научных интересов Хасюка — литовская диалектология, фонология и фонетика, история балтийских языков. Разумеется, составители постарались, чтобы и большая часть статей сборника рассматривала вопросы именно этих близких юбиляру областей. В сборник включены и литературоведческие работы: ведь Михал Хасюк, приложивший немало усилий для развития литуанистики в Польше, особенно в Познани (с 1987 года он возглавлял кафедру балтийских языков Познаньского университета), оказал большую поддержку и её литературному направлению. При более внимательном рассмотрении опубликованных в сборнике работ становится очевидно, что основное место в нём занимают диахронические исследования балтийских языков. Значительная часть статей посвящена истории слов — этимологии, историческому словообразованию и исторической морфологии. Часть этимологических работ развивает исследования заимствований. В статье с лаконичным названием «Лит. (ж.) ābrinas» (с. 73–79) Винцас Урбутис дополняет историю слов литовского языка ещё несколькими объяснёнными заимствованиями. На этот раз убедительно показано, что жемайтское ābrinas ‘небольшой сосуд из цельного дерева с крышкой для масла и т. п.’, включённое в DŽ₁₋₄ как исконное слово, на самом деле представляет собой позднее латышское заимствование из говоров юго-западного уголка Курляндии. Между прочим, вскользь затронуты и другие названия старинной деревянной маслёнки, в особенности предполагаемый славизм vogōnas. Интересно семантическое развитие слов ābrinas и vogōnas. Значения обоих слов довольно далеко отошли от значений слов-источников в латышском и славянских языках; обычное значение латышского abra — ‘кадка для замешивания теста, хлебная дежа’; оно встречается и у некоторых славянских примеров. Исследователь обоснованно утверждает, что значение литовских заимствований могло измениться от ‘кадки для замешивания теста, хлебной дежи’ к ‘старинной деревянной маслёнке, абрину’ либо через промежуточное значение ‘(деревянная) чаша (с крышкой)’, либо в результате непосредственной специализации значения; ср. лит. dežė ‘сундук, ларец’ и ‘абрин’, возводимое к бел. дзяжа и польск. dzieża ‘кадка для замешивания теста’. 1 Kolbuszewski (1977), Kudzinowski (1977), Hasiuk (1978). RECENZIJOS 139 Опираясь на некоторые особенности орфографии прусских текстов, Пьетрас У. Дини установил один германизм в прусском языке в статье «Linguistics and Baltic Philology: On EV 469 Scrundus, EV 558 Scrundos» (с. 131–136). По его мнению, прус. scrundus, scrundos ‘ножницы’, исходное значение ‘*отщепление, отрыв’, отражает прус. [[rund-] и соотносится со средневерхненем. schrunde ‘трещина, разрыв кожи’, schründic ‘имеющий трещины на коже’ (ср. средневерхненем. schrinden ‘рваться, трескаться, раскалываться, покрываться трещинами’). Поскольку у немецких производных с так называемым нулевым суффиксом значение объекта действия или его результата чаще всего тесно связано со значением nomina actionis, такое заимствование выглядит вполне вероятным. Возможно, лишь в связи со значением орудия, приобретённым германизмом в прусском языке, стоило бы привести другие параллели. Интересные связи с историей слов литовского языка выявляет статья Лембита Вабы «Is the Finnic lanko a Germanic or a Baltic loan?» (с. 157–160). Хотя в ней рассматривается история финского слова, предложенная этимология названия родственников по браку lanko ‘родственники по браку [и др.]’ напрямую зависит от выяснения происхождения источника заимствования — литовского слова. Попытки Кари Лиукконена связать фин. lanko с лит. (жмуд.) nuolanka, lankà ‘смирение, покорность; поклоны невестки родственникам мужа’ Ваба считает семантически необоснованными. Правда, в статье отвергнутая этимология изложена не вполне корректно: у nuolanka не указано значение ‘смирение, покорность, уважение’; поэтому этимологическая связь выглядит совершенно непонятной, хотя на самом деле её следовало бы критиковать прежде всего за новизну выбранного жмудского производного и ограниченность его распространения. Выбранный самим эстонским учёным источник заимствования в финские языки — лит. laigonas — с семантической точки зрения, а также с точки зрения распространённости и древности выглядит, пожалуй, более подходящим. Но, как признаёт и автор работы, в таком случае возникают фонетические трудности и приходится решать проблемы этимологии и исторической фонологии литовского слова. Досадно, что Ваба не воспользовался монографией Руты Буйвидене Lietuvių kalbos vedybų giminystės pavadinimai (1997), в которой подробно представлена история изучения laigono и оцениваются предложенные этимологии. Буйвидене обоснованно отдаёт предпочтение сопоставлению со словами от корня праиндоевр. *leik- ‘связывать, соединять’, ‘достигать, обязаться’. Поэтому, вероятно, лингвист мог бы не уделять столько места менее убедительным альтернативам. В статье прототипом финского слова считается лит. *langonas, которое, как предполагается, могло существовать наряду с laigonas, подобно вариантам aldra // audra; bengti // baigti; tvankas // tvaikas; strungas // strugas. Однако само чередование сонанта и гласного, точнее, возможно, дифтонга и дифтонгоида, в корне или суффиксе — достаточно проблемное и не вполне ясное языковое явление. Не вполне ясна и связь между приведёнными примерами; по крайней мере некоторые из них отражают разные языковые закономерности: aldra // audra и другие подобные варианты являются результатом чередования al // au, характерного для некоторых диалектов (подробнее см. Zinkevičius 1966: 164); bengti, возникшее позднее наряду с baigti, beigti, имеет в корне n вставочное происхождение (см. Urbutis 1981: 100–104); относительно связи tvaikas и tvankas единого мнения нет (Urbutis 1981: 102, прим. 26) и т. д.2 Таким образом, предложенное объяснение фин. lanko остаётся чрезмерно гипотетическим. Исследования Мариолы Валчак-Миколаичаковой («Балтизмы в болгарском языке», с. 167–173) представляют собой дальнейшее уточнение словаря балтизмов Юрате Лауцюе Словарь балтизмов в славянских языках (1982). Подобную работу уже проводили другие учёные, ср. рецензию Винцаса Урбутиса (Urbutis 1984: 184–191), замечания Александра Аникина (Anikin 2001: 8–10). В рассматриваемой статье обоснованно ставится под сомнение возможность того, что девять болгарских слов, упомянутых в словаре Лауцюе, являются 2 Постулируемым фонетическим изменениям слова не соответствовало бы и явление замены носовых гласных дифтонгами или дифтонгоидами в результате эпентезы, подробно исследованное Витаутасом Виткаускасом (Vitkauskas 2001: 120–126). 140 | RECENZIJOS балтизмами. Только одно из них — вепер — имеет бесспорное балтийское происхождение, однако с точки зрения болгарского языка это русизм. Подобным образом часть других слов, упомянутых в словаре, пришла в болгарский язык через более близкие славянские языки, а остальные — вероятно, просто родственные слова, восходящие к общей эпохе балтийских и славянских языков. Среди исследований происхождения исконно балтийских слов прежде всего следует упомянуть работу Войцеха Смочиньского. В статье «Litewskie stógas obok innych refleksów pie. pierwiatków na *h₂Te» (с. 15–27) он развивает высказанную в более ранних работах «Indoeuropėjiškie podstawy słownictwa litewskiego», «Komentar laryngalistyczny do wybranych formacji litewskich» (Smoczyński 2001: 131 сл., 252) мысль о происхождении лит. stógas, точнее балт. *stág-a-. По его мнению, это изолированное слово — производное от исчезнувшего глагола лит. *stógti, stóga, stógo ‘просачиваться каплями, сочиться, капать’ (имеющего соответствия в греческом языке)3. Первоначальное значение stógas в таком случае было бы ‘водосточный желоб (крыши), свес крыши, с которого стекает дождевая вода’, а современное значение развилось метонимически. Семантическая сторона предложенной гипотезы вызывает некоторые сомнения. Не хватает более очевидных параллелей в других языках. Ведь мотивация большинства основных слов, обозначающих крышу во многих индоевропейских языках, всё же связана с покрытием: нем. Dach, герм. *þaka-, лат. toga, рус., бел. крыша и др.; ср. также лит. диал. dangtis ‘крыша’ (LKŽII 259). Поэтому более убедительной представляется не упомянутая в статье этимология Витаутаса Мажюлиса из Prūsų kalbos etimologiniame žodyne, возвращающаяся к прежним попыткам связать слово с праиндоевр. *(s)teg- ‘покрывать’: балт. (диал.) *stágas — флексионное производное от глагола балт. *stīg- / stag- ‘покрывать’ ← *stag-, существовавшего наряду с глаголом балт. *steg- ‘покрывать’; ср. родственное прус. steege ‘сарай’ <, прус. *stēgē ‘покрытие’ <, прус. stēg- ‘покрывать’ <, балт. *steg- ‘то же’ и т. д. (Mažiulis 1997: 157 сл.). Помимо этимологии stogas, в статье Смочиньского рассмотрено около десятка литовских слов, фонологическая структура которых соответствует предполагаемому *stág- < *stéh₁g-, то есть *C(C)eh₂T. О происхождении некоторых рассматриваемых здесь слов уже говорилось в более ранних работах автора. Однако имеются и совершенно новые этимологические связи, которые дополняют новыми данными труд выдающихся немецких лингвистов Lexikon der indogermanischen Verben (см. Rix 1998). Довольно проблематичны исследования происхождения слов, представленные Пётром Сталмашчиком и Кшиштофом Т. Витчаком («On two Baltic-Celtic terms for ‘stallion’», с. 29–32). Как можно понять из статьи, они тесно связаны с проектом нового сравнительного этимологического словаря индоевропейских языков, разрабатываемого в Лодзинском университете. Лингвисты предложили две новые этимологии балтийских слов, обозначающих жеребца, коня. Утверждается, что источником заимствования прус. sveriapis ‘турнирный конь’ и старослав. *swerjepъ было слово исчезнувшего восточнокельтского диалекта *swerihāpos ‘жеребец’; ср. древнеирл. serrach ‘молодая лошадь, жеребёнок’ и др. Тем не менее не исключается, что пруссы могли заимствовать это предполагаемое кельтское слово напрямую и даже иметь общее балтийско-славянское слово *sweriapas. Вероятнее всего, как полагает большинство наиболее видных современных специалистов по прусскому языку, это полонизм в прусском. Кроме того, ни в славянских, ни тем более в балтийских языках не установлено ни одного надёжного случая заимствования из кельтского, ни одной вполне убедительной исключительной балтийско-кельтской изоглоссы (ср. Dini 2000: 53 сл., 152 сл.). Поэтому вместо созданной сложной и запутанной этимологии гораздо приемлемее предложенное ещё Траутманном и Фасмером сопоставление польск. świerzepa ‘кобыла’, чеш. sveřep(ec) ‘полевой сорняк; племенной жеребец’ и др. с не сохранившимся в польском, но засвидетельствованным в других славянских языках прилагательным; ср. древнерус. swerěpъ ‘дикий’, словен. srěp ‘гневный, суровый’ и др. Новая предполагаемая балтийско-кельтско-индо-иранская этимологическая связь: восточнобалт. *kumelias ‘жеребец’ (*ku- 3Кстати, непонятно, почему раскрываемое словообразование относится лишь к пралитовскому периоду, ведь stogas — общебалтийское слово. RECENZIJOS | 141 melias), др.-ирл. meile ‘лошадь’ < кельт. *melyos, др.-инд. máryaḥ ‘жеребец’ — также представляется спорным. Слово др.-инд. márva- в значении ‘жеребец’, якобы зафиксированное в «Ригведе», приводится лишь в старых санскритских словарях конца XIX века. В более новых научных трудах это значение вовсе не упоминается (ср. Mayrhofer 1996: 326; Geldner 1951 a: 191.13; 1951 b: IX 97.18). Следовательно, в древнеиндийском языке, по-видимому, нет слова с таким значением. А надёжно установить генетические связи предполагаемого родственного др.-ирл. meile мешает не вполне ясное значение. Статья Игнаце Р. Данки, написанная на латинском языке, «De Balticis ciconiae nominibus» (с. 1–4), которой составители открыли издание и как бы представили его, — яркий пример идеологизации индоевропейских исследований и незнакомства с этимологической литературой. В работе представлен обзор исследований происхождения некоторых балтийских названий аиста. Как правило, автор ограничивается трудами классиков старой индоевропеистики, а написанным балтистами во второй половине XX века не интересуется. Так, лит.gužas, gužutis считается индоевропейским наследием, якобы не анализировавшимся со времён Покорного, тогда как на самом деле, как установил Винцас Урбутис, это образование литовской эпохи (ср. gūžinti ‘ходить, согнувшись, сгорбившись’, gūžinėti ‘ходить сжавшись, бродить’, gūžtis ‘сжиматься в комок, съёживаться’, gaužtis ‘горбиться, втягивать шею, приседать’ и др.; см. Urbutis 1981: 33 и прим. 43). Не упоминаются и другие подробно проанализированные в исследовании Урбутиса «Baltų kalbų garrnio pavadinimai» этимологии лит. garnys, genė и т. п., латыш. диал. guoris (Urbutis 1981: 18, 24 сл., 32 сл.), хотя они обоснованы гораздо лучше, чем пересказанные в статье. Ещё более странно, что германское происхождение слова gandras представлено как будто единственно возможным, а другие варианты не рассматриваются; однако при более внимательном чтении литературы, указанной в сноске (с. 2, прим. 4) и, по-видимому, подтверждающей этот единственный путь, выясняется, что там предпочтение отдаётся совсем иным объяснениям происхождения. Кроме того, в статье неоднократно приводится польский ятвяжский словарик, некогда обнародованный З. Зинкявичюсом, откуда цитируются якобы ятвяжские соответствия (sterkas, gerwe), хотя Вольфганг Шмид довольно убедительно установил, что в этой брошюре зафиксирован вовсе не ятвяжский язык⁴. Даже высказанное несколько позже мнение Зинкявичюса о том, что здесь зафиксированы слова ятвягов (как некоего союза балтских племён) и литовцев, живших в бассейне реки Нарев (Zinkevičius 1992: 99–133), не даёт оснований столь доверчиво и некритично относиться к этому источнику. Все исследователи справедливо подчёркивают, что эти данные следует оценивать с большой осторожностью. В издании есть несколько работ по ономастике. Юзеф Марцинкевич рассматривает происхождение суфиксального форманта -ukas в фамилиях Сувалкского региона («The -uk- affix in Lithuanian personal names of the Suwałki region», с. 55–62). Опираясь на так называемые данные [опубликованных] Фальком реестров гродских судов (XVII–XVIII вв.), он утверждает, что указанный суффикс в фамилиях жителей Сувалкского региона имеет литовское, а не белорусское происхождение (последнее предполагает немало исследователей). Однако приведённые факты не дают окончательного ответа: часть церковных латинских имён пришла в литовский именно через белорусский или польский языки, и при тесных польско-литовско-белорусских контактах весьма трудно судить о типичной литуанизации некоторых их вариантов. Иногда не хватает и точности. Так, утверждается, что упоминаемые другими лингвистами белорусизмы польских диалектов имеют «really Lithuanian origin (sic)» (с. 56, прим. 4), хотя литовские соответствия некоторых из них, например: pacuki (ср. paciūkas), kańcuk (ср. kańčukas), kindžuk (ср. kindžiūkas), являются заимствованиями. Адаптация балтских топонимов и антропонимов в польско-белорусско-литовском пограничье рассматривается в статье Михала Кондратиука «О славянизации балтийских топонимов и антропонимов на 4 В словарике действительно зафиксирована смесь литовского, латышского и немецкого языков, на которой мог говорить переселившийся еврей, плохо владевший литовским и латышским (см. Schmid 1986: 273–286). 142 | RECENZIJOS polsko-belorussko-litovskom pogranič’e» (с. 161–166). Эти исследования продолжили более ранние работы учёного (ср. особенно Kondratiuk 1985 и 2000). Собранная база названий местностей Белостокского воеводства Польши и Гродненской области Беларуси позволила рассмотреть установленные способы славянизации литовских топонимов и антропонимов: фонетическую, фонетико-словообразовательную, несколько гибридных разновидностей (корень слова балтский, а остальная часть — славянская), трансляционную адаптацию и адаптацию по типу народной этимологии. Интересна, хотя и спорна, работа Миколаса Летаса Палмайтиса, в которой анализируется происхождение некоторых прусско-русских топонимов и антропонимов («Old Prussian Share in Creating the First Russian State», с. 141–153). Опираясь на данные истории и протоистории (летописей, легенд), археологии и ономастики, лингвист реконструирует (создаёт?) фрагмент истории пруссов IX–XIII веков, тесно связанный с формированием Киевской Руси. Тем самым развивается норманнская теория происхождения государства. Пруссы здесь — своего рода союзники и посредники норманнов, или викингов-варягов. В связи с этим предлагается оригинальная этимология названия Russia и этнонима русов: это обобщение названия викингов Rūs < Rōs, ср. др.-исл. róþs-menn ‘гребцы’, по названию пруссов, живших в бассейне реки Русне (Russ / *Rusā), — *Rus(ai), Russes. Между тем материал летописей и легенд обычно многопланов, многозначен и непроверяем, поэтому здесь очень трудно (а возможно, и невозможно) избежать спекулятивных построений. «Пруссоцентричность» гипотез Палмайтиса сразу вызывает серьёзные сомнения. Обращение с фактами и языковым материалом выглядит чрезмерно подчинённым одной идее: vitjaz’, пришедшее в русский через прусский (← пр. *vītingis ← др.-герм. vikingr), опирается на основу прусского слова jō, тогда как имя князя-варяга Oleg, считающееся прусским по происхождению, ← пр. *Algis (такое прусское личное имя, правда, не засвидетельствовано), представляет собой обобщение предполагаемой основы род. п. *Algas и других падежных форм на ō. Этимологически связываются также некоторые древние двуосновные личные имена северогерманского, балтского и славянского происхождения. К области ономастики относится и статья Хенрыка Янковского «The names of habitation places of Polish-Lithuanian Tatars» (с. 189–200). Здесь рассматривается происхождение топонимов мест проживания татар в Тракае, Вильнюсе и некоторых районах Беларуси и Польши; предполагается, что они имеют тюркское происхождение. Наряду с топонимами с тюркским суффиксом -Lar обсуждаются названия, образованные от татарских личных имён с добавлением славянских или литовских суффиксов. Между прочим, литовский суффикс -išk- (славянизированная форма -iški) почему-то неточно считается славянским или даже литовско-славянским. Интереса заслуживает и ожидающая оценки литовских ономастов попытка связать название реки Воке с тюркским именем собственным Waq. В работе Витольда Манчака «Coup d’oeil sur le dictionnaire de fréquence du lituanien» (с. 47–53) своеобразно объединены исследования слов и форм в синхроническом и диахроническом аспектах. В ней автор продолжает развивать и обосновывать мысль о том, что нерегулярные звуковые изменения могут быть обусловлены частым употреблением слова. На основе «Dažniniu dabartinės rašomosios lietuvių kalbos žodynu» Лаймы Грумадиене и Виды Жилинскене (1997) приводится список особенно часто употребляемых слов, происхождение которых не объясняется звуковыми законами или действием аналогии. Видно, что большинство таких слов или форм сократились, другие образовались слиянием нескольких более длинных слов, третьи претерпели звуковые изменения. Странно, что в статье вовсе нет ссылок на литературу, использованную для установления происхождения слов. Неясно, обращался ли автор, помимо несколько раз упоминаемого Френкеля (вероятно, к его труду Litauisches etymologisches Wörterbuch?), к другим работам. По-видимому, нет. Поэтому комментарии к некоторым словам нуждаются в уточнении: относительно происхождения namō, žemyn существуют весьма противоречивые мнения — эти слова не обязательно являются результатом сокращения (см. Zinkevičius 1981: 170, 182 сл. с лит.). Не вполне ясно и то, сократилось ли германское заимствование pinigas. По словам Казимераса Бугаса, более длинный вариант piningas (из ср.-в.-нем. penning) заимствовали только жемайтские говоры, тогда как pinigas — несколько позже (около 1200 г.) из ср.-ниж.-нем. pennig RECENZIJOS | 143 buvo perimtas aukštaĩčiu (Būga 1959: 91). Vadinasi, čia susiduriame ne su vienos formos trumpėjimu, o su kelių formų konkurencijos išdava. Tikslumo kartais trūksta pateikiant Fraenkelio žodyno duomenis. Teigiama, jog dalelytė gi yra sutrumpėjusi veiksmažodžio girdi forma. O iš tiesų ta dažniausiai vartojama pabrėžiamoji dalelytė gi laikoma archajiška ir siejama su senuosiuose tekstuose paplitusiomis -ge, -ga, -gu, taip pat su slavų ir kitų kalbų atitikmenimis (Fraenkel 1962: 126; Zinkevičius 1981: 197). Dėl pakartotos kitos Fraenkelio (remiantis Endzelynu 1939: 74, 188) hipotezės apie homonimišką gi, pasitaikančią sakinio pradžioje ir neva kilusią iš girdi, galima ir paabejoti⁵. Kad ir kaip ten būtų, į dažninį žodyną veikiausiai buvo įtraukta tik įprastinė archajiškoji dalelytė gi. Taip pat svarstytina, ar verta nedėsningu trumpinimu laikyti dūrinio pirmojo sando galūnės (arba istorinio kamiengalio su galūne) numetimą, plg. šimtmetis, viešbutis komentarus⁶. Dūrinių formavimasis iš dviejų žodžių junginio vyksta ne chaotiškai, o pagal tam tikrus dėsningumus. Autoriaus hipotezę atitinkančiu trumpėjimu nebent būtų galima laikyti dūrinio jungiamojo balsio išmetimą, tačiau naujadaras viešbutis, neturįs ilgesnių variantų, čia taip pat netiktų. Turbūt korektūros klaida laikytinas nors kildinimas iš noris, o ne iš noris. Похожую работу В. Маньчака, посвящённую прусскому языку, комментирует и уточняет другая статья рецензируемого издания с изящным и тонко-ироничным названием «A note on Old Prussian dewas, Marx and engels» (с. 155–156). Её автор, Уильямс Шмалстиг, исправляет несколько примеров из прусского языка, которые ненадлежащим образом иллюстрируют связь между частотностью упомянутого слова и нерегулярными фонетическими изменениями. Сокращёнными формами слова dewas и других слов на *ǭ нельзя считать формы nom. sg. на -is (dewis и др.), поскольку именно они (при отсутствии варианта dewas) употребляются в раннем прусском тексте — Эльбингском словаре. Не является сокращённой и форма gen. sg. sīras ‘сердца’: сопоставляемая Маньчаком старославянская форма česo действительно отражает основу на *ǭ, тогда как прусская форма имеет согласную основу, ср. греч. χῆρος. Исследования литовского глагола, проведённые Норбертом Островски, связаны с исторической морфологией («Zu den litauischen nasalinfigierenden Verben des Typs ved. punāti», с. 69–71). По мнению автора, в литовском языке можно найти несколько глаголов с древним носовым инфиксом: trinti ‘тереть’, skinti ‘срывать’ и minti ‘топтать’; определённые исследователями предыдущего поколения представители этого типа žinoti ‘знать’ и gauti (gauna) ‘получать’ должны быть исключены. Вопросы исторического словообразования рассматривает Фредерик Кортландт («OPr. -snā, Lith. -sena, Latv. -šana», с. 137–139). Это ещё одна попытка установить генетическую связь лит. -sena, латыш. -šana и прус. -snā (о других попытках см. Ambrazas 1993: 60 и далее). Кортландт реконструирует следующую балто-славянскую парадигму: nom. sg. -sin, acc. sg. -senin, остальные падежи — с -snā-. Карл Х. Шмидт рассматривает архаические балтийские возвратные формы, которые можно считать индоевропейскими наследиями («Zum baltischen Reflexivum», с. 5–14). Положение энклитического местоимения s(i) в словах и предложениях древних балтийских текстов, а также употребление притяжательного родительного падежа возвратного местоимения savo ‘свой’ в предложении сопоставляются с соответствиями в древних индоевропейских языках (индоиранских, тохарском, греческом и др.), а типологически — также с тенденциями в эргативных предложениях неиндоевропейских картвельских языков. 5 Френкель указывает, что её значение — ‘однако, а, но’. Тем не менее в LKŽ такого значения нет, а встречающееся в разговорной речи сходное употребление gi (исправляемое в работах по культуре речи) в сопоставительных или противительных сложносочинённых предложениях обусловлено русским союзом и частицей же. С другой стороны, полностью отвергать мысль Эндзелинса не следует. В отличие от Френкеля, латышский лингвист не указал ясного второго значения частицы gi. Возможно, что происхождение упоминаемого им позднее значения jaugi ‘правда, да, кстати’ (оно включено и в LKŽ) действительно связано с формой глагола girdi ‘слышно, говорят’. 6 Кстати, основами сложного слова viešpilas, указанного как модель (прототип) слова viešbutis ‘гостиница’, могли быть не viešas ‘публичный’ и pilis ‘замок’, а viešas и pilti ‘лить’. 144 | RECENZIJOS Некоторые приведённые семантические параллели из кавказских и баскского языков в отношении этимологии эмфатического местоимения *patis подтверждают объяснение, которого придерживается значительная часть лингвистов, например Дельбрюк, Гамкрелидзе, Иванов и, в последнее время, особенно аргументированно — Росин: первоначальным значением индоевропейского *pot было ‘владыка, хозяин’ (см. Rosinas 2000: 129–140). Единственная статья, посвящённая сложной теме исторической акцентологии балтийских языков, — работа Рика Дерксена «Tonal oppositions on non-initial syllables in Latvian» (с. 81–87). В ней проверяется утверждение Стивена Янга о том, что вторичная прерывистая интонация в непервых слогах слова в среднелатышских диалектах почти регулярно соответствует первичной циркумфлексной интонации. Проведённый анализ показывает, что выявленная закономерность не является регулярной: часть примеров Янга можно интерпретировать и совершенно иначе — в латышских и литовских диалектах существует немало вариантов с противоречивой акцентуацией; кроме того, действие закона Соссюра—Фортунатова в непервых слогах неоправданно абсолютизируется. Тем, кто продолжит исследовать происхождение прерывистой интонации в непервых слогах, Дерксен предлагает следовать определённым последовательным этапам: сначала учитывать существующие варианты в латышских диалектах, затем сопоставлять их с данными литовских диалектов и, наконец, опираться на этимологию морфемы. Кстати, эти исследования, возможно, могли бы своеобразно скорректировать и данные заимствований; ср. упомянутые в статье германизмы sī-puōls, maguōne, славянизм čilvēks (cilvēks). В издании представлены две работы по леттонистике, посвящённые изучению истории древних текстов. Гвидо Микелини исследует источники перевода первого печатного латышского издания — католического катехизиса Петра Канизия 1585 года («1585 m. latviško katekizmo šaltiniai», с. 121–129). На многочисленных цитатах показано, что однозначный источник катехизиса обнаружить не удалось. Латышский текст ближе к немецким малым катехизисам Канизия; наиболее близки к нему из них Der kleine Katechismus 1584 года и Catechismus In Kurtze Frag. 1581 года. Однако, по словам автора, остаётся немало мест текста, не имеющих ясных соответствий. Выдвигаются две гипотезы: либо латышское произведение составлено из нескольких переводов разных, ранее подготовленных катехизисов Канизия, либо использован какой-то скомпилированный рукописный (немецкий) текст. Следует добавить, что дополнительный материал по интересующему вопросу, возможно, мог бы дать проверенный вариант гипотезы об авторстве переводчика, почему-то оставленной без внимания в статье: предполагается, что переводчиком катехизиса мог быть немец Эртманн Толгсдорфф. Кстати, фамилия подготовившего факсимильное издание катехизиса указана неточно: должно быть Günther, а не Günter. В статье Тосикадзо Иноуэ «Некоторые заметки к изданному Бецценбергером тексту латышского Катехизиса 1586 года» (с. 113–119) рассматривается другой древний латышский катехизис — перевод Энхиридиона Мартина Лютера 1586 года Enchiridiono. По существу, здесь приводится перечень расхождений и мелких ошибок, обнаруженных в критическом издании латышского Enchiridiono Адальберта Безценбергера (1875). Предложенный автором вариант прочтения всего текста с комментариями на японском языке был опубликован в Японии. Эти текстологические замечания — лишь начало задуманного масштабного исследования (сопоставления всех трёх балтийских текстов Enchiridiono). Реализации этого замысла способствует и то, что источники прусских и латышских текстов достаточно тщательно исследованы учёными (см. Trautmann 1909: 217–479; Mažiulis 1966: 33–40; Vanags 1995: 52–62). Правда, соотношение литовского перевода Бартоломея Вилента ENCHIRIDION Catechijmas maþas с источниками, насколько известно, после исследования Траутманна никто повторно не изучал; труд Вилента включён также как одна из частей расширенного катехизиса 1547 года, переведённого с польского языка (вероятно, это работа самого Мартинаса Мажвидаса). В рецензируемом издании есть несколько статей, посвящённых диалектологическим исследованиям. Их могло бы быть и больше, ведь изучение диалектов — пожалуй, основная область научных интересов Михала Хасюка. Почти все диалектологические работы посвящены анализу литовских диалектов Польши. Казимерас Гаршва RECENZIJOS | 145 В статье рассматриваются и описываются особенности фонологии этих говоров, а также некоторые особенности акцентологии («The Lithuanian dialects of the Seinai region», p. 33–38). Особо подчёркиваются фонологическая интерпретация вариантов гласного i:, звуков a и e, проблемы определения количества конечных и заударных гласных, а также говорится о нивелировке интонационных различий долгих гласных. Что касается упомянутого смягчения согласных l, r, s, возможны и противоположные оценки: см. Kardelis (2001: 141–150 su lit.). Исследования говоров Пётра Граблуно и Йовиты Невулис носят довольно студенческий характер. В работе Граблуно «Некоторые (sic!) вопросы употребления местного падежа в польском дзукском говоре» (p. 39–46) бросается в глаза весьма неуклюжее и запутанное употребление терминов для обозначения местного падежа. Из начала статьи и английского резюме становится ясно, что названия локатив / инессив, иллатив / директив используются как синонимы, то есть вместо внутреннего местного и, соответственно, внутреннего направительного падежа. Однако примеры показывают иное: «Инесив может употребляться а) в значении локатива и б) в значении инесива» (p. 40); «Иллатив также может употребляться а) в значении инесива и б) в значении локатива» (p. 40), «Кроме того, иллатив по значению приближается к директиву, а не к локативу» (p. 44)7. Впрочем, если обратиться к обзору терминологического употребления названий местного падежа, составленному на основе классификации значений падежей Йонаса Шукиса, видно, что значительная часть описанных сочетаний с местным падежом представляет собой синтаксические кальки со славянских языков (в статье говорится лишь о заимствовании некоторых конструкций из польского языка). В статье Йовиты Невулис «Своеобразие местоимений Пуньского говора» (p. 62–67) рассматриваются особые формы отдельных местоимений Пуньского говора. Здесь также встречаются некоторые неточности. Так, формы jisai, jinai, tasai считаются определёнными формами местоимений, тогда как на самом деле это формы, расширенные постпозитивной частицей -ai, -nai, которые в некоторых говорах лишь трактуются как определённые формы (ср. Zinkevičius 1966: 430tt.). Исследованию совсем иного своеобразного говора, а возможно, даже языка, посвящена статья-публикация Фридхельма Хинце «Mehrsprachigkeit rund um das Kurische Haff im Bewusstsein meines Gewährsmannes Fritz Peleikis (1904–1984) aus Preil» (p. 98–111). Здесь опубликован поздний текст на куршско-куршском языке, написанный бывшим рыбаком с Куршской косы Фрицем Пелейкисом. Ценно то, что в нём дополнительно отмечена восходящая интонация, произнесённая информантом во время комментирования. Подготовлены также подробные комментарии к топонимам и некоторым словоформам с сопоставлением с немецким и балтийскими языками. Автор подчёркивает, что, как и другие поздние тексты XX века, «Панорама» Пелейкиса демонстрирует явные признаки исчезающего говора. Интересна статья Райнера Эккерта, связанная с латышской лексикологией и фольклором: «Satzgliedwertige und satzwertige Phraseologismen aus der Sprache der lettischen Folklore» (p. 89–98). Лингвист исследовал группу фразеологизмов, основу которой составляют слова siets и sijāt. Сопоставление различных фольклорных фразем и пословиц убедительно раскрыло значение выражений caur sietu sijāt kādu и подобных — «презирать, ругать, обижать» — и опровергло мнение Артура Озолса, согласно которому в латышском песенном фольклоре имеются лишь неразвитые «ростки» фразеологизмов. В Литве и Латвии социолингвистику — сравнительно молодую отрасль языкознания — представляют статья Йоанны Осташевской и Томаша Вихеркевича «Žemaitisch und Latgalisch als europäische Regionalsprachen» (p. 175–188). Авторы установили, что по характерным признакам к региональным языкам можно отнести и жемайтский, и латгальский языки. При изложении фактов истории Жемайтии в работе допущено несколько неточностей. Край жемайтов (диалекта) смешан с исторической XV– 7 В первых двух случаях, возможно, закралась опечатка: судя по предложениям на говоре, вместо «инесива» должно быть «иллатива», ср. ind’e:j’p’uodi p’inigus; nuv’3:jo: lauk’uosna darb’u: dzi:rpcie. 146 | RECENZIJOS Жемайтским княжеством XVII века (и епископством, дата основания и основатель которого также указаны ошибочно), охватывавшим преимущественно районы с верхнелитовскими говорами в центральной части Литвы и закрепившим верхнелитовский вариант письменного языка. Поэтому Микалоюс Даукша, писавший на средневерхнелитовском говоре, ошибочно упоминается как жемайтский автор, а наряду с действительно жемайтским Скуодасом названы верхнелитовские Юрбаркас и Кедайняй. Идею общелитературного жемайтского языка священники и монахи вынашивали не в XVIII, а в XIX веке. Можно было бы сказать хотя бы несколько слов и о XVIII веке — именно тогда (а не в XX веке) начала формироваться своеобразная жемайтская орфография. Кроме того, вряд ли можно согласиться с утверждением, что жемайты до сих пор выглядят иначе, чем верхнелитовцы (по-видимому, их перепутали с латгалами, действительно отличающимися типичной внешностью). Помимо этой работы по внешней лингвистике, следует упомянуть ещё несколько статей, выходящих за рамки традиционного языкознания: исследование Альфреда Маевича «Bronisław Piłsudski and Lithuania» (p. 201–214) о связях знаменитого этнографа Пилсудского с Литвой и работу Бернарда Пётровского «W oczekiwaniu na niepodległość. Litwini amerykańscy i z Prus Wschodnich wobec spraw narodowych (1914–1915)» (p. 215–227) о политических ожиданиях литовцев Восточной Пруссии и Америки в 1914–1915 годах. Как уже говорилось, в сборнике есть и литературоведческие работы. Все они так или иначе связаны с литовской литературой. Однако литовских авторов и их творчество анализируют только статья Юозаса Гирдзияускаса «Liudvikas Adomas Jucevičius kultūrų kryžkelėje» (p. 241–249) и довольно студенческий обзор Моники Покорской-Иванюк «Maironis – didysis lietuvių poetas» (p. 251–263). Две другие интересные работы посвящены истории польской литературы: это написанная экспрессивным стилем статья Ежи Боровчика и Радослава Окулича-Козарына «Развлечения в мрачное время у базилиан. Обычаи филоматов в III части „Дзядов“» (p. 229–239) и работа Юстины Прусиновской «Плач Витола — забытая литовская песня Ю. И. Крашевского» (p. 265–270). Жаль, что в работе Прусиновской оригинал Крашевского не сопоставлен с переводом на литовский язык Андрюса Виштелиса. Итак, в сборник, посвящённый Михалу Хасюку, вошли самые разные статьи — и серьёзные научные исследования, и скромные обзоры, от которых составители, возможно, могли бы отказаться. Рассматриваемое издание портит удивительно неотредактированный язык некоторых статей, переведённых на литовский (или написанных на нём?), изобилующий ошибками речевой культуры и опечатками (особенно в литературоведческих работах). Например: nesąmonė (p. 66), sudominavo įvardį (p. 66), atitikmenys bendrinėje kalboje (p. 64), pagrindinė skirstymo kriterija (p. 37), veikalo užuomazga pasireiškė [...] Improvizacijos kūrybinėje eksplozijoje (p. 299), manuskriptu analize (p. 299), taip vadinamą (p. 230), provokacingoje [...] dramoj (p. 230), tris metus (p. 231), poetiniame mate įgy dav o gl esnę prasmę (p. 232), o tuo pačiu (p. 267), būt ybes be kritiškai priskiria (p. 267) и т. д. Поэтому хочется пожелать составителям, которые продолжат выпуск книг в основанной научной книжной серии „Poznańskie Studia Bałtystyczne“, большей тщательности и ответственности. LITERATŪRA AMBRAZAS, S. 1993: Daiktavardžių darybos raida 2, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. ANIKIN, A. 2001: Заметки о балтизмах. Tarptautinė Kazimiero Būgos konferencija: Etimologija ir onomastika, 2001 m. lapkričio 9 d. Pranešimų tezės, Vilnius: VU Baltistikos ir bendrosios kalbotyros katedra, 8–10. BŪGA, K. 1959: Rinktiniai raštai 2, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. BUIVYDIENĖ, R. 1997: Lietuvių kalbos vedybų giminystės pavadinimai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. DINI, P. U. 2000: Baltų kalbos. Lyginamoji istorija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. RECENZIJOS 147 ENDZELĪNS, J. 1939: Sīkumi CCXV; Sīkumi CCXVIII. Filologu biedrības raksti 19, 74; 188. FRAENKEL, E. 1962–1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch I–II, Heidelberg: Carl Winter Universitätsverlag. GELDNER, K. F. 1951a: Der Rig-Veda. Aus dem Sanskrit ins Deutsche übersetzt 1, Cambridge MA: Harvard University Press. (Harvard Oriental Series, 33.) GELDNER, K. F. 1951b: Der Rig-Veda. Aus dem Sanskrit ins Deutsche übersetzt 3, Cambridge MA: Harvard University Press. (Harvard Oriental Series, 35.) GRUMADIENĖ, L., ŽILINSKIENĖ, V. 1997: Dažninis dabartinės rašomosios lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Matematikos ir informatikos institutas, Lietuvių kalbos institutas. HASIUK, M. 1978: Fonologia litewskiej gwary sejneńskiej, Poznań: Wydawnictwo Naukowe UAM. KARDELIS, V. 2001: Dar dėl junginių le, se, re raidos uteniškių ir vilniškių tarmėse. Baltistica 35 (2), 141–150. KOLBUSZEWSKI, S. F. 1977: Jana Karigera słownik polsko-łotewski na tle leksykografii b. Inflant Polskich, Poznań: Wydawnictwo Naukowe UAM. KONDRATIUK, M. 1985: Elementy bałtyckie w toponimii i mikrotoponimii regionu białostockiego, Wrocław–Warszawa: Zakład Narodowy im. Ossolińskich. KONDRATIUK, M. 2000: Nazwiska pochodzenia bałtyckiego w regionie białostockim. Acta Baltico-Slavica 25, 123–150. KUDZINOWSKI, Cz. 1977: Indeks-słownik do „Daukšos Postilė“ 1–2, Poznań: Wydawnictwo Naukowe UAM. MAYRHOFER, M. 1996: Etymologisches Wörterbuch des Altindorischen 2, Heidelberg: Carl Winter Universitätsverlag. MAŽIULIS, V. 1966: Prūsų kalbos paminklai 1, Vilnius: Mintis. MAŽIULIS, V. 1997: Prūsų kalbos etimologinis žodynas 4, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. RIX, H. 1998: Lexikon der indogermanischen Verben, Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verlag. ROSINAS, A. 2000: Dėl baltų *pat(is), *pat(n)ī pirminės reikšmės ir gramatinio statuso. Baltistica 35 (2), 129–140. SCHMID, W. 1986: Die „Germanismen“ in sogenannten polnisch-jatwingischen Glossar. Indogermanische Forschungen 91, 273–286. SMOCZYŃSKI, W. 2001: Język litewski w perspektywie porównawczej, Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. TRAUTMANN, R. 1909: Die Quellen der drei altpreußischen Katechismen und des Enchiridions von Bartholo-maeus Willent. Altpreußische Monatsschrift 46, 217–479. URBUTIS, V. 1981: Baltų etimologijos etiudai, Vilnius: Mokslas. URBUTIS, V. 1984: [Rec.:] Лаучюте, Ю. А. Словарь балтизмов в славянских языках, Ленинград, 1982. Baltistica 20 (2), 184–191. VANAGS, P. 1995: 1586. gada latviešu katehisma teksta izcelsme, Baltu Filoloģija 5, 52–62. VITKAUSKAS, V. 2001: Lietuvių kalbos tarmių morfofoneminiai reiškiniai, Vilnius: Žara. ZINKEVIČIUS, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis. ZINKEVIČIUS, Z. 1981: Lietuvių kalbos istorinė gramatika 2, Vilnius: Mokslas. ZINKEVIČIUS, Z. 1992: A Polish-Yatvingian Vocabulary? Linguistic and Oriental Studies from Poznań 1, 99–133. Birutė Kabašinskaitė Baltistikos ir bendrosios kalbotyros katedra Vilniaus universitetas Universiteto g. 5, 2734 Vilnius, Lietuva [email protected] Gauta 2002 12 20