Mažmožiai 2–3

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA L (2004), 135–138 ЗАМЕЧАНИЯ Remarks МЕЛОЧЬ 2 Роландас Микулскас (Acta Linguistica Lithuanica 48, 87) связывает записанное в Жемайтии (KrŠ) наречие v’įršū·n с местным падежом восточноаукштайтских говоров viršūn (сейчас чаще говорят v’įr.šū· ~ viršūo, āpsukū· ~ apsukuo, v’el.tu· ~ veltuo и многие другие). Это весьма сомнительно (ср. употребляемые там же (KrŠ) и в других местах формы pàškūn., pàškuna·, šàl’īn., ž’ė.m’ie ~ žėmė(n): m’ėšk ž’ė.m’ie | n’ėkūnck и др.). Здесь этот долгий гласный u· как будто подталкивает к иному утверждению. Это появление сонанта n диалектологами объяснено уже давно: Казимерас Буга (Rinktiniai raštai 1, Vilnius, 1958, 397–398, 588; III 692–693), Зигмас Зинкявичюс (Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, 196–198; жаль, что приводятся только транспонированные формы), Владас Гринавецкис (Žemaičių tarmės istorija, Vilnius, 1973, 332–334), а также автором этих строк («Несколько замечаний о формах šų, sesų», Baltistica 2 (2), 1966, 205–207; Lietuvių kalbos tarmių morfoneminiai reiškiniai, Vilnius, 2001, 167–169). В парадигме после u· в южножемайтских говорах довольно широко встречаются šū·n ~ šuōn (= šuo), rūdū·n ~ rudūon (= ruduo), vā·kā·n ~ vaikāon (= vaikui), vāik’ū·n ~ vaikūon (= vaikui, bernui), pavā·sar’ū·n (и pavā·ser’ū·n PVN) ~ pavāseriuon (pavaseriuo), bū·ndže ~ būonže (= buože), jū·nc ~ jūns (= jūs), v’ēltū·n ~ vēltuon (= veltui) VARN, UŽv, PVN и др.; так и v’įr.šū·n получило это неэтимологическое n от возникшего в окончании -u· (<-uo). Это подтверждается всей историей этих слов: особенно парадигмами, где после u· повсюду стоит n (ср. автор, Baltistica 2 (2), 205–206), а после дифтонгоида u·⁴ едва ли этот сонант мог бы возникнуть, как и после -ou < -uo у северных жемайтов, тогда как у западных жемайтов после -o· < -uo он нигде не встречается). Витаутас Виткаускас Литовский институт языка ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Вильнюс, Литва Получено 2004 04 07 МЕЛОЧЬ 3 Сонант r бывает твёрдым и мягким; в литовских говорах он иногда варьируется. Вот эти случаи: a. в части южноаукштайтских говоров r’ вовсе отсутствует, перед гласными переднего ряда твёрдо произносят его некоторые виленские и утенские аукштайты (Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, 153–156; Lietuvių kalbos atlasas II, карта 87); 136 | PASTABOS b. в некоторых говорах твёрдо произносится перед редуцированным дифтонгом -ai: rai.kštė ‘raikštė’ Drsk, Rtn, krau.šis ‘kriaušius’ Kb, Vrn, krai.vas ‘kreivas’ Drsk и др.; c. в сочетании *rj > *ri > r: brau.na ‘briauna’ Užv, Krš, Krtv, krau.š’is (в литературном языке kriaušis) Krš, Rdn, Tl, Eig, kruokt’ė ‘verkti’ (в литературном языке kriokti) Tl, Rdn, Varn, Šv, Rt, rä.uš’es ‘riaušės’ Šv, Grdm и др. К ним приспосабливаются заимствования krū’ks (аукштайтское krūkas), šrūps (северожемайтское и аукштайтское š’r’ūps | š’r’ūbas), krau.č’ūs ‘kriaučius, портной’, krū’k’is ‘kriukis, костыль’ Krš, Krtv, Šauk, krū.k’is ‘то же’ Rdn, Trš, Tl и др. Известна вся область перехода *rjau, *rja, *rjo, *rju, *rjū в rau, ro, ru, rū в жемайтских говорах, где нет никакого отвердения r перед гласными переднего ряда (ср. автор, Lietuvių kalbos tarmių morfoneminiai reiškiniai, Vilnius, 2001, 158–161). Исследование такого явления не предусматривалось составителями фонетического тома LKAII; транскрибирование диалектных фактов не было устоявшимся, поэтому многие неясности возникли уже раньше, но и сейчас сохраняется путаница. Например, слово LKŽXIX 626 сукроке̇ (диал. sùkruok’į Krš) исправляется на сукриоке̇ (R. Mikulskas, Acta Linguistica Lithuanica 48, 87), а krū’kas Klvr относится к kriūko1, хотя и там не может быть никакого смягчения r (разве что случилось бы нечто из ряда вон выходящее). Итак, проблема *rj + a, a˙, u, u˙ по-прежнему связывается с отвердением и смягчением r, хотя здесь речь идёт об утрате древнего *i и позднее проявившейся аналогии (когда в говорах обобщались только rau, ro˙, ru, ru˙ или r’au, r’o, r’u, r’u˙). В каждом случае необходимо глубоко изучать структуру и систему диалектов. Витаутас Виткаускас, Институт литовского языка, ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Вильнюс, Литва Поступила 07.04.2004 МОЖЕТ ЛИ ПУСТОЕ МЕСТО ЧТО-НИБУДЬ ЗНАЧИТЬ? В статье профессора Влада Жулиса «О мнимой нулевой связке» (Acta Linguistica Lithuanica 48, 177–184) полемизируют с Dabartinės lietuvių kalbos gramatika (Вильнюс, 1994), где такие предложения, как Oras gražus, считаются имеющими нулевую связку. Автор статьи полагает, что термин «нулевая связка» (и вообще «нулевые формы») ошибочен. Это мнение заслуживает уважения. Я хотел бы лишь кое-что сказать об аргументах, которыми пытаются его обосновать. Первый из них — приписываемое Иммануилу Канту утверждение: Ничто не обладает признаками. Автор добавляет: У ничто не растут волосы. Если класс пуст, то в нём нет ни одного элемента, а признаками могут обладать только элементы. Поэтому логически противоречивым якобы является утверждение: Хотя связки и нет (ничто), но она имеет значение настоящего времени изъявительного наклонения (признак) (с. 178). Принимая предложенные автором статьи правила игры — ссылаться на авторитеты оставим теологии, — я не буду упоминать ни одну из многочисленных работ, написанных о нулевых формах. Цитируемые логические утверждения верны, но они совершенно не противоречат представленному в Грамматике пониманию нуля. Лингвистический ноль — это не несуществующий эмпирический объект или элемент, равнозначный ничто. Этим термином обозначается такое отсутствие формального показателя у члена грамматической парадигмы, которое вследствие взаимного 1 вариантов krūko, kruko, kriūko Микулска из соображений удобства не стала объяснять, как и чередование vašas (даже невозможного ašas), ą˙nčas, ūnčas, vō˙ṙšos, lō˙rsas (см. R. Mikulskas, Acta Linguistica Lithuanica 46, 85).