Etymologische Bemerkungen zu lit. „kãmanos“, „kamíenas“, „kumẽlė“

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLIX (2003), 5 – 31 Этимологические замечания о лит. kāmanos, kamiėnas, kumėlė BERND GLIWA Sargeliai Предлагаются новые материалы для этимологии лит. kāmanos «узда», kamiėnas «ствол, комель (дерева, древесины)», kumėlė «кобылица», kamantinis «верховая лошадь; хмель» и т. д. Особое внимание уделяется практической, этнологической стороне проблемы, которой прежние этимологи пренебрегали. Обсуждается семантический вывод этих слов из соотношения с различными индоевропейскими корнями *(s)kem- «давить, препятствовать, сжимать», *(s)kem- «сгибать, искривлять, кланяться». Обозначается соответствие балт. k-, герм. h- и слав. ch-, вероятно восходящих к индоевроп. *(s)k-. Kāmanos рассматривается как отглагольное образование от балт. *kam- «приручать» < индоевроп. *(s)kom- «давить, препятствовать» с исходным значением *«приручение; орудие, используемое для приручения». Утверждается, что лит. žaboti «вставить удила между зубами лошади, взнуздать, сдержать» связано с žābtas «рот...», а не с žābas «ветка...». Этимологии kāmanos «узда», основанные на предполагаемом значении *«оснащённый деревянными удилами», отвергаются ввиду практических требований и археологических данных. На основе того же глагола балт. *kam- «приручать» слово kumėlė «кобылица» могло первоначально означать *«приручённая лошадь». Kamiėnas «ствол, комель» могло указывать на вогнутый изгиб поверхности ствола в осевом направлении около корня < индоевроп. *(s)kem- «сгибать, искривлять, кланяться». 1. Буга сопоставляет лит. kāmanos «узда» с латыш. kamanas «сани» и обосновывает это так: «В древности kāmana балтийцы называли срубленный ствол дерева вместе с корнями [...] Два ствола с корнями, словно два рога (отсюда: ragės arba rogės „сани“)» (Būga 1959: 295). Техническая сторона дела проста и гениальна, если речь идёт о санях: ствол даёт прямой полоз, а корень обеспечивает прочный изгиб. Подходящие деревья легко найти, и нет нужды, как лисе из сказки, заклинать дерево, чтобы оно приняло подходящую форму: «Согнись, согнись, деревце всего леса, согнись... И оно согнулось. Лиса и сделала себе санки.» (Slančiauskas 1974: 65). Это лишь замечание о том, что kumpti «становиться кривым» вполне подходит для описания формы полоза, как и lėnkė «полоз саней» (другие примеры см.: Morkūnas 1977: 101). Дальнейшие рассуждения Буги менее убедительны: «То, что в древности kamanų не имели никакого отношения к шкуре и железу, показывает выражение kamanoms reikia žaboty’, то есть вставить лошади в пасть žabą: žabą „ветку“...» (Būga 1959: 295). Несомненно, на основе существительного всегда можно и обычно принято образовывать производные слова или глаголы, обозначающие действия с соответствующим конкретным предметом. Однако каждый отдельный случай необходимо проверять, особенно при семантических трудностях и возможной омонимии. Лит. žābas 6 | B E R N D G L I W A «Ветка; стебель; прут; куст, кустарник; *удила»; перен.: то, что является сухим ø’ (LKŽₓₓ 15f.) служит основой, например, для žābaras «тонкая ветка, палочка; стебель; кустарник; прут; щепка» (LKŽₓₓ 11f.), а также для žābyti «бить, колотить» (LKŽₓₓ 18), ž̇abūoti «покрывать ветками; бить прутом; рубить ветки». Однако сомнительно, что žābas «ветка; стебель; прут...» также является основой для žābōti «вставлять удила лошади в рот; приручать, обуздывать; вставлять верёвку или солому в рот ручному скоту; наезжать колесом на что-либо; натягивать сеть; зиять» (LKŽₓₓ 19f.) и žābinti «охватывать, прикреплять», ¹ž̇abūoti «взнуздывать лошадь», žābāngai «ловушка; удила на узде; интриги» (LKŽₓₓ 9). Слова, в которых достоверно обозначаются удила (возможно, наряду с другими значениями), в лучшем случае являются производными от žābōti, а не от žābas: žābōkliai, žābōklai, žābōklis, žābōklės и др. (LKŽₓₓ 19), а также žābotinė «разновидность поводьев» (LKŽₓₓ 23). Если бы речь шла о конкретном виде веток, например предназначенных для определённой цели, следовало бы ожидать наименования, непосредственно образованного от žābas. Кроме того, имеется широко распространённый термин žāslai «удила; морда» (LKŽₓₓ 208) для обозначения удил. Он сопоставим с žāndas «челюсть, челюсть, щека» (Fraenkel 1965: 1289, ср. Pokorny 1994: 381f.). Поскольку, кроме того, в литовском есть žabtà «морда, пасть, её край; рот», žābtai «то же; инструмент, которым что-либо сжимают; часть узды, к которой крепятся поводья», ¹žābtas «морда, пасть; щека, лицо; пища», žābùčiai «кляп для поросёнка, которого отнимают от свиноматки», žābùkas «удила, узда», žābùkliai «удила», žābùklai «то же; ловушка», žābulai «рот», ²žābtas «обжора; навязчивый человек», ³žābtas «жадно, навязчиво говорящий», žābùs «прожорливый», žābtùs «острый на язык; много говорящий; бойкий» (LKŽₓₓ 23ff.), žāplė «дёсны», žāplos «удила на узде», žāpsėti «жадно клевать, заглатывать, перен.: есть» (едва ли звукоподражательное) (LKŽₓₓ 162), а также формы с носовым: žamba «морда», žambai «миндалины, аденит шейных лимфоузлов»² (LKŽₓₓ 151), весьма правдоподобно предположить здесь семасиологически аналогичное образование, которое считается установленным для žāslai «удила; морда». Следовательно, речь шла бы не о каких-либо ветках как предполагаемых удилах, а о том, что удила вставляются в пасть и по бокам пасти соединяются с остальной частью узды и поводьями. При этом следует предположить либо глагол балт. *žab- «зиять, раскрывать (например, пасть)», на основе которого лит. žābtas *«зияющее, раскрытое» было бы отглагольным образованием с *-to-, близким к пассивному причастию. К этому я хотел бы отнести и žābāngai, вопреки Fraenkel (1965: 1282f.), который связывает это слово с žābas³, причём в аналогичном значении *«то, что раскрывается», поскольку независимо от того, идёт ли речь о силке, сети или захлопывающемся- 1 Значение *«удила на узде» реконструировано и восходит к лингвистическим, то есть метаязыковым, трудам Буги и Салиса, поэтому оно не является языковым фактом в собственном смысле слова. 2 Siehe auch Pokorny (1994: 369, 382), dessen Frage „ob gémbh- ‘beißen’ als nasalierte Form zu [gép(h)-, gébh- ‘Kiefer, Mund; essen, fressen’] gehört?“ (1994: 382) hier ein bejahendes Indiz erhält. 3 Как именно устроить ловушку из веток, не укладывается в моё практическое понимание, если только здесь не имеется в виду яма-ловушка, прикрытая ветками; однако её, скорее, назвали бы по яме или падению в неё (ср. также Kluge 1999: 247), а не по веткам. Lit. kāmanos, kamienas, kumelė | 7 В последнем случае речь идёт о ловушке, она сначала открыта. Или же можно предположить 3žabti «крепко сжимать» и реконструировать *žab- «сильно сжимать, кусать» > žābtas «*кусающее, сжимающее» > «морда», причём аналогичное развитие могло бы привести и к значению «ловушка». Однако форма на *-to применительно к žābtas «морда...» скорее говорит против такого развития. В этой связи я хотел бы остановиться на двух прусских словах, sbeclis – veder (E 539) и slango – gebys (E 452), для которых недавно была предложена новая этимология, а именно происхождение путём заимствования из немецкого языка (Smoczyński 2000: 198–201). Критика ранее принятого сопоставления с лит. žabóklai ‘удила’ (ср. Mažiulis 1997: 78) основана, во-первых, на семантических соображениях: если принять отвергнутую выше цепочку žābas ‘ветка, палка’ > žabóklai ‘удила’, то переход от этого значения к sbeclis ‘пружина в замке’ трудно объяснить. Во-вторых, утверждается, что начальная группа sb- (с немецким звуковым значением), фонологически соответствующая žb-, не имеет параллелей в балтийских языках и поэтому интерпретируется как sp- (ср. Smoczyński 2000: 198). Я хотел бы возразить против этой аргументации: нет оснований сначала приводить sbeclis как единичный случай употребления sb-, а вскоре затем представлять и slango как ошибочное написание вместо *sbango (Smoczyński 2000: 201). Таким образом, имеются два случая с sb-, которые взаимно подкрепляют друг друга. Отсутствие параллелей в других балтийских языках, на мой взгляд, объясняется особенностью прусского языка — выпадением (безударного) гласного первого слога, как, например, в топониме Parengel (1298), позднее > Prengel (Smoczyński 2000: 24, 43). Что касается семантического развития, то из приведённых выше рассуждений следует, что прус. slango ‘удила’ морфологически соответствует лит. žabángai ‘ловушка’, а прус. sbeclis ‘пружина в замке’ — лит. *žabēklis (Mažiulis 1997: 78), при почти диаметрально противоположном распределении значений. Если оставить в стороне лит. žābas ‘ветка, палка’ и сравнить семасиологически с лит. spęsti ‘натягивать; ставить ловушку’, spąstai, spąslai ‘ловушка’, spendėlė ‘пружина замка’ < и праиндоевропейским *(s)pen-d- ‘натягивать, тянуть, прясть’ (Fraenkel 1965: 862, 865), то видно, что такое развитие вполне обычно; при этом приведённое выше *žab- ‘разеваться, раскрывать (например, рот)’, возможно, лучше интерпретировать как ‘(на)тягивать’. Таким образом, традиционное сопоставление с литовскими соответствиями следует сохранить, однако строго отделять его от žābas ‘ветка, палка’. Лит. ¹žabúoti «взнуздывать лошадь» и žabóti «вкладывать лошади в пасть узду; приручать, обуздывать; вкладывать в пасть приручённому крупному рогатому скоту верёвку или солому; наезжать на что-либо колесом; натягивать сеть» относятся к семейству слов вокруг žabùs «прожорливый», ¹žābtas «пасть...», тогда как ²žabúoti «покрывать ветками; бить хворостиной; рубить ветки» действительно является образованием от žābas «ветка; стебель; хворостина». Хочу также отметить, что переносное значение žabóti «приручать, обуздывать», žabóklai «2. запрет, препятствие» необязательно должно восходить к «надевать на лошадь узду», но может происходить и от žābyti «бить, колотить», ²žabúoti «бить хворостиной», то есть от использования хворостины как пастушьего средства, которым животных подгоняют и при необходимости бьют. Если подобное производное действительно существует и восходит к žābas «ветка; стебель; хворостина...», то его следует объяснять именно так. 8 | B E R N D G L I W A 2. Если, таким образом, рассмотреть предположение, что полозья саней изготовляли из выкопанного дерева вместе с одним из его главных корней, становится ясно, что изгиб полоза находится именно там, где корень отходит от ствола. Поэтому было бы весьма интересно проверить, не относится ли лит. kamienas «толстый конец ствола» именно к этому месту на стволе: начинающие формироваться корни утолщают ствол, нарушая его в этом месте приблизительно коническую форму и создавая в направлении роста полую (вогнутую) кривизну поверхности ствола. Иными словами, может ли это быть образованием на основе балт. глагола *kam- «гнуть»? Близость значений «гнуть, поворачиваться» и «толстый конец ствола, ствол» показал Симас Каралюнас на следующих парах: žuolis «толстое дерево, ствол, железнодорожная шпала»: žvilti «наклоняться, гнуться»; kūkė «кусок дерева, чурбан, часть ствола...»: kūkti «гнуть, наклонять вниз»; giūoga, guōgas «дубина, палица с утолщённым концом»: giogti «наклоняться»; латыш. gudžēt «susiri e tus sėdėti» (Karaliūnas 1987: 12–13). В пользу того, что лит. kamienas первоначально обозначало не весь ствол, а лишь его толстый конец, говорят также записи в рукописном Lexicon Lithuanicum XVII века: kamiēna – Stamend des Baums и liemū – Stam eines Baums (Drotvinas 1987: 357), хотя составитель и указывает в указателе: «kamiena, medžio liemuo: kamiēna» (Drotvinas 1987: 509). Поскольку он также пишет: «Kai abejojama dėl atstatymo tikrumo, rašomas klaustukas, o tokių žodžių reikšmė aiškinama pagal vokiečių kalbos žodžių reikšmę» (Drotvinas 1987: 481), можно заключить, что в данном случае в значении не усомнились — поспешно. Далее, kamėna «конец ствола; толстый конец срубленного дерева» (Nesselmann, LKŽv 175), kamblys «ствол, стебель; толстый конец ствола» (LKŽv 174). Рецензент ранней версии этой статьи возразил, что латыш. kamanas «сани» прежде всего следует сопоставить с латыш. kamans «толстый конец балки», а также с чеш. kmen, польск. kien и т. д. К этой традиционной точке зрения Фраенкель добавляет также рус. kom «ком, глыба» (1962: 212). С этим нельзя согласиться: во-первых, полозья саней (обычно существующие только во множественном числе) изогнуты, а не утолщены; во-вторых, толстый конец балки совпадает с толстым концом срубленного ствола, поскольку пиломатериалы существуют не так давно; кроме того, у них не бывает толстого конца. Здесь, следовательно, применимо сказанное о kamiēnas. Если, например, kāmpa «нарост на дереве, свилеватость...» (LKŽv: 179) ещё можно представить в виде клубня, то такое толкование применительно к стволу или стеблю выглядит натянутым. Поскольку они не имеют формы комка и не скомканы, пришлось бы предположить перенос значения, возможно, начавшийся со значений «чурбан» или «пень», однако и они не настолько похожи на комок. Моё альтернативное предложение: значение восходит к балт. *kam- «изгибать» и относится к месту на стволе или стебле, где он переходит в корень либо откуда отходят ветви. В более широком употреблении, по принципу pars pro toto, так можно назвать весь ствол или стебель. Остаются чурбан и пень. Пень получается, когда срубают ствол, причём именно в том месте, где имеется вогнутый изгиб. Итак, имеют Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė | 9 то есть и ствол, и пень, — часть в месте изгиба, имеющая право носить это название. То, что позднее происходит лексикализация и значение сужается до «ствола» или «пня», вполне ожидаемо и этому не противоречит. Что касается чурбака, здесь уместны некоторые практические замечания: дерево рубят на строительную древесину или дрова. Для строительной древесины непригодны кривые и сучковатые части, развилки. Разветвлённые части трудно расколоть, поэтому, как и корневые комья, они непригодны и для дров (за исключением открытого костра или получения дёгтя). Однако такие сучковатые части, именно потому что их нельзя расколоть, а древесина в этих местах особенно плотная и прочная, чрезвычайно подходят в качестве чурбака для колки, разделки мяса и т. п. Следовательно, и здесь основой мог быть изгиб отходящих ветвей или корней, а приведённое выше возражение несостоятельно и даже полностью согласуется с изложенным здесь, поскольку все термины можно возвести к одной основе — и.-е. *kom- «гнуть». Ganz abgesehen davon, ist der Vergleich von kamiènas mit čech. kmen ‘Halm, Stamm’, poln. kien ‘Klotz, Stumpf, Stange’ umstritten. ESSJ rekonstru iert sl. *kmenъ, woher čech. kmen ‘Stiel, Geschlecht, Sippe’⁴, < ig. *kn-men mit Suffix -men- (ESSJₓ₃ₙ 196) und verwandtes mit Formans -n- *kъnъ/kъnь (ESSJₓ₃ₙ 196, 205), wozu poln. kien ‘Klotz, Stumpf, Stange’ gestellt wird (ESSJₓ₃ₙ 205), welches seinerseits mit lit. kūnas ‘Körper’ sowohl semantisch ‘Körper’ – ‘Klotz’ als auch formal *kū ‘aufquellen, anschwellen’ verglichen wird (ESSJₓ₃ₙ 205), wozu möglicherweise aruss. кинятися, кынятися ‘sich an einem Ort zusammenfinden’, киняхуся ‘schwirren, schwärmen (insbes. von Bienen)’ (ESSJₓ₃ₙ 264). Nach ESSJ gehört lit. kamiènas wohl eher zu sl. *komъ (ESSJₓ₃ₙ 196) > poln. dial. kom ‘Klumpen, Knäuel’ u.a. (ESSJₓ 179f.). Fraenkel bestreitet den Zusammenhang von kūnas mit poln. kien wegen des lit. ū und stellt kien zu kāmanos, welches wiederum mit kamuolỹs, kamuóti usw. und sl. *kъmy (Gen. *kъmene, n-Stamm) russ. kom ‘Klumpen’ (1962: 214). Die dargestellte semantische Entwicklung überzeugt in beiden Fällen nicht. Предположение, что kamiènas, kamièna «ствол, толстый конец ствола» первоначально было прилагательным с окончанием -iena- < *-eina- (Skardžius 1996: 287f.) и, следовательно, представляло собой субстантивированные определения (Ambrazas 2000: 152), нисколько не противоречит изложенной точке зрения; однако с семантической стороны предпочтительнее связывать это слово с балт. *kam- «гнуть», а не с *kam- «собирать в ком». Итак, Kamiènas — это место на стволе, где он изгибается. 3. Kāmanos, kamanà, kāmana обозначает «кожаную узду с удилами» (LKŽᵥ 167–169), однако отдельное упоминание: [arklys] nuog kamanų ir žąslių tuoj nurimsta (LKŽᵥ 169) ставит это утверждение под сомнение, ведь если бы kāmanos недвусмысленно включало удила, такое высказывание было бы излишним⁵. Обычное для песен выражение: iš šilkų kasų kamanėlės (например, ø LKŽᵥ 169), вероятно, следует понимать переносно 4 Названия, употребляемые в родственных отношениях, представляют собой вторичные переносные употребления, основанные на растительных образах (или прообразах), как, например, и в нововерхненемецком Stamm, Stammbaum, seine Wurzeln irgendwo haben, Spross, Geschlecht. 5 Ведь не говорят же *я еду на автомобиле и четырёх колёсах, поскольку автомобиль непременно включает в себя колёса. 10 | Bernd Gliwa и относится к žirgas «конь, верховая лошадь», если оно символизирует юношу (например, Sruoga 1957: 307–312); тем не менее понятием kāmanos охватываются также поводья: kamanužės rankužėlei jojau (Juška 1955: II 160ff., Nr. 564). Узда без удил называется, например, apinast̃ris, как следует из высказывания kamanos su žabokliais, o apinastris be žaboklių – jis tik art (LKŽₓₓ 19), или также apīnasris (LKŽ₁ 216), apýgalvis (LKŽ₁ 205, 1063); отмечается также, что на хорошей лошади — здесь имеется в виду хорошо выезженная — она заменяет и kāmanos. С другой стороны: gero arklio ir už apinastrio nenuturėsi (LKŽ₁ 216), где geras arklys, вероятно, означает «сильная лошадь». К этой системе ремней можно прикрепить удила; в том самом месте, где удила соединяются с ремнями и зацепляются поводья, можно также прикрепить по боковой пластине, лит. laužtukai (археологические материалы и наглядная реконструкция, например: Volkaitė-Kulikauskienė 1999: 316–327, Kulakov 2002: 215f.). При натяжении поводьев эта пластина оказывает дополнительное давление на щёку лошади, заставляя её изменить направление. Такая узда с боковыми пластинами называется либо plėstinės, либо laužtinės: plėbtinnes – Brechzaum (LEX 19a, in: Drotvinas 1987: 102), kamanos plėbtinės / zyfly / ydilay – monßuk końfki (SD₃ 179, in: Lyberis 1979: 277), laužtinės, laužtiniai, laužtinis, laužtuvės «узда с боковыми пластинами» Stov žirgeli... laužtinėliais pažaboti (текст песни, KlvD 236, цит. по LKŽᵥᵢᵢ 207), laužtukai «боковая пластина удила» (LKŽᵥᵢᵢ 207f.). В обоих случаях этимология прозрачна и указывает на применение силы: láužti «1. ломать; 6. менять направление; 10. колоть, причинять боль; 11. принуждать...» (LKŽᵥᵢᵢ 201f.), plėšti «1. отрывать; 2. с силой тянуть в сторону...» (LKŽₓ 179ff.). Сравнительно неясна история развития лит. brizgilai, brizgilas, brizgilis, brizgilos «удила; узда с удилами; украшение узды; металлическая оковка саней; рот» (LKŽ₁ 1063f.), прус. brisgelan «узда», возможно, родственного bružduklis «узда (только ремни)...» (LKŽ₁ 1099) (Fraenkel 1962: 60f., Mažiulis 1988: 157f., 161f. и лит.). Семантически можно предположить исходное значение либо «болтаться, бренчать» (Toporov 1975: 252f.), ср. brazgiliai «бубенцы на шейном ремне лошади» и звук, возникающий при соприкосновении зубов и удил, либо «то, что отколото и пригодно в качестве удил» (Mažiulis 1988: 158). Неясна возможная связь с brazlai «железная деталь конской упряжи и подпруги», brazgėti «трещать» и др., а также с branktas «оглобля; дышло; (вообще — полено для специальных целей)» (LKŽ₁ 1002f.), имеющим примечательно много общих значений с bružduklis. После этого краткого обзора частей и названий конской сбруи можно, обладая некоторыми предметными знаниями, вернуться к kāmanos. V. Mažiulis реконструирует восточнобалт. *kamana- «то, что имеет своего рода клубки, неровности» < сущ. балто-слав. *kama- «сгущение, клубок» с суффиксом *-na (Mažiulis 1993: 102). При этом неясно, где именно здесь находится нечто клубкообразное. Mažiulis поясняет это, исходя из приведённой в начале мысли Būgas: «*‘примитивную полозью (маленькую) напоминающий чем-то желоб’ = *‘деревянный хомут’» (Mažiulis 1993: 102). По-видимому, Fraenkel также считает мотивом наименования форму зубной части удил, напоминающую комок или стержень, и сопоставляет её с латыш. kamans «утолщённый конец балки», kamanas «сани», чеш. kmen «соломина, ствол», польск. kien «чурбан, пень, Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė 11 Stange’, russ. kom ‘Klumpen’, lett. kams ‘Klumpen, große Masse, Kloß’ (1962: 212). Wie man den Ausführungen weiter oben entnehmen kann, ist ein Zaumzeug ohne Gebiss sehr wohl möglich, nicht aber ein Gebiss ohne Zaumzeug. Mit einiger Sicherheit ist auch die technische Entwicklung in dieser Reihenfolge vonstatten gegangen und es ist sinnvoll, anzunehmen, dass es eine Bezeichnung des Zaumzeugs ohne Gebiss gegeben hat. Ob diese Bezeichnung erhalten ist, ist natürlich überhaupt nicht sicher. Wenn sie erhalten ist, dann kommen kāmanos und brizgilai in die engere Wahl, evtl. auch apinasris. Es ging bei dem Zaumzeug zunächst nicht um die konkrete Form6, sondern zunächst um eine Funktion, nämlich das Pferd zu zähmen und zu beherrschen. Diese funktionelle Sicht spiegelt sich etwa in arklys < *arklja ‘Pferd, das einen Hakenpflug zieht’ dar (Skardžius 1996: 62; Mažiulis 1993: 103). Das Zaumzeug kāmanos ist nun das wichtigste Mittel, um das Pferd zu zähmen und zur Arbeit verwenden zu können. Für die Arbeit, die erst nach dem Zähmen einsetzen kann, kommen dann noch weitere Geschirre hinzu, etwa Kummet mit Gurten, um Pflug oder Wagen anzuspannen. Точка зрения Мажюлиса: сущ. kāmanos < прил. kamana «имеющий некоторые неровности, клубки» < сущ. балт.-слав. *kama- «ком, скопление» < глагол балт.-слав. *kam- «сжимать, сбивать в комок» (1993: 102) я разделяю в отношении реконструкции *kam- «сжимать, сбивать в комок», однако не вижу оснований отвергать прямое отглагольное образование. Конечно, верно, что значительное число прилагательных образовано с суффиксом -ana-, например dárganas «неприятная, дождливая погода»: dárga «то же» (Skardžius 1996: 226ff. Otrębski 1965: 174). Но это не дает оснований считать такой способ единственно возможным, поскольку наряду с ними существуют и собственно отглагольные образования с -ana: gābana «охапка сена и т. п.» liẽkana «остаток», palūkanos «урожай; проценты», plėiskana «пенька (мужское растение конопли)», trāškana «гной из глаз» (Skardžius 1996: 227ff.), rāgana «ведьма» (Gliwa 2003: 1–8), dovanà «подарок; дарение» (LKŽ II 616), а также с -ena: mūšenos, mūšena «избиение», bārena «брань», dovanà «подарок; дарение» (LKŽ II 616, Ambrazas 1993: 59f., 94f.,). Однако такие непосредственные отглагольные образования отсутствуют с -anas, как и с чередующимися ступенями аблаута -ena или -sena, с дополнительным *-s-, которое, по-видимому, восходит к показателю (пра)будущего времени (Mažiulis 1988: 152f., Ambrazas 1993: 61 и лит.), образующим абстрактные существительные, такие как eisena «походка; переезд», которым, как правило, не соответствуют формы на -enas или -senas. Возможно, сюда относятся и фрагментарно засвидетельствованные глагольные формы с чередованием гласных в нулевой ступени (активные полупричастия) на -ina-: tẽkinas «спешащий», vẽdinas «ведущий», чье образование по синтаксическим соображениям должно быть явно дописьменным (ср. Gliwa 2003a). Один из рецензентов этой статьи излагает вопрос несколько иначе, чем Мажюлис: речь, по его мнению, идет о деревянном уди́ле, которое 6 Если учесть процесс его изготовления, следует вернуться к значениям «связывать, завязывать узлом, обвивать». 7 Интересен также вопрос, как десакрализация лошади, некогда важной в религиозном культе (ср. Puhvel 2001: 293; Gimbutienė 1996: 263), соотносится с ее одомашниванием. Именно поэтому понадобилось и новое название, отличное от унаследованного ašva- «лошадь». 12 | BERND GLIWA лошади в рот, поскольку здесь речь идет уже не столько о форме, сколько о материале, то есть о производном от не засвидетельствованного балт. *kama- «ствол, стержень» > kāmanos *«то, что сделано из дерева» > *«уздечка с деревянным удилом». Прежде всего, преимущественное употребление слова только во множественном числе не указывает на название по отдельному 8 куску дерева, который вкладывали бы лошади в рот в качестве удила. Кроме того, утверждение, что удила были деревянными, довольно смелое. В найденной археологами конской сбруе имеются металлические удила (например, Volkaitė-Kulikauskienė 1999: 316–327, Kulakov 2002: 215f.) либо удила из рога или кости (находки около 4500 г. до н. э., Gimbutienė 1996: 259; I тыс. до н. э., Luchtanas 1992: 70); не говоря уже об этнографических данных. В археологической литературе мне не встречалось упоминаний о деревянных мундштуках. Впрочем, это мало что доказывает, поскольку здесь справедливо замечание, что дерево, вероятно, не сохранилось бы. Кроме того, самые ранние погребения лошадей, обнаруженные на территории Литвы, которые являются главным источником находок конской сбруи, датируются лишь II–IV вв. н. э. (Volkauskaitė-Kulikauskienė 1999: 310, Varnas 1998: 291–294). Поэтому рассмотрим вопрос с практической стороны: могли ли существовать деревянные удила? Можно ли их изготовить и использовать? С таким вопросом разумнее обратиться к коневодам-практикам. Возможность использования для этого дуба оценивают весьма скептически, однако тут же добавляют: «arklys gi sveikatos turi» (S. Sigitavičius 2002, личное сообщение). Возможная толщина такого деревянного элемента была бы ограничена тем, что лошадь должна дышать, язык не должен быть обездвижен, а рот не должен оставаться открытым. Для кормления мундштук, вероятно, можно было снять; некоторые коневоды так поступают и с железным двусоставным мундштуком (чтобы обеспечить свободу движения языка!), особенно в прежние времена, когда лошади были заняты работой интенсивнее и были важнее, чем сегодня. В крайних случаях можно было использовать типичные деревянные удила одноразового применения. Предположение Сигитавичюса, что металл уже был известен и применялся, когда стали взнуздывать лошадей (2002, личное сообщение), вполне согласуется с тем, что говорят об этом ученые-лингвисты (металл у индоевропейцев около 4000 г. до н. э., Euler 2002: 47f.) и археологи (с оговоркой о неопределенности отнесения находок к той или иной языковой группе), и почти лишает обсуждение всякой основы. Ведь если можно было изготовить сравнительно прочные металлические мундштуки, деревянные элементы в этой функции были лишь худшей заменой и едва ли могли послужить мотивом для наименования. Кость также гораздо лучше подходит для этого, и она наверняка была доступна; однако J. Šeškauskas оценивает срок службы костяных уди́л лишь в несколько недель и вспоминает, что, будучи молодым фермером (до 1950 года), сам использовал очень тонкие, изношенные мундштуки (2003, личное сообщение), что показывает ограниченный срок службы даже железных мундштуков. Если подчеркнуть функцию уздечки и принять во внимание реконструкцию балт. *kam- «сжимать, сбивать в комок» с возможным отглагольным образованием 8 Вырезать из дерева звенья цепи возможно, но это чрезвычайно трудоемко, а срок службы таких изделий очень мал. Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė | 13 можно усмотреть переносное значение, близкое к процессу приручения, подчинения животного, в словах, принадлежащих к этому гнезду: 9 kamantinė́ti «расспрашивать, допрашивать; докучать вопросами» (LKŽV, 170) kamúoti «утомлять, мучить; служить...» (LKŽV, 191; так же Fraenkel 1962: 214), хотя конкретное значение «приручать, одомашнивать» < *«приучать к дому» (Euler 2002: 46; Pokorny 1994: 198–200) отсутствует. Однако литовские слова, обозначающие приручение, мотивированы иначе: с одной стороны, лит. (pri-)jaukìnti «приучать (что-либо, кого-либо)», jaukėti, ²jaukti «(привыкать) к чему-либо»: jaukas «приманка» (LKŽIV 300ff.), (pri-)jùnkinti, jùnkyti, jùnkti «приучать»: junklas «приманка» (LKŽIV 385ff.) < *«приучать с помощью приманки, корма»; с другой стороны, эти слова также отражают другую часть рецепта «кнута и пряника», а именно trám(d)yti «утешать, облегчать; приручать, сдерживать, подчинять; запрещать; разрушать...»10 (LKŽXVI 556ff.): tremìti «сокрушать, толкать, изгонять...» (Fraenkel 1965: 1117); tvárdyti «успокаивать, обуздывать, сдерживать» (LKŽXVII 217): tvérti «схватывать, хватать; огораживать...» (Fraenkel 1965: 1152f.). Поэтому представляется возможным обозначать насильственное приручение или подчинение — именно для этого и нужна уздечка (ср. laužti, plėšti!) — балт. *kam- «сжимать, сбивать в комок», предполагающим приложение силы, в частности давление < индоевр. *kem- «сжимать, прессовать, препятствовать» (Pokorny 1994: 555f.; Rix et al. 2001: 329). Что касается словообразования: первичные балтийские образования на -ana, по-видимому, обозначают преимущественно абстрактные существительные (nomina actionis), от которых путем семантического перехода образуются конкретные существительные (nomina acti): dovanà «дарение» > «подарок» наряду с dõvis «давание; паек; приданое», dõtas, dotìlas «подарок, приданое» (LKŽII 615ff.), либо к инструментальным существительным. Такую точку зрения относительно -ena разделяет и Амбразас: kãsena «копание» > «инструмент для вырезания сосудов», mėtena «удар» > «кнут, розга; петля» (Ambrazas 1993: 194). Наряду с ними встречаются и первичные конкретные существительные, например liekana «остаток» < *«то, что осталось»: lìkti «оставаться», trãskana «гной из глаз» < *«то, что было выдавлено»: trėkšti «брызгать, выжимать». Поэтому предположение, что kāmanos первоначально было абстрактным существительным со значением *«приручение», которое затем семантически перешло к значению *«то, что нужно для приручения, уздечка», семантически правдоподобно и не является морфологически уникальным случаем11. Обращение к фразеологии и устойчивым сюжетам фольклора дает дополнительные сведения о kāmanos. В ряде сказок встречается наставление pard(u)odamas aržilą, neparduok su kamanom (LKŽV: 169). Речь идет об ученике волшебника, который, чтобы заработать денег, превращается в жеребца, которого должен продать его отец. Продавать его следует без уздечки, поскольку только так он сможет вновь превратиться в человека и убежать (или наоборот: убежать и вновь превратиться). 9 Rix et al. реконструируют *kem- «прессовать, сжимать» и *kemh₂- «уставать, надрываться» (Rix et al. 2001: 329, 350); может ли к этому ряду относиться и kamúoti с кентумным рефлексом? 10 Значение «утешать, облегчать», вероятно, следует понимать переносно; на него могло повлиять raminti «успокаивать, облегчать боль» kur tramas, ten ramas (LKŽXVI 555). 11 Такое толкование, например, можно довольно элегантно применить и к ragana: *«воскресение; явление, лицо» > «то, что воскресло, что является» > «призрак»; прежде я этого не учитывал (об этимологии ragana: Gliwa 2003: 1–8). 14 | BERND GLIWA (Basanavičius 1998: 208, № 104). Существуют соответствующие варианты с верёвкой и кабаном или быком; иногда отец забывает снять верёвку или уздечку, и тогда ученик чародея не может убежать. Однако всё заканчивается благополучно: кто-нибудь всё же снимает узду, благодаря чему становится возможным обратное превращение (Kerbelytė 1999: 158 и сл.). In anderen Märchentypen (Kerbelytė 1999: 196, 210, 313, 337) und auch in Sagen gibt es das Motiv, dass eine Hexe durch Überwerfen des Zaumzeugs einen Bursche in ein Pferd verwandelt, bzw. umgekehrt der Bursche die Hexe oder Hexentochter in eine Stute: jis greitai paėmė ir užmetė apynasrį. Ta pavirto į kumelę. (Vėlius 1979: 213), šeimininke kamanas ant jo galvos užmauna, paverčia jį arkliu, užsėda ir joja ant Šatrijos kalno (1979: 226; LKŽII 88). Поскольку аналогичный мотив встречается, например, и в индийских сказках, хотя там речь идёт о быках и поводке, а обратное превращение становится возможным лишь тогда, когда верёвка вырывается из отверстия в носовой перегородке (Hertel 1998: 138), вряд ли этот мотив возник только в балтийской традиции. Суть, таким образом, состоит в том, что с помощью узды (конкретное воплощение зависит от смещения реквизита, ср. Lüthi 1996: 84) можно установить абсолютную власть над человеком и животным. Однако не следует забывать, что то, что сегодня может казаться магическим или всего лишь сказочным, — одомашнивание скота имело религиозное значение: умерших предков индоевропейцев, помимо прочего, представляли в виде крупного рогатого скота (ср. Vėlius 1987: 163 и сл.). Переход от животного, мыслившегося воплощением предков, к домашнему скоту (экономизация) сопровождается десакрализацией. Если животное рассматривается наравне с человеком, лишь в иной форме, то благодаря узде как средству достижения цели этот человек в животном обличье становится скотом, которым можно владеть и управлять. Наконец, существует поговорка: Jei randi arklio kaukolę ir tą pažabok – taip sakydavo (J. Šeškauskas 2002, устное сообщение), имеющая смысл лишь в религиозном контексте. В пользу исходного значения «кривой» говорит также значение латыш. kamana «1. сани, 2. кривобокая женщина» (Mühlenbach 1927: 148); последнее можно понимать и как субстантивированное прилагательное, и как отглагольное существительное, подобно «trāskana глазной гной» < *«то, что было выдавлено»: trēkšti «брызгать, выжимать». 4. Происхождение нем. Hamen «хомут», возможно, идентичного с Hamen «сеть», считается неясным; однако рассматривалось сопоставление с лит. kāmanos, греч. αημός «намордник, плетёная крышка урны для голосования, верша, повязка для рта и др.» или hemmen (Kluge 1999: 352). Заимствовано же Kummet < из польск. chomąto / obsorb. chomot «то же», «возможно, соответствие Hamen» (Kluge 1999: 493). По Френкелю, лит. kamanītai «хомут» также происходит от польск. chomąt(o) «то же». Здесь я хотел бы выразить сомнение. С одной стороны, kamanītai можно этимологизировать в балтийском контексте; с другой стороны, его значение едва ли ограничивается понятием «хомут». Указываются следующие значения: ¹kamaňtas «хомут, деревянная дуга в упряжи; упряжь, постромочная упряжь; нагрудный ремень постромочной упряжи; лентяй, негодяй», ²kamantas «допрос, приставание», ³kamántas «кусок, участок земли» (LKŽV 169 и сл.). По словообразованию, если только это не заимствование, можно сопоставить ramāntas «опора, костыль». Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė 15 (Ulvydas 1965: 393), gramanìtas «ком земли», lamanìtas «кусок»; топонимы: Kūkantas «холм в районе Скаудвиле», Šalantas «правый приток Минии» и др. (Skardžius 1996: 374). Однако это «очень древнее образование не только для причастий, но также [...] в особенности для существительных» (Skardžius 1996: 376). В подробном исследовании гидронимов с элементом -nt- Скаржджюс приходит к выводу, что по меньшей мере часть этих названий представляет собой образования, возникшие уже в отдельных языках: в одних случаях они используют органический суффикс -ant-, например Kražāñtė «река, протекающая через Кражяй»: Kražiai «город в Кельмеском р-не» (Skardžius 1998: 894); в других — вставляют -t- в окончания типа -ana-, -ena-, например Kieméntas «озеро в районе Гедрайчяй» (ранее также называлось Kiemeitis): kiemena «обычай, особенность усадьбы» (Skardžius 1998: 894). Эти две категории имеют отыменную природу (Skardžius 1998: 918–927). Третий, отглагольный, способ словообразования сравнительно редок: Bėgantỹs «приток Дубисы», Tėkančioji «приток Невежиса»; эти формы почти идентичны действительным причастиям настоящего времени, а во многих случаях способ образования уже невозможно установить (Skardžius 1998: 939). Что касается нарицательных существительных, то gramanìtas «ком, большой кусок»: grāmatas «куча, группа»: grāmas «ком пережёванной пищи» и lamanìtas «ком, кусок», lamātas «кусок», lamākas «кусок, участок земли», lāmas «то же» (Skardžius 1998: 922 и сл.), по-видимому, относятся к отыменным образованиям, тогда как ramanìtas «костыль, кусок», remēntas, ramenìtas «костыль», наряду с rāmstis «опора, костыль, перила»: rēnti «подпирать, поддерживать, строить...» (LKŽₓᵢ 118 и сл., 428 и сл.), скорее свидетельствуют об образовании, близком к причастию, с исходным значением *«подпирающее». Таким образом, для kamantas возможны и несколько иных путей развития. Для ¹kamántas «кусок, участок земли» правдоподобно ²kāmas «ком, глыба; каша» как основа отыменного образования. ²Kamantas «допрос, приставание» и kamantà «тот, кто допрашивает» (LKŽᵥ 169) связаны с kamantinėti «допрашивать, донимать вопросами», kamantìnti «то же; мучить»; точнее, они служат основой для этих глаголов и не могут быть образованы от них. Поэтому я рассматриваю ²kamantas «допрос, приставание» и kamantà «тот, кто допрашивает» как отглагольное образование (≈ действительное причастие настоящего времени), восходящее к основе *kam- «приручать, подчинять воле, мучить»; отсюда также kamiuoti «мучить, служить», которое, в свою очередь, представляет собой семантический перенос уже рассмотренного балт. *kam- «давить, сжимать; сдерживать» (ср. Pokorny 1994: 555)¹². Значение, присущее действительному причастию настоящего времени, особенно ясно сохраняется в kamantà «допрашивающий». Аналогично можно объяснить и ¹kamanìtas «хомут, деревянная дуга в упряжи; постромочная упряжь; нагрудный ремень постромочной упряжи; лентяй»: значение *«укрощающий», конкретно употреблённое как имя инструмента, имеет точную словообразовательную параллель в ramanìtas *«подпирающее». Альтернативой было бы развитие kamana «узда» (<* «то, чем укрощают») > kamanìtas «упряжь и т. п.» в соответствии с предложенными Скаржджюсом путями развития; в таком случае речь, вероятно, шла бы о процессе, возникшем в отдельном языке, который мог быть обусловлен влиянием польск. chomąto, и потому его нельзя отделить от заимствования. Первый вариант вполне допускает более древнее образование, тем более что применительно к слав. *chomotъ/chomotъ высказывается предположение, не является ли -otъ 12 Ср. лит. slogutìs «ночной кошмар, кошмарное сновидение»: slégti «давить, сжимать» и «мучить». 16 | Bernd Gliwa речь идет о древнем суффиксе причастия настоящего времени действительного залога (ср. ESSJVIII 70), либо о том, что славянское слово могло быть заимствовано из гот. *hamands (Pokorny 1994: 555, ESSJVIII 70 и лит.). ESSJ указывает на разнообразие значений; поскольку здесь наряду с куметом представлены также термины со значениями «пучок», «связка», «рыболовная сеть», это едва ли заимствованное слово. Предлагается образование от ие. *(s)kom- «сжимать, давить» и приводится сравнение с лит. kāmanos и нем. Hamen (ESSJVIII 70). Производное слово kamantinis встречается в загадке: Atlēkē šaltabarzdis, pasiëmē kikibarzdži. Pasiimčiau kamantinį, pasivyčiau šaltabarzdį, atsimėčiau kikibarzdį, где зашифрованы волк, овца и лошадь (LKŽV 170). Следующим шагом образовано kamantikai, также встречающееся в загадке: Atbēgo vogìbasai, pagavo kikirmikį, nuvijo kamantininkai «волк, овца, (верховые) пастухи» (LKŽV 170). Kamantinis — прилагательное, образованное с помощью -inis от основы kamant-as13; такие прилагательные выражают свойства, принадлежность, происхождение и т. п. (Ulvy das 1965: 568ff.). Учитывая засвидетельствованные и реконструируемые значения kamantas «сбруя; нагрудный ремень...» *«укрощающее», для kamantinis «лошадь» естественно предположить исходное значение *«оседланная лошадь». Сторонники заимствования лит. kamāntas «кумет» (а остальные значения в таком случае были бы переносами или обобщениями?) могли бы возразить, что следует реконструировать значение *«лошадь с куметом». Однако помимо разнообразия значений слова следует отметить, что верховую лошадь не запрягают в кумет. Можно, тем не менее, предположить, что «лошадь» — обобщение от «упряжная лошадь», но тогда удивляет, что это слово обозначает исключительно верховую лошадь. Ведь Kamantinis «верховая лошадь» должно лежать и в основе слова-загадки kamantinkai «верховые пастухи». Формально сходным образом, по мнению Мажюлиса, протекало развитие, приведшее к древнерус. комонь «боевой конь»: слав. сущ. *kamana «деревянное удило» > прил. *kamanja- «снабжённый удилом» > сущ. *kamanja- «конь (лошадь, для управления которой требуется удило)» > древнерус. комонь «боевой конь» (Mažiulis 1993: 102f.). Возражения касаются семантического развития. Вместо гипотезы о деревянном удиле следует принять более абстрактное понятие *«то, чем укрощают лошадь» или более конкретное *«узда»; кроме того, крайне маловероятно, чтобы древнерус. комонь «боевой конь» развилось из *«лошадь, для управления которой требуется удило», поскольку боевого коня, напротив, необходимо настолько хорошо выдрессировать, чтобы он реагировал на давление шенкеля или команду: в бою у всадника обычно нет свободной руки, чтобы управлять поводьями и прочей сбруей14. Однако формально вполне допустимо реконструировать *kamanja- «конь (укрощённая и выдрессированная лошадь)», так что серьёзных затруднений не возникает. От аналогичного прус. прил. *kamanja- 13 По аналогии с ramanītis «костыль», ramantinis «толстая дубина» (LKŽXI 118), также субстантивированное. 14 Это относится как к средневековому рыцарю (вооружённому щитом и мечом или двуручным боевым мечом), так и к ранним индоевропейским воинам-всадникам (лук и стрелы). Последних часто считают воинственными кочевниками, которые благодаря конным воинам побеждали врагов и быстро расширяли свои владения (Gimbutienė 1996: 256ff.; противоположную точку зрения отстаивает Renfrew 2000: 40–48 и др.). Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė 17 могли также развиться сущ. > сущ. kamanis > уменьш. сущ. kamanītis > древнепрус. (GrC) kampnit «лошадь», (GrG) camnet «то же» (Mažiulis 1993: 105). Топоров, однако, трактует древнепрус. camnet «лошадь» как *kam(a)n-ēt-(a)s > camnet, что соответствовало бы причастию лит. *kaman-ét-as; тот факт, что лит. kamanėti «двигать, перемещать» (LKŽᵧ 168) зафиксировано лишь в отличном от него значении, не мешает такой интерпретации. Топоров также согласен со сравнением с древнерус. комонь «боевой конь» (1980: 194). 5. Поскольку нулевая ступень ие. *kṃ- может дать не только балт. *kim-, но и *kum-, стоит проверить, не относятся ли сюда также лит. kumėlė «кобыла» и kumelỹs «жеребец, жеребёнок». Для балт. глагола *kam- «укрощать» kumėlė было бы суффиксальным образованием с нулевой ступенью. По этому поводу Амбразас отмечает: «Išvestinė priesaga *-elo-/-olo- gali būti gana sena. Su ja veikiausiai jau indoeuropiečių prokalbėje buvo daromi veiksmažodiniai būdvardžiai, kurie vėliau sud daiktavardėjo ir gavo veiksmų, jų rezultatų ar veikėjų reikšmes» (Ambrazas 1993: 71), однако не высказывается о том, является ли kumėlė образованием такого типа. Трактовка, согласно которой kumėlė имеет значение *«укрощённая кобыла» (результат действия), функционально мотивирована и находит семасиологическую параллель в jáutis «вол, самец крупного рогатого скота» < *«животное, запряжённое в ярмо» (Fraenkel 1962: 191). Семасиологически показательно сравнение с новоперс. dām «ручное животное», др.-инд. dām-: dāmyati «быть ручным; приручать», damana «укрощающий, одолевающий; укротитель лошадей; укрощение; наказание», damya «молодой бык, которого предстоит укротить», damin «приручённый; укрощающий; владеющий собой», греч. δαμάλης «укрощающий, обуздывающий; молодой бык», «молодая корова», δάμαλις «телёнок», δαμάλη «молодая корова; девушка» (Pokorny 1994: 199, Kaegi 1990: 160, Mylius 2001: 201), ἀδαμάντινος «стальной, крепкий, твёрдый» < ἀδάμας «непобедимый» (Kaegi 1990: 9), δαμάζω «действ. и медиальн.: обуздывать, укрощать, дрессировать; выдавать замуж (девушку); побеждать, покорять; оглушать; лишать сил; убивать в бою; страд.: быть укрощённым, покориться» (Kaegi 1990: 160). Sabaliauskas (1968: 156 u. Lit.) erörtert, ob es sich bei kumėlė um eine primäre Bedeutung *‘kastriertes Pferd’ handeln könnte, ähnlich wie sl. *komolъ(jь) ‘hornlos; Stumpf, Stummel’ (ESSJₓ 174f.)¹⁵. Schließlich favorisiert er den Vergleich mit комонь, bedauert aber, dass „jų giminystė įrodyti kol kas neįmanoma” (Sabaliauskas 1968: 156). Казлаускас критикует исследование Сабаляускаса за то, что при обсуждении не были учтены другие значения слова kumelỹs и родственных слов (1970: 132). В первую очередь следует назвать kumėlė «1. кобыла; 2. ругательство; 3. подставка, на которой лежат струны скрипки и других инструментов¹⁶; 4. контрабас; 5. отверстие в жернове, куда вставляется ручка¹⁷; 6. рукоятка жернова; 7. дефект в канатном вороте или в ткацких цепях (в виде петли); 8. поперечина на 15 В отдельном ономасиологическом исследовании следовало бы показать, что многочисленные литовские термины со значениями «безрогий; тупой, обрубок» основаны именно на понятии «быть изогнутым», а несколько реже — «быть гладким», так что это сравнение со славянскими терминами здесь вполне уместно. 16 Эта часть инструментов во многих языках называется словами, соответствующими значениям «лошадь», «кобыла», «осёл» (G. Kirdienė, 2002, личное сообщение). 17 Отверстие также называют šuniukas, ausis (LKŽₓᵥ 365). 18 | BERND GLIWA драгующее неводное орудие; 9. инструмент для сгибания ободов; 10. дыба; 11. съедобный гриб с толстой ножкой и толстой шляпкой (LKŽVI 867); к этому добавляются другие значения kumeliūkas: «1. жеребёнок; 2. игра; 3. длинный зубчатый рычаг для прижимания крепёжных реек поверх соломенного слоя мягкой кровли18; 4. изгиб в скошенной полосе; 5. яичный желток» и kumelỹs: «1. лошадь, жеребец; 6. доска для выравнивания соломенной крыши ударами; 9. входное отверстие невода; 10. поплавок на сети; 11. неровности на верёвке или плети; 12. выпуклости на косе, возникающие при отбивании19; 13. позвоночник» (LKŽVI 868 и далее). Эти значения следует несколько упорядочить. Нижеследующее следует рассматривать как попытку сделать это. Использование в качестве бранного слова, особенно для обозначения коренастых женщин, совпадает с употреблением нем. Stute или Kuh; сюда же по форме относится контрабас. Семасиологически родственны лошади Pferd у гимнастов и козлам для пиления Sägebock мостик скрипки и дыба. Итак, до этого места речь идёт о переносах значения, исходящих из готового понятия «лошадь». Однако самостоятельными образованиями представляются инструменты для кровельных работ и сгибания ободов; их я хотел бы возвести к балтийской основе со ступенью редукции *kum- «прижимать, давить». Сюда же, вероятно, следует отнести kumeliūkas «яичный желток», которое уместно сопоставить с kãmas «ком, клубок; каша» (LKŽV, 172), а также толстый гриб. К основе *kum- «гнуть, поворачивать» я отношу kumelỹs «неровности на верёвке; выпуклости на косе; позвоночник20», kumėlė «петля в жернове или на нём, куда вставляется рукоять; рукоять жернова; неисправность канатной лебёдки». За неимением специальных знаний я воздержусь от классификации понятий, относящихся к рыболовству; мне также неизвестен ход игры. Таким образом, перед нами несколько одинаковых, омонимичных, но в значительной степени независимых образований, подчёркивающих закономерность подобного словообразования, которое даёт как отглагольные конкретные существительные (результат действия), так и названия орудий (instrumentalis). Fraenkel считает, что kumėlė «скорее всего, восходит к др.-инд. kumārā- „(новорождённый) ребёнок, мальчик, юноша, сын“» (Fraenkel 1962: 309), которое, в свою очередь, < *ku-mel-, с префиксом *ku-21, относится к корню *-mel- «мягкий, нежный, молодой» (ESSJX 178). У этой этимологии есть по меньшей мере один очевидный недостаток: она предполагает наличие в балтийских языках префикса *ku-, который нигде больше не засвидетельствован. В качестве аргумента против того, что kumėlė могло быть суффиксальным производным от *kum-, указывается, что kumė якобы представляет собой лишь обратное образование22 (Fraenkel 1962: 309) и не имеет ничего общего с рус. комонь. 18 Помимо kumeliõkas, kumelỹs этот инструмент называют также erzīlas «жеребец», вероятно, в результате переноса значения (LKŽII 1152). 19 Его также называют paplampa, klumbė (LKŽVI 869). 20 Семасиологически следует указать на лит. kãklas, предположительно редуплицированное образование от ие. *kʷel- «вращать» (Fraenkel 1962: 205; Kluge 1999: 351). 21 Однако др.-инд. ku- обычно придаёт отрицательное значение: kūmanas «раздражённый», kumitra- «плохой, ложный друг»: mitrá- «друг...» (Mylius 2001 112, 114, 370). 22 Предположение об обратном образовании весьма сомнительно. На первый взгляд, действительно возможно, что kūmė — это усечение, вызванное ритмическими (метрическими) потребностями, поскольку в предшествующих строфах здесь встречаются двусложные слова Aš turū gãidi, reiks ma vīstos...Aš turū qnti, reiks ma Lit. kāmanos, kamiènas, kùmėlė 19 имеет (ESSJx 178). Даже если засвидетельствованное kumė является обратным образованием, это мало что говорит и вовсе не исключает исходного *kum-el-. Подобно тому как наряду с ežilas, eržalas, erželas, eržilis «жеребец» (LKŽII 1151f.) не встречается *eržas/eržis в том же значении, хотя в образовании с суффиксом -l- нет причин сомневаться, существование лит. kumė отнюдь не является необходимым условием для аналогичного образования23 kumėlė посредством суффикса -l-. Если, таким образом, принять мысль о том, что kumėlė первоначально означало *«укрощённая кобыла», то первичным значением kumelys было бы «жеребёнок» — образование со значением принадлежности к материнской кобыле. М. Гимбутене полагает, что первоначальными мотивами разведения лошадей в степи были использование молока и мяса; лишь позднее важным, более важным, чем названные выше цели, стало использование лошадей для верховой езды и работы (Gimbutienė 1996: 259). Она также указывает, что преобладание костных останков жеребцов свидетельствует уже о более позднем этапе разведения, тогда как на начальном этапе следовало бы ожидать преимущественно костей кобыл (1996: 259). И для Прибалтики тот факт, что почти все найденные кости лошадей были расколоты, показывает, что ещё в I тыс. до н. э. лошадей содержали главным образом ради мяса (Luchtanas 1992: 70). О важности кобыльего молока у балтов свидетельствует Вульфстан (ок. 890 г. н. э.): короли и знать пьют кобылье молоко, бедняки и рабы — мед (Vėlius 1996: 168). 6. Как и верховую лошадь, озеро называют kamantinis — Kamantinis (у Римше, Игналинский район); предпочтительным считается толкование, выводящее это название из личного имени24, однако рассматривается и сопоставление с kamàntas «земельный участок» (Vanagas 1981: 144; Skardžius 1998: 893f.). Скаржюс указывает на возможную связь с другими гидронимами, содержащими корень kam-, возможно, восходящими к основе kãmas «ком, клок, клубок» и т. п. (1998: 893). К другим водоёмам относятся Kamaìnė (река), Kãmė (р.), Kamojà (р.), Kamanỹs (озеро), Kamatis (р.), Kãmona (р.) и др. (Vanagas 1981: 144); с одной стороны, их интерпретируют как производные от обозначений лошади (Otrębski 1961: 262f. zit. Vanagas 1981: 144), с другой — возводят к предполагаемому и вполне вероятному значению kamas, а именно *«моховой холм или пучок травы»; ср. kėmsa «моховой холм, покрытый мхом пень; пучок травы», kìminas «сфагновый мох, виды рода Sphagnum», kìmonai «то же» (LKŽV 802f.; Vanagas 1981: 144). Однако такие моховые кочки образуются у стоячих водоёмов, особенно в болотистой местности и на верховых болотах, но не в проточной воде и не у её берегов. Пучки травы также вряд ли встречаются у kùru...Aš turiu žirgą, rejks ma kùmės.... Однако вскоре закономерность нарушается… Aš turiù žãmbi, rejks ma akėčios... Aš turiù piėmeni, rejks ma gùlovos... (Juška 1955: I 300ff., Nr. 150.), поэтому едва ли можно считать это причиной. Кроме того, для подлинных литовских народных песен вполне обычно, что в каждой строфе мелодия несколько меняется, благодаря чему число слогов легко выравнивается (D. Šeškauskaitė, 2003 pers. Mitt.). 23 Также считается, что к erėlis «орёл» Юшка образовал обратным способом ãras, ėras (Fraenkel 1962: 122). По мнению Скаржюса, это образование не принадлежит Юшке, поскольку данная форма встречается в песнях (1996: 21). Учитывая, что в немецком поэтическом языке встречается также Aar (реликт), от которого образовано Adler < mhd. adel-are (Kluge 1999: 15), нет оснований отрицать наличие соответствующего реликта в ãras, ėras в текстах песен и считать его обратным образованием. 24 Оно не сохранилось, однако его существование можно реконструировать на основании личного имени Kamantauškas (Vanagas 1981: 144). 20 | BERND GLIWA В воде их не встретишь — скорее, на лугах. Безусловно, болотные названия, такие как Kemsinaite (пруд) < Kemsinė (пастбище) (Bilkis 1999: 57), Kemsėlis (пруд) < kėmsas «моховой холм»25 (Bilkis 1999: 65), можно вывести из этой основы; однако применительно к проточной воде такое объяснение сомнительно, особенно если речь идёт о первичных названиях, таких как Kãmė, которые вряд ли можно связать с соседними пастбищами, как, например, Kemsinaite (пруд). Поэтому я хотел бы указать на, возможно, чередующиеся с ними по аблауту названия Kumė (р.), Kumpė (ручей), Kumpalė (р.) и др. (Vanagas 1981: 171), которые Ванагас связывает с лит. kũmpti «гнуть, становиться кривым», латыш. kùmt «становиться горбатым, кривым» (1981: 171). Семантическая связь с речными меандрами встречается чрезвычайно часто26, например: Vingis (р.): vìngis «дуга, извилина» (Vanagas 1981: 385), Kulė (р.): kulỹs «залив, мыс, изгиб, дуга; угол, край, часть» (Vanagas 1981: 170), Ringė (р.): ringė «дуга» (Vanagas 1981: 278), Lùnginas (р.): lungúoti «качаться, изгибаться…» (Vanagas 1981: 171) и др. (ср. также Vanagas 1988: 8). То, что Kamantinis — озеро, возможно, объясняется переносом соответствующего названия с притока или стока на само озеро; однако у меня нет данных, подтверждающих такое объяснение в данном конкретном случае. Namen wie Kumėlupis (Vanagas 1981: 171) könnten sich durchaus auf Stuten beziehen, müssen sie aber nicht. Einerseits war auf die Bedeutungsvielfalt von kumėlė und kumelys verwiesen worden, der teilweise ein *kum- ‘drehen, krümmen’ zugrunde zu liegen scheint, andererseits hat man eine der Wortbildung nach exakte Entsprechung in Ving-el-upis (F) (Vanagas 1981: 385). Auch hier wäre also ein Bezug auf die Mäander des Flusses als Benennungsmotivation denkbar mit einem erst sekundären Anschluss an kumėlė. Mit einem -r-haltigen Suffix27 könnten zu dieser Wurzel auch Kamarià, Kamãrė (F), Kamarà (F) u.a. (Vanagas 1981: 144) gehören, womit die wenig überzeugende Anlehnung an das Lehnwort kamarà ‘Kammer...’ hinfällig wäre. Dass Kamárkos upėlis (F) auf Kamárka (Wiese) zurückgeht (Vanagas 1981: 145) ist denkbar, mindestens genauso wahrscheinlich ist der umgekehrte Gang: ein Appellativum für Wiese lañkas nannte ursprünglich die Wiese, die sich in einer Flussbiegung befindet (Fraenkel 1962: 339), ist also ursprünglich nach dem sich 25 LKŽ, und darauf verweisend auch Bilkis (1999: 65), geben für kėmsas ‘samanomis ar žole apžėlęs kelmas ar žemės kauburėlis, kašas’ (LKŽ, 563) an, und gehen damit am Kern der Sache vorbei. Die Hügelform resultiert nämlich nicht aus einem unterliegenden Erdhügel oder Stubben, sondern aus der Art des Mooses (Zweige oder Sträucher sind vollkommen ausreichend als Skelett) oder der Grasart (hier kann von einer Unterlage überhaupt keine Rede sein) zu wachsen (seltene Ausnahmen sind möglich, die würde man aber in der Regel auch kelmas ‘Stubben’, kauburys ‘Huckel, Haufen’, kupstas ‘Haufen’: kaupì ‘anhäufen’ bezeichnen). Die Moose, um die es sich handelt sind wesentlich kimìnai ‘Torfmoose, Sphagnum spp.’ und daher ist die Etymologie auch mit diesen zu verknüpfen: die Mooshügel sind nämlich ausgesprochen weich und geben nach, lassen sich zusammenpressen, gehören also zu kimšti ‘stopfen’, evtl. auch als Isoliermaterial im Bau und Verwendung in Kopfkissen etc. Weich, im Vergleich zu einem Erdhügel, sind auch die Grasbüschel (als Hindernis bei der Mahd eventuell ‘verstopfen’ sie vielleicht die Sense – ebenfalls eine zu prüfende Motivation). Daher ist die Etymologie von Fraenkel (1962: 239) „wohl zu der [unter] kemėras ‘unförmiger, großer Gegenstand, ungeschlachte Person’ [...] zusammengestellten Familie“ nur auf die Form orientiert und daher zurückzuweisen, wenngleich weitläufige etymologische Verwandtschaft besteht. 26 Однако в мелиорированной Литве это зачастую уже невозможно установить наглядным путём. 27 Образования с тем же значением и суффиксами -r- или -l- представлены, например, формами kėmelis «трудность, неудобство», kėmeris «то же; то, что спуталось, бесформенная вещь» (LKŽ, 557). Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė | 21 названа в честь извилистой реки. Наряду с соответствующими названиями рек Lankà (F), Lañkenas (F) приводится также Lankupė (F) (Vanagas 1981: 180), вероятно, чтобы отличить его от луга, прежде названного по реке. Точно так же Kamárkos upėlis (F) могло возникнуть наряду с Kamárka (луг). Если не считать заимствованное слово kamarā источником названия, можно без затруднений принять Kamarā за более древнюю, исконную форму и не считать её «поздним искусственным вариантом» (Vanagas 1981: 145). В этой связи хочу указать ещё на одну загадку: Kur tu bėgi, kambanka? – Kas tau darbo, praskustine? (LKŽᵥ, 173), в которой зашифрованы река и скошенный луг, как и в вариантах: Kur tu bėgi, kumpuringe? – Kas tau darbo, kirpse!; Kur tu bėgi patekolė...; Kinka ringa, kur tu bėgi...; Kreivarangi, kur tu bėgi... (Korsakas 1968: 461). Очевидно, что, за исключением patekolė: tekėti «течь…», остальные выражения отсылают к изгибам реки. В связи с Kinka ringa следует также упомянуть kinkai «подвижные соединения; сустав», kiñka «нога; дверная петля; икра; колено; бедро…» (LKŽᵥ, 813). Суффикс -anka считается славянским и встречается, например, в Liaukiánka (усадьба), Mazuránka (деревня), Sabaliánka (усадьба) (Razmukaitė 1998: 164, 197). 7. Ещё одно kamantinis вновь встречается в загадке: Vytinis kamantinis, aukštyn lėkdamas, kiaušius deda или: Susuktinis pakunktinis lipa aukštyn kiaušinių dėti (LKŽᵥ: 170, Korsakas 1968: 491f.). Здесь нужно отгадать хмель (Humulus lupulus L.), а именно женское растение, соплодия которого, похожие на шишки, сравниваются с яйцами. Если обычное название apynys, apynis и немного отличающиеся варианты явно указывают на вьющийся характер растения, то для kamantinis, согласно сказанному выше, возможны два объяснения. С одной стороны, можно сопоставить его с названиями рек: kam-ant-inis *«то, что вьётся, извивается», что семасиологически соответствовало бы apynys. С другой стороны, возможно и объяснение, предложенное для kamantinis «верховая лошадь», но здесь не в переносном значении «укрощать», а в более древнем значении *kam- «собирать в комок», к которому относится kãmas «ком, клубок», а также kam-ant-inis *«то, что снабжено шишками; образующее шишки». Этому второму варианту параллельно немецкое Hopfen «Humulus lupulus L.», первоначально обозначавшее только шишки как важное сырьё для лекарств и питания (Marzell 2000: II 904). Ботаническое название humulus считают заимствованием из одного из германских языков (Marzell 2000: II 902–903); похоже, это растение не было известно в античности. В письменных источниках упоминания хмеля в Центральной Европе появляются в VIII веке, причём сразу в связи с humlonariae «хмельниками» (Marzell 2000: II 902). Хен упоминает его использование в Великом княжестве Литовском в XV веке: на свадьбе великого князя Александра его невесту, русскую княжну Елену, осыпали хмелем (Hehn 1963: 485). Исходя из этого, можно было бы согласиться с утверждением ESSJ, согласно которому хмель пришёл в Европу с востока и потому вполне мог быть назван странствующим словом (подробно изложено в ESSJᵥᵢᵢᵢ 141–145). Однако анализ пыльцы показывает, что на Жемайтской возвышенности, у озера Биржулис, на протяжении длительного периода (не менее 1500 лет), примерно около 7000 года до н. э., хмель здесь рос в изобилии; в этот краткий, более тёплый климатический период обнаруживаются даже буковые 22 | B E R N D G L I W A nachgewiesen (Guobytė, Stančikaitė 1998: 125, Fig. 4). In signifikantem Maße erscheint der Hopfen wieder (gemäß Pollenanalyse) in den ersten Jh. AD (Guobytė, Stančikaitė 1998: 124, Fig. 3). Daraus darf nun aber nicht geschlossen werden, dass der Hopfen in der Zwischenzeit gar nicht vorhanden war. Sicher ist jedoch, dass sich die artspezifische Vegetationsgrenze verschob, möglicherweise zwischenzeitlich bis südlich des heutigen Litauens. Angesichts des vormaligen ausgedehnteren Siedlungsraumes der Balten (sobald man in dem betrachteten Zeitraum von Balten reden kann), kann der Hopfen in diesem aber mit hoher Sicherheit als vorhanden angesehen werden. Šimkūnaitė berichtet, dass Hopfenreste in Ausgrabungen steinzeitlicher Siedlungen gefunden werden (2001: 110)28. Ритуальное использование хмеля и даже его сопоставление с сомой или хаомой (ESSJVIII 144) также не выдерживают критики с учётом фармакологических данных. Хмель оказывает успокаивающее действие и служит снотворным. Кроме того, известно его антиафродизиакальное действие — именно поэтому хмель сначала добавляли в пиво в монастырях: против дьявольских соблазнов. Закон о чистоте пива XVI века закрепил это правилом, благодаря чему хмель утвердился как пивная приправа и вытеснил из пива, например, белену (Rätsch 1998: 269–271). Marzell считает герм. *humilo исконным словом, ссылаясь на др.-англ. hymele. Отмечается также, что помимо хмеля др.-англ. hymele называли ещё вьюнок полевой (Volvulus spp.) и переступень (Bryonia spp.). Поэтому он заключает, что слав. *chъmelъ было заимствовано (Marzell 2000: II 903). Зеебольд лаконично замечает, что направление заимствования остаётся спорным (Kluge 1999: 382f.). Если учесть, что вьюнок полевой и переступень — тоже вьющиеся растения, то естественно предположить, что за этими названиями стоит соответствующее понятие, чего едва ли можно ожидать при заимствовании. Германское *hum- < и.-е. *ḱm̥-, в свою очередь, может рассматриваться как нулевая ступень и.-е. *kem-. Вопрос о соответствиях балт. k-, слав. ch-, герм. h- обычно объясняют заимствованиями (например, Büga 1959: 216). Иначе трактует этот вопрос ESSJ: если для славянских соответствий предположить подвижное s, то здесь закономерно ожидать ch- (ESSJVIII: 70 et passim). Если исходить из того, что балт. k-, слав. ch- и герм. h- (в некоторых случаях) можно объяснить исконным родством, тогда важно, что и слав. -ъm- может быть результатом нулевой ступени и.-е. *-m-. В литовском такая ступень указывала бы на kum- или kim-. Однако лит. kamantinis продолжает ступень o, следовательно, это может быть лишь параллельное образование29. Пока понятие этимологически остаётся прозрачным, лексикализация вполне может происходить на основе разных ступеней аблаута и не обязательно указывает на заимствование; ср., например, kamane «шмель, Bombus spp.» < и.-е. *kom-: нем. Hummel, чеш. čmel «шмель» < и.-е. ḱm̥- (хотя множество этимологий 28 Речь идёт о научно-популярной статье без источников; однако, поскольку автор, как известно, часто занималась анализом растительных остатков, обнаруженных при археологических раскопках, я не вижу оснований ставить это утверждение под сомнение. 29 Для дальнейшего исследования может быть важным нем. диал. (Трансильвания) Hamê «Humulus», которое, по Marzell, происходит из рум. hmei, hamei «то же» (Marzell 2000: II 906). Однако это едва ли романское наследственное слово; заимствование из славянского также представляется маловероятным. Lit. kāmanos, kamiēnas, kumelē 23 это можно было бы интерпретировать как свидетельство отсутствия здесь родства, ср. ESSJV 145 и Lit. — однако я в этом сомневаюсь). Еще один пример из той же предметной области: по-литовски «муха» — musė (ступень редукции *-u-), тогда как в славянских языках используется ступень o (*-ou-): польск. mucha. Более того, даже в диалектах одного языка для обозначения идентичных явлений могут использоваться разные ступени аблаута: лит. kaukas «домовой, дух дома»: kukas «то же», а также прус. cawx «дьявол», cucumbrast «дьявольский брод» (Maziulis 1993: 148ff., 295f.; другие примеры см. Kazlauskas 1968: 109). Иначе говоря, изначально может существовать несколько конкурирующих обозначений — например, диалектных вариантов — для сходных или одних и тех же явлений, дальнейшее развитие которых может идти совершенно противоположными путями. Особенно яркий пример тому — древнеперсидские и древнеиндийские обозначения богов и демонов: др.-инд. devá- «бог; царь…», ásura- «демон», но также «живой, божественный»; др.-перс. daēva- «демоны», ahura- «бог» (ср. Puhvel 2001: 99; Mylius 2001: 58). Таким образом, принадлежность kamantinis вполне можно обосновать. С другой стороны, возможно, соответствующая ступень редукции представлена во фразеологизме kumelės šlapimas «отваренный солод или теплое пиво с медом и молоком» (Šimkūnaitė 2001: 29). Поскольку в настоящее время пиво обычно хмелят, можно предположить, что название происходит от хмеля. Кроме того, kumelė соответствует герм. *humilo и слав. *chomelb не только по ступени аблаута, но и по суффиксу. Как показала Šimkūnaitė в другом месте, названия со значениями šlapimas «моча, влага» или šūdas «навоз» следует понимать переносно; при этом сходство обозначаемого предмета — здесь склероциев — с мышиным пометом действительно существует, как в случае с pelėšūdžiai, буквально «мышиный помет», = «спорынья, Secale cornutum» (2001: 72). Хотя в случае kumelės šlapimas название можно было бы обосновать некоторым сходством, главной мотивацией остается употребление архаичного слова — такое вполне встречается в загадке; а рецепт и есть загадка, то есть профессиональная тайна. 8. Еще один случай, когда слав. ch- имеет соответствие в балт. k-, представлен рус. хомяк «хомяк, Cricetus cricetus», чеш. chomík «то же» и др.; эти формы рассматриваются как результат обратного словообразования от реконструированного *choměstorb «хомяк» (с новым суффиксом) (ESSJVIII 67). Для древнерусских хомпсторъ, хомпстаръ засвидетельствованное значение «насекомое» считается ошибочным; здесь также предполагается, что исходным значением было «хомяк» (ESSJVIII 67). Немецкое соответствие Hamster, < др.-в.-нем. hamustro, следует считать заимствованием из славянского (< рус.-церк.-слав. choměstorb «то же», Kluge 1999: 353), тогда как связь славянских слов с балтийскими — с одной стороны, лит. ³kamas «крупная крыса», kamūklis «то же» (LKŽV 172ff.), латыш. kāmis «хомяк, Cricetus cricetus» (Būga 1958: 581), а с другой — лит. stãras «животное, Citellus или Spermophilopsis»³⁰ (LKŽXIII 668), также: «то же; хомяк» (Fraenkel 1965: 896), — спорна. Fraenkel о kāmas: «балтийские обозначения можно согласовать со славянскими разве что так, как отмечает Būga: они независимо восходят к иностранному источнику» (1965: 213). ESSJ: «Не совсем ясно, существовало ли сложное лит. *kamastaras < прасл. choměstorb или kāmas и stãras с самого начала 30 Вероятно, суслик-пеструшка ‘Spermophilus citellus’. 24 | BERND GLIWA были заимствованы по отдельности» (ESSJVIII 67). Что касается хомяка, указание на его защечные мешки (ESSJVIII 68), в которых он переносит запасы в кладовую, весьма уместно: хомяк известен тем, что набивает защечные мешки и создает большие запасы. Это набивание по-литовски метко выражается глаголом kimšti «набивать; жадно есть; закладывать на хранение; собираться» (LKŽV 805); с чередованием гласных ср. kamštis «пробка, затычка», kamšlys «тот, кто много ест», < *«тот, кто набивает себя» kamšėklis «то же», kamasuoti «есть с большим аппетитом, жадно поглощать, набивать» (LKŽV 172ff.), ²kimštinis «ненасытный, обжора»³¹ (LKŽV 805). Поэтому сравнение со слав. *skomiti «сжимать, прессовать» (ESSJVIII 68) совершенно оправданно. Что касается лит. kamūklis, следует отметить, что -uklis — типичный суффикс для образования отглагольных существительных, обозначающих орудия (nomen instrumenti) или действующих лиц (nomen agentis) (Ambrazas 1993: 156, 178); хотя иногда встречается и его употребление для образования отыменных слов, например Ežerūkis «пруд» (Bilkis 1998: 83), оно, вероятно, основано на двойном уменьшительном образовании < *Ežer-iuk-elis. Слово miegūklis «спящий», приводимое как уменьшительное (Ambrazas 2000: 110), относится к упомянутой выше категории (nomen agentis), тогда как barzdūklis, barzdžiūklis «хвощ полевой, Equisetum arvense L.» (Ambrazas 2000: 184), по моему мнению, следует считать результатом контаминации barzdà «борода» и asiūklis, asiukai «хвощ» (о контаминации см. Kabašinskaitė 1998: 63ff.) (или результатом упрощения композита *barzdaasiuklis); ср. kaukabarždis, буквально «борода кукена», = «хвощ» (LKŽV 419). С достаточной вероятностью kamūklis можно, таким образом, понимать как *«набивальщик» — либо применительно к набитой запасами кладовой, либо к защечным мешкам; тогда это, конечно, исключительно исконно балтийское образование от глагола *kam- «набивать». То, что лит. kāmas, dial. kāms «крыса», а особенно латыш. kāmis «хомяк» не являются заимствованиями из русского, Būga (1958: 581f.) обосновывает чередованием долготы гласных, которому соответствуют лит. lāsas; латыш. lase, lāse «капля», лит. vēlės: латыш. veļi, vēli «души умерших» и др. Он также указывает, что рус. хомяк обозначает не только хомяка, но и крысу (1958: 581), а польск. chomyk — «крота» (ESSJVIII 66). Таким образом, обозначения крысы и хомяка, по-видимому, легко переходят с одного животного на другое; об этом свидетельствует и синоним žiurkėnas «хомяк», ныне также «степной сурок, Marmota bobac», образованный на основе žiurkė «крыса, никчемный бесполезный человек, мышь, деревянный башмак» (LKŽXX 810f.). Lit. stāras wird einerseits mit stirti ‘erstarren’ verglichen (Fraenkel 1965: 896 und Lit.), was für den Hamster: „Begegnet der Feldhamster einem Feind auf dem Boden, dann richtet er sich auf und bläht die Backentaschen auf. Begleitet wird das ganze von wütendem Knurren und Fauchen.“ (www.das-tierlexikon.de/eigentliche-wuehler.htm) wie auch für den Siebenschläfer (auch Steppenmurmeltier, lit. švilpikas, Marmota bobac) plausibel erscheint, da diese am Bau wachen und sich dazu auf den Hinterbeinen aufrichten, bei Gefahr durchdringend pfeifen und dann in den Bau abtauchen 31 Как показал Urbutis на примере лит. gomùs «жадный, склонный» и латыш. gāma «обжора», такое развитие на основе и.-е. *gem- «сжимать, прессовать; накапливать…» вполне обычно, так что к жадному поеданию (лит. kamuóti, kamuŕkyti) (ср. Urbutis 1981: 62-68) можно добавить и kamaros «похоть». Lit. kāmanos, kamiēnas, kumėlė 25 (ср., например, www.darwin.museum.ru/expos/ZooGeo/8_07.htm). С другой стороны, хочу обратить внимание на starinti «тяжело тянуть, тащить, нести; врезаться, тяжело давить; застывать», starỹs «тот, кто тянет в упряжке», (LKŽXIII 668t.), sterinti «тянуть в упряжке» (LKŽXIII 754), stirénti «медленно и неуклюже вышагивать; тяжело нести; дрожать (от холода); барахтаться; издыхать; бушевать; всхлипывать», stīrlioti «тяжело поднимать или нести; ссориться», stīrninti «тяжело поднимать, нести», stirnóti «то же; дрожать от холода», stirnùs «сильный, крепкий; неподвижный», styrúoti «тяжело нести, надрываться, изнурять себя; шататься» (LKŽXIII 817–830). Не вполне ясно, всегда ли речь идет о родственных обозначениях или отдельные леммы следует разделить на омонимы. Не вдаваясь в подробное обсуждение32, я следую точке зрения Fraenkel, который рассматривает все эти понятия (если упоминает их) вместе и относит их к нем. starr и т. д. (1965: 896; Pokorny 1994: 1022); сюда же, по Büga (1959: 259), относится и stōras «толстый» — весьма разветвленное и дифференцированное родство. Здесь особенно интересно, однако, starinti «тяжело тянуть, тащить, нести...»: ввиду наличия более или менее равнозначных форм stīrlioti, styrúoti, sterinti его нельзя считать единичным образованием от stãras, которое подозревают в заимствовании, по модели Hamster > hamstern «собирать в большом количестве, запасать». Если, таким образом, допустить исконное родство, stãras можно понимать как *«тот или то, кто/что тяжело несет, тащит» — меткое обозначение хомяка. Тогда сложное славянское chomèstōrō следовало бы понимать как < *«то, что, набившись доверху, тяжело тащится». При этом остается проблематичной, с одной стороны, неуверенная идентификация животных, обозначаемых этими названиями как хомяки, а с другой — вопрос о том, обитал ли хомяк или другие упоминаемые животные вообще в рассматриваемый период в области расселения балтов и славян. Конкретных сведений на этот счет мне, к сожалению, неизвестно, поэтому приведу несколько соображений. Будучи степным грызуном, хомяк должен был нуждаться в пахотных землях, созданных в лесных районах как культурная степь. Поскольку земледелие распространилось не позднее эпохи индоевропейцев, это условие нельзя считать препятствием. Наличие и других названий žiurkėnas, šalčias, balėsas «хомяк» можно считать свидетельством давнего знакомства с этим животным. С другой стороны, в Литве нет ни сонь, ни сусликов, поэтому исходное значение «хомяк» можно предполагать как для stãras, так и для kamùklis — если только не настаивать на заимствовании. 9. Лит. ¹kamas «простак; крепостной; деревенский увалень», что ввиду kēmeras, kemèras «неприглядная, грубая вещь; трудность; болван, неловкий человек» (LKŽV 556), kamėga «неловкий, оборванный человек» (LKŽV 175), kēmas «непонятная вещь, пугало», kemėklis «тот, кто работает неловко; тот, кто едва говорит или говорит косноязычно» kemėklis «ненужная, мешающая вещь; пугало», kemėšius «неловкий человек» (LKŽV 554 и сл.) и др. близкого значения, едва ли является заимствованием из польск. cham, рус. хам «то же», как полагает LKŽ33; ср. также слав. *ch-: сюда относится рус. хомякV (172). 32 Например, stãrãs «ветер с порывами дождя», stãruoti «дождить при порывистом ветре» (LKŽXIII 669) служат указанием на не тождественное, но все же близкое немецкое steife Brise «сильный ветер». 33 Связь с библейским Ham (евр. HM, или с огласовкой HAM, Септуагинта Χαμ, польск. Cham; в отличие от него — Chus, евр. KWS, Септ. Χους, польск. Chus) неясна. Однако библейский текст (Бытие 9 и след.) скорее представляет собой этническую и религиозную, а не социальную классификацию; отсюда возникли в XVIII в. языковые категории «семитский» и «хамитский» (Körner 1990: 13). Интерпретация польского Клейн- 26 | B E R N D G L I W A «хлам, бесформенная рухлядь» (Kardelytė 1985: IV 533), чеч. chomeček «старый человек», < *«горбатый человек», Chomek «личное имя», čumák «ненасытный человек» (ESSJVIII 66); с другим суффиксом — чеш. chomor «мусор, хлам» (ESSJVIII 68), а также, возможно, нем. Hampelmann «изначально в значении „простофиля“, происхождение неясно, вероятно звукоподражательное» (Kluge 1999: 353). Здесь следует еще раз упомянуть и латыш. kamana «сгорбленная женщина» (Mühlenbach 1927: 148). Кроме того, следует показать, что неуклюжих, бездеятельных людей или громоздкие предметы называют словами, которые по своей семантике восходят к значению «кривой». Это видно на следующих литовских примерах: Kerėpla «разветвленное дерево, используемое как тренога; седло в упряжи; неприглядная, громоздкая вещь; раскидистое растение (особенно кустарник, дерево); неуклюжий человек», kėrė «пень; дернина; слой на заросшем пруду, губчатая болотная почва; часть прялки; маленький медлительный человек...», kerėva «косоногий, прихрамывающий человек» (LKŽV 600 и след.), kerėti «расти, разрастаться, ветвиться; крепнуть», а антонимично — «плохо расти, чахнуть» (LKŽV 605), ср. латыш. čerba «локон; человек с растрепанными волосами», рус. kopenь «корень» (Fraenkel 1962: 241)³⁴; другие ступени чередования сохранились лишь в виде следов: kárka «(у скота) колено; бедро; бедренная кость» (LKŽV 289), kirtmuõ «изгиб», kirùlis «крюк для помешивания; приспособление для натягивания ткани на ткацком станке», kìrlas «костыль», kirkšnis «пах, область паха», kirkšnìmas «то же; подмышка» (LKŽV 838 и след.) и др. Kevérza «маленькое кривое дерево со спутанными между собой ветвями; перекошенная вещь; косоногий, неуклюжий, нескладный человек; болван; маленький, кривой человек...», kėvalas «скорлупа, оболочка; мякина; неуклюжий человек», keveĩša «болван», keveliuóti «отклоняться в сторону; кататься, перекатываться; сходиться; бродить», kevėlsės «ноги (презр.)» (LKŽV 671 и след.), вероятно, к индоевропейскому *keu- «гнуть» (Pokorny 1994: 588). Kreĩvas «кривой; поперечный, согнутый; неровный; несправедливый; примитивный, плохой», kreĩvis «то, что криво (дерево или человек); неточный», kreĩvys «косоногий человек; горбун; левша», kreivùklis «тот, кто ходит криво (о пьяницах)» (LKŽVI 508 и след.). Lìngius «высокий сутулый человек», linginėti «кланяться, кивать; бездельничая слоняться», lingýnas «топкая почва, болото», lingė «дуга», lingti «гнуть» и lìngti «любить» (LKŽVII 526 и след.); ср. семасиологически рус. «быть склонным к кому-либо», «склонность»: «наклоняться»: «кивать». Подобное встречается и в немецком: etwa krummes oder linkes Ding «кривое или левое дело» в противопоставлении gerade, recht, richtig «прямой, правильный», а также links, linkisch «неуклюжий»; швед. linka «хромать» (Kluge 1999: 521), Gelenk «сустав», ср. лит. leĩkti «гнуть» как вариант g/k (Kluge 1999: 310); лучше сразу указать на lingti «то же» и др. (см. выше). …дворянства, согласно которой плебс происходит от Хама, скорее объясняется приспособлением толкования Библии к уже существовавшим терминам, чем созданием понятия на основании этого библейского места. Благодарю проф. A. Holvoet, обратившего мое внимание на возможное влияние этого библейского места на заимствование и любезно приславшего мне записи имен в еврейской, греческой и польской Библии. 34 Der erwogene Anschluss an *(s)ker- ‘schneiden’ (Fraenkel 1965: 241) kann nicht überzeugen, vgl. die obigen Erörterungen zu kamienas. Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė | 27 10. СИНТЕЗ Итак, перед нами ряд соответствий, которые начинаются соответственно с лит. k-, герм. h-, слав. ch- / k-. Наиболее очевидный способ свести их воедино — предположить s-mobile в славянских случаях, от и.-е. *(s)k- > слав. chrustěti, латыш. skrāustēt ‘трещать, хрустеть’, восходящих в славянском к промежуточной ступени *ksroust-, и слав. chrupati < ksroup-: лит. skùpsnūs, skrūpsi, skrupsėti ‘трещать, хрустеть’, skràubis ‘страх, испуг’ (Būga 1958: 443). Это развитие оспаривает Mel’ničuk, который, за исключением нескольких случаев, считает переход и.-е. *sk- > слав. *ch- «недоказанным и по чисто теоретическим соображениям невероятным» (Mel’ničuk 1968: 215–6). Поэтому лит. skujà ‘шишка; хвоя; сосновая ветка...’ (= слав. chvoj-) следует считать древним образованием с метатезой начального *ks- > sk- перед балт. *ks- > š- (Mel’ničuk 1968: 215–6). С другой стороны, первичное наличие *ks- не всегда очевидно, а обязательный промежуточный этап *sk- > *ks- > слав. ch- выглядит весьма искусственным. Поэтому прагматичный подход ESSJ (например, ESSJᵥᵢᵢᵢ 22 и др.), предполагающий и.-е. *(s)k > слав. ch-, представляется правдоподобным; при этом каждый волен допустить соответствующее образование, представленное в паре skujà ‘шишка...’: слав. *chvoja > чеш. chvoja ‘сосна...’ и др. (ESSJᵥᵢᵢᵢ 125f.), со всеми вытекающими отсюда предположениями о древности и метатезе. Таким образом, для хмеля имеются лит. kamantai; kumėlė сомнительно; слав. *chъmelъ > рус. хмель: герм. *humilo- > дат. humlekop, лат. humulus (Marzell 2000: II 906). Учитывая англосакс. hymele ‘хмель’ и ‘вьюнок, переступень’, следует исходить из основы и.-е. *(s)kem- ‘виться, гнуть’. Для лит. kamantāi ‘хомут’, польск. chomąto / верхнелуж. chомот ‘то же’, нем. Hamen ‘хомут’; следует отметить, что сюда же могут относиться обозначения сети: нем. Hamen ‘сеть’, словен. homôt ‘сеть’ (ESSJᵥᵢᵢᵢ 69), а также, возможно, kumelys с иным аблаутом: ‘9. устье трала; 10. поплавок на сети’. Это, как уже указывал ESSJ, является достаточным аргументом против заимствования и оправдывает сравнение с лит. kāmanos (ESSJᵥᵢᵢᵢ 70), если предположить более общее значение на основе и.-е. *(s)kem- ‘сдерживать; укрощать’ (ср. Pokorny 1994: 555). Латыш. kāmis ‘хомяк’ и рус. хомяк ‘то же’, с оговоркой о неясности исторического ареала этого грызуна, следует считать исконно родственными; они восходят к основе и.-е. *(s)kem- ‘сжимать, давить’ в специальном значении ‘набивать’, представленном в лит. kimšti, то есть первоначально *‘тот, кто набивает щёки’. Лит. kamas ‘простак; крепостной; мужлан’, kamėga ‘неуклюжий, оборванный человек’, kemėšius ‘неуклюжий человек’, польск. cham, рус. хам ‘то же’, чеш. chomeček ‘старик’ (с горбом?), нем. Hampelmann рассматриваются как исконно родственное гнездо на основе *(s)kem- ‘гнуть, сгибать’. Zu den lit. Flussnamen Kamainė, Kāmė, Kamoja, Kamatis, Kāmona (Vanagas 1981: 144), Kumė, Kùmpė, Kumpālė (Vanagas 1981: 171), vgl. lit. kùmpti ‘biegen, krumm werden’, lett. kùmt ‘bucklig, krumm werden’, ebenso Kumėlupis (Vanagas 1981: 171), Kamarià, Kamārė, Kamarà (Vanagas 1981: 144) und den Rätselworten kambanka, kumpuringė ‘Fluss’ stelle ich die ukr. Flussnamen Хомо́ра, Хомор, Хомур, (ESSJᵥᵢᵢᵢ 28 | BERND GLIWA 69). Далее, к основе *(s)kom- ‘гнуть’ восходят слова: словац. диал. chomola ‘шея’ (ESSJVIII 68); ср. по семантике лит. kākłas ‘шея’ (Fraenkel 1962: 205f.) и kumelvš ‘13. позвоночник’, чеш. chomol ‘вершина, макушка’: лит. kaukurė ‘холм, вершина’ < и.-е. *kou-k- ‘гнуть, выгибать’ (ср. Pokorny 1994: 589), старопольск. chomla ‘венец на голове, удерживающий волосы’, укр. χόмля, хомівка ‘женский головной убор’ (ESSJVIII 68f.). Ещё одной возможностью включить слав. ch- в этот контекст, возможно, является предположение о слав. ch < *kh₂, которое Kortlandt (1988: 303) приводит без ссылок на литературу. О русском примере xanatʹ ‘хватать, схватывать’ (Kortlandt 1988: 303) ESSJ заявляет, не упоминая этимологию с ларингалом: «Основано, в конечном счете, на звукоподражании» и сопоставляет с аналогичными слав. *capati, *gabati (ESSJVIII 19). В рассмотренных выше случаях трактовка ch- < kh₂- имеет существенный недостаток: ларингал не может появляться факультативно, а славянские варианты с начальными k- или ch- не должны были бы существовать35. Таким образом, достаточно отчётливо выделяются два отдельных, но (по крайней мере на поздней стадии) омонимичных корня: *(s)kem- ‘гнуть, сгибать, виться’36 и *(s)kem- ‘давить, сжимать, препятствовать’37, откуда также ‘укрощать, подавлять’ и ‘мучить’: kamuiti, kamuoti, kamuoti ‘утомлять, мучить; тяжело работать, быть в рабстве…’, с одной стороны, и kimšti ‘набивать’, с другой. При этом нельзя упускать из виду, что созвучие может приводить к семантической интерференции и контаминации; так, значение ‘укрощать’ может также развиться из ‘сгибать, склонять’: например, лит. palankùs ‘покорный, гибкий, склонный’ (LKŽIX: 239) в контексте Kartais net sunku patikėti, kad laumė – tai suasmeninta pirmykščiam žmogui pavojinga ir grasi gamtos, visų pirma, vandens, stichija, kurią jis stengiasi pažaboti, palenkti savo labui (Vėlius 1979: 9), а также выражение jemanden unters Joch beugen ‘подчинить кого-либо, укротить, воспитать’. ЛИТЕРАТУРА38 AMBRAZAS, S. 1993: Daiktavardžių darybos raida, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. AMBRAZAS, S. 2000: Daiktavardžių darybos raida II, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. BASANAVIČIUS, J. (Hrsg.) 1998: Lietuviškos pasakos įvairios IV, Vilnius: Vaga. BILKIS, L. 1999: Lietuvių priesaginiai diminutyviniai helonimai, Acta Linguistica Lithuanica 41, 51–95. BŪGA, K. 1958: Rinktiniai Raštai I, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. BŪGA, K. 1959: Rinktiniai Raštai II, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. DINI, P.U. 2000: Baltų kalbos. Lyginamoji istorija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. 35 Формально подошла бы гипотеза с метатезой праиндоевропейского *k/HVm- (>k-) > славянского *k/HVm- (>ch-), где H трактуется как l, r, как в рус. голова, польск. głowa: лит. galvà «голова», рус. голова «город», польск. gród «крепость»: лит. gardas «загон». Однако никаких свидетельств такой ларингальной метатезы нет. 36 Hierzu lit. kumpis, ne. ham ‘kumpis’, fnhd. Hämchen – karka (Drotvinas 1987: 206), lett. kamps ‘krumm’, ai. kmárati ‘ist gebogen, krumm’ < ig. *kam-(?). *kṃ- ‘gebogen, krumm sein’ (Fraenkel 1962: 309), lit. kė́mos ‘Schenkel’ (LKŽV: 561), kìmbra ‘Bein (abwertend)...’ (LKŽV: 800). 37 Сюда относятся арм. kamel «давить, выкручивать», др.-исл. hemja «обуздывать, сдерживать», нижненем. hamme «огороженное поле» (Pokorny 1994: 555). 38 Сердечно благодарю доктора А. Юджентиса за помощь в поиске литературы. LIT. kāmanos, kamienas, kumėlė 29 DROTVINAS, V., red. 1987: Lexicon Lithuanicum. Rankraštinis XVII a. vokiečių-lietuvių kalbų žodynas, Vilnius: Mokslas. ESSJ – Этимологический словарь славянских языков, 4, 8, 10, 13, ред. О. Н. Трубачев, Москва: Наука, 1977, 1981, 1983, 1987. EULER, W., 2002: Indogermanische Hirten und Krieger – ein Mythos oder Beginn europäischer Kultur? Res Baltica 8, 35–65. FRAENKEL, E. 1962: Litauisches etymologisches Wörterbuch 1, Heidelberg: Carl Winter Universitätsverlag, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. FRAENKEL, E. 1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch 2, Heidelberg: Carl Winter Universitätsverlag, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. GIMBUTIENĖ, M. 1996: Senojĭ Europa, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. GLIWA, B. 2003: Witches in Baltic Fairy Tales, Onomasiology Online 4, 1–14. [www.onomasiology.de] GLIWA, B. 2003a: Nešinas, vedinas, tekinas, Acta Linguistica Lithuanica 48, 19–34 GLIWA, B. 2003b: Die Hexe und der Junge (AaTh 327 F) und Der Junge im Sack des Freßdämonen (AaTh 327 C). Ein kulturgeschichtlicher Deutungsversuch litauischer Märchen. Fabula 3/4 Bd. 44, 272–291. GUOBYTĖ, R., STANČIKAITĖ, M. 1998: Traces of Human Activities in Pollen Diagrams from Biržulis Lake with a Short Review of Geological and Geomorphological Conditions in the Biržulis Area, Archaeologia Baltica, 3: 121–130. HEHN, V. 1963: Kulturpflanzen und Haustiere, Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft. HERTEL, J. (Hrsg. u. Übers.) 1998: Indische Märchen, Augsburg: Weltbild (Bechtermünz). HOAD, T. F. 1996: Concise Dictionary of English Etymology, Oxford, New York: Oxford University Press. JUŠKA, A. 1955: Lietuviškos dainos 1–2, Vilnius: Valstybinė grožinės literatūros leidykla. KABAŠINSKAITĖ, B. 1998: Lietuvių kalbos liaudies etimologija ir artimi reiškiniai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. KAEGI, A., bearb. 1990: Benselers Griechisch-Deutsches Wörterbuch, (19. Auflage), Leipzig: Verlag Enzyklopädie. KARALIŪNAS, S. 1987: Baltų kalbų struktūrų bendrybės ir jų kilmė, Vilnius: Mokslas. KARDELYTĖ, J. et al., red. 1985: Rusų–lietuvių kalbos žodynas IV, Vilnius: Mokslas. KARULIS, K. 1992: Latviešu etimoloģijas vārdnīca I–II, Rīga: Avots. KAZLAUSKAS, J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius: Mintis. KAZLAUSKAS, J. 1970: (Rez.) Baltų ir slavų kalbų ryšiai (Lietuvių kalbotyros klausimai X), Baltistica 6 (1), 130–132. KERBELYTĖ, B. 1999: Lietuvių pasakojamosios tautosakos katalogas 1 – Pasakos apie gyvūnus. Pasakėčios. Stebuklinės pasakos, Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas. KLUGE, F. 1999: Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, 23. erw. Auflage, bearbeitet von Elmar Seebold, Berlin, New York: W. de Gruyter. KÖRNER, J. 1990: Hebräische Studiengrammatik, Leipzig: VEB Verlag Enzyklopädie KORTLANDT, F.1988: The laryngeal theory and Slavic accentuation. Bammesberger, A. (Hrsg.) 1988: Die Laryngaltheorie und die Rekonstruktion des indogermanischen Laut- und Formensystems, Heidelberg: Winter, 299–312. KORZAKAS, K. (Red.) 1968: Lietuvių tautosaka V – Smulkioji Tautosaka, žaidimai ir šokiai, Vilnius: Mintis. KULAKOV, V. 2002: Pferdeopfer am Dollkeimer-Berg, Res Balticae 8, 209–218. LKŽ – Словарь литовского языка I–XX, Вильнюс: Mintis, Mokslo ir enciklopedijos leidybos institutas, LKI, 1956–2002. LUCHTANAS, A. 1992: Rytų Lietuva I. tūkst. pr. m. erą, Lietuvos Archeologija 8, 56–85. LÜTHI, M. 1996: Märchen, 9. durchgesehene und ergänzte Auflage, bearbeitet von H. Rölleke, Stuttgart, Weimar: Metzler. LYBERIS, A. et al. (Hrsg.) 1979: Pirmasis lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mokslas. 30 | Bernd Gliwa Mel’ničuk, A. S. 1968: Корень *kes- и его разновидности в лексике славянских и других индоевропейских языков. Этимология 1966, 194–240. Marzell, H. 2000: Wörterbuch der deutschen Pflanzennamen I–V, Köln: Parkland. Mažiulis, V. 1988: Prūsų kalbos etimologijos žodynas I (A–H), Vilnius: Mokslas. Mažiulis, V. 1993: Prūsų kalbos etimologijos žodynas II (I–K), Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Mažiulis, V. 1997: Prūsų kalbos etimologijos žodynas IV (R–Z), Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Morkūnas, K. et al. (Red.) 1977: Lietuvių kalbos atlasas 1. Leksika, Vilnius: Mokslas. Mühlenbach, K. (1925–) 1927: Латышско-немецкий словарь II, под редакцией, с дополнениями и продолжением J. Endzelin. Рига: Латвийский культурный фонд. Mylius, K. 2001: Langenscheidts Handwörterbuch Sanskrit-Deutsch, Berlin etc.: Langenscheidt. Otrębski, J. 1961: Beiträge zur baltisch slavischen Namenkunde, Beiträge zur Namenforschung 3, 262–265. (zit. Vanagas 1981: 144) Otrębski, J. 1965: Gramatyka języka litewskiego II. Nauka o budowie wyrazów, Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe. Pokorny, J. 1994: Indogermanisches etymologisches Wörterbuch I, (3. Aufl.) Tübingen, Basel: Francke. Puhvel, J. 2001: Lyginamoji mitologija, Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas. Rätsch, Ch. 1998: Enzyklopädie der psychoaktiven Pflanzen, Aarau: AT-Verlag Razmukaitė, M. 1998: Priesaginiai oikonimai iš asmenvardžių ir apeliatyvinių asmenų pavadinimų, Acta Linguistica Lithuanica 41, 159–201. Renfrew, C. 2000: Die Indoeuropäer – aus archäologischer Sicht. Spektrum der Wissenschaft. Dossier: Die Evolution der Sprache, 40–48. Rix, H. et al. 2001: Lexikon der indogermanischen Verben. Die Wurzeln und ihre Primärstammbildungen, Wiesbaden: Dr. Reichert. Sabaliauskas, A. 1968: Baltų kalbų naminių gyvulių pavadinimai. Lietuvių kalbotyros klausimai 10, 101–190. Skardžius, P. 1996: Lietuvių kalbos žodžių daryba. Id., Rinktiniai raštai 1, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijos leidykla. Skardžius, P. 1998: Lietuvių vandenvardžiai su -nt-. Id., Rinktiniai raštai 4, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijos leidybos institutas. Slančiauskas, M. 1974: Šiaurės Lietuvos pasakos, Herausgegeben von N. Vėlius und A. Seselskytė, Vilnius: Vaga. Smoczyński, W. 2000: Untersuchungen zum deutschen Lehngut im Altpreußischen, Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. Sruoga, B. 1957: Dainų poetikos etiudai. Id., Raštai 6, Vilnius: Valstybinė grožinės literatūros leidykla. Šimkūnaitė, E. 2001: Gyvenimo receptai, Vilnius: Žuvėdra. Toporov, V. N. 1975: Русский язык. Словарь (А–Д), Москва: Наука. Toporov, V. N. 1980: Русский язык. Словарь (I–K), Москва: Наука. Ulvy das, K. (Red.) 1965: Lietuvių kalbos gramatika 1, Vilnius: Mintis. Urbutis, V. 1972: [Rez.] Этимология 1966, Москва: Наука. Baltistica 8 (2), 207–213. Urbutis, V. 1981: Lie. gomus, -i „norus, noringas, linkęs“, la. gama „kas pernelyg daug valgo“ ir kiti giminiški žodžiai. Id., Baltų etimologijos etiudai, Vilnius: Mokslas. Vanagas, A. 1981: Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas, Vilnius: Mokslas. Vanagas, A. 1988: Ringuoja, linguoja, gumba mūsų upės, Gimtasis kraštas, 25.02–02.03, 8. Varnas, A. 1998: Horse Burials in Lithuania, Archaeologia Baltica, 3: 291–294. Vėlius, N. 1979: Laumių dovanos, Vilnius: Vaga. Lit. kāmanos, kamienas, kumėlė | 31 Vėlius, N. 1987: Chtoniškasis lietuvių mitologijos pasaulis, Vilnius: Vaga. Vėlius, N., (Hrsg.) 1996: Baltų religijos ir mitologijos šaltiniai I, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijos leidykla. Volkaitė-Kulikauskienė, R. 1999: „Žirgų kapai“ ir jų simboliai, Augalų ir gyvūnų simboliai, Vilnius: Gervelė, 306–334. (Senovės baltų kultūra, 5) Bernd Gliwa Получено 2003 10 16 Sargeliai LT 60433 Žaiginio pšt.