„Tuščia vieta“ yra metodologiškai pažeidžiama sąvoka

162 | PASTABOS Более разнообразные колебания представлены в говорах Акмене, Кликоли, Папиле, Вегеряй, Тиркшляй (сокращение Vg (с. 92–93) относилось бы к Вайгува, но там этого явления нет — вероятно, какая-то ошибка). Повсюду чаще всего неударение сохраняется у таких определений, иногда — у краткого окончания (но pùo žemaičiùs Rdn, Trš, Šiaudinė prie Pp; pùo agl’ik’ès Krš и др.). Šiek tiek pavyzdžių pateikta naujojoje Lietuvių kalbos tarmių chrestomatijoje (2004): Darbėnuose ẹ(š) šèrdė ~ iš širdie (transponuota iš širdie); ẹš jègâ· (transponuota iš jègâi); ar ne ẹš jie-gâ· (~ iš jègai) – negi iš tvirtapradės galūnės galėtų kirtį šitaip atitraukti! Tai nelaukta, nes susiję su iškilia mokslininko kalbininko, konsultavusio šį leidinį, asmenybe. Vytautas Vitkauskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 10308 Vilnius, Lietuva Получено 2005 05 23 ПОНЯТИЕ «ПУСТОГО МЕСТА» МЕТОДОЛОГИЧЕСКИ УЯЗВИМО1 Витаутас Амбразас в своём ответе Может ли пустое место что-нибудь означать? (Acta Linguistica Litu-hanica 50, 136–138), обсуждая мои взгляды на так называемую нулевую связку, считает, что мои «логические утверждения верны, но они вовсе не противоречат понятию нуля, представленному в Грамматике» (с. 136), поскольку в ней «на ноль смотрят как на методический концепт, который помогает установить, когда отсутствие того или иного показателя имеет определённую грамматическую функцию» (с. 137). Если ноль (или пустое место) относится к методологии, то его и следует употреблять так, как принято в других науках, — «не обременяя» семантикой. Я сам не возражаю против использования нуля как чисто технического средства (ср. объяснение чередования гласных, где употребляется термин нулевая ступень этого чередования). Не возражаю и против термина «пустое место», поскольку, например, в теории формальных грамматик употребляется пустая (из базовых элементов) строка, символ которой E раскрывается как ‘ ’. Я возражаю лишь против придания значения пустому месту, поскольку такие грамматики выделяются среди всех эмпирических наук (я не могу считать факты грамматики лишь составляющими психики, поскольку языкознание для меня не является отраслью психологии). Излагая свои рассуждения о так называемой нулевой связке, я уже показал, как возникает логическое противоречие: какое-либо не передаваемое текстом значение игнорируется, а тексту (вследствие переинтерпретации) приписывается дополнительное значение. Думаю, что так часто происходит потому, что 1 Когда в вышедшей в 1999 г. Энциклопедии литовского языка я обнаружил статью Нулевой элемент языка (с. 441) и, всё тщательно обдумав, понял, что не могу согласиться с большинством её утверждений, я решил в короткий срок изложить свои рассуждения в трёх текстах: (i) о так называемой нулевой связке, (ii) о так называемых нулевых окончаниях и (iii) о так называемых номинативных предложениях (таких, как, например, Зима.), которым некоторые также приписывают нулевое выражение глагола быть. Только после этого должна была проясниться моя полная позиция относительно «нулевых» элементов языка, и лишь тогда я надеялся принять участие в дискуссии, если кто-либо не согласится с моими рассуждениями. Однако после публикации мыслей о так называемой нулевой связке (Acta Linguistica Lithuanica 48, 177–184) всевозможные беды полностью прервали мои размышления, а за это время я получил полемический ответ Витаутаса Амбразаса. Поэтому, временно отступив от первоначального замысла, я вынужден вступить в дискуссию. Читателям этого моего текста скажу, что некоторые аргументы относительно нулевых элементов языка я оставляю на будущее, поскольку надеюсь написать и о нулевых окончаниях, и о так называемых номинативных предложениях. 2 Гросс, М., Лантен, А., Теория формальных грамматик, Москва, 1971, 15. PASTABOS 163 недостаточно хорошо понимаемые принципы семантического анализа. Поэтому я еще раз рассмотрю пример из Грамматики Oras gražus / Oras yra gražus (с. 612). Эти два предложения считаются абсолютными синонимами, поскольку в противном случае нельзя было бы говорить, что «такая нулевая [...] связка эквивалентна форме наст. вр. глагола būti» (там же). Предложение Oras gražus (будучи носителем утенского говора, я сам очень часто употребляю такие предложения) описывает состояние атмосферы, совпадающее с моментом речи. Это можно установить и объективным наблюдением со стороны, а не анализом содержания психики. Немало лингвистов, не имеющих ясного представления о семантическом анализе, уже на этом основании заключают, что предложение Oras gražus имеет значение настоящего (настоящего времени). Здесь как раз и следует спросить: откуда берется такая информация? В данном случае наблюдаемый факт (настоящее) относится к условиям употребления предложения, но из этого еще нельзя заключить, что эта информация выражена и в тексте, поскольку она может быть и не выражена4. Это так по меньшей мере по трем причинам: (i) язык основывается не на законах природы, которые необходимы и универсальны, а на общественных привычках (он конвенционален), поэтому не только в разных языках может отсутствовать нечто, кажущееся нам важным5, но и в говорах одного и того же языка это может варьироваться; (ii) не следует забывать, что тексты не являются исчерпывающими отображениями действительности: даже большие тексты охватывают не всё, они представляют собой результат отбора; (iii) и говорящий может не видеть необходимости что-либо сказать (в рассматриваемом случае можно было бы предположить, что говорящий не произносит yra, потому что это очевидно, однако тогда предложения с yra пришлось бы считать базовыми и говорить об эллипсисе, а я не могу поддержать такое объяснение (это вскоре станет ясно). Очевидно, что ни oras, ни gražus не имеют временного значения, а так называемое «пустое место», будучи лишь другим названием пустого множества, не содержащего ничего (ни одного элемента)6, также не может иметь временного значения, поскольку в таком случае ничто уже превратилось бы во что-то7. Синтаксисты обычно рассматривают отобранные предложения и поэтому не имеют возможности увидеть их в более широком контексте; поэтому я приведу предложения рассматриваемого типа с (минимальным) контекстом: Вокруг зеленели сосны. Лес спокоен, тих. Только кое-где стучит старый дятел. Рассветало, день прояснялся. / Я так устал, что начал бредить по ночам. Холодно, особенно ночью. / 3 Следуя Леону Завадскому, оказавшему большое влияние на мое мышление, я называю конституцией ситуацию речи, и этот термин представляется мне необходимым (см. Zawadowski, L., Lingwistyczna teoria języka, Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1966, 272–273). 4 Не из реальности мы заключаем о том, что должно быть выражено текстом, а из текста (в нормальном случае) делаем выводы о реальности. Мне кажется, я хорошо изложил это, представляя взгляды Леона Завадского на язык (см. Kalbotyra 24 (1), 1972, 111–119), и я не считаю себя ответственным за то, что другие лингвисты этим не заинтересовались. 5 Например, в индонезийском языке, несомненно, есть глаголы, но у них нет ни категории времени, ни категории наклонения, поэтому предложение Anak tidur может означать и Ребенок спит, и Ребенок спал, и Ребенок будет спать, и было бы большой ошибкой приписывать глаголу tidur значение на основании соотношения с моментом речи. 6 О понятии (математического) множества см. Visuotinė lietuvių enciklopedija 1, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2001, 180 (статья «множество»). Лингвистам было бы достаточно ознакомиться с: Bulota, A., Susipažinkime su aibėmis, Vilnius: Mintis, 1973 (особенно с разделом 11). Для чего математике понадобилось пустое множество, хорошо объясняет Наум Виленкин (Виленкин, Н. Я., Рассказы о множествах, Москва: Наука, 1965, 27–28). 7 Мышление лингвистов-«нулевиков» очень напоминает мне антилогику и антинаучность Мартина Хайдеггера, знаменитое изречение которого Das Nichts nichtet (примерно: «Ничто ничтожит») стало объектом критики венских позитивистов (и насмешек над речью Хайдеггера вообще). О языке Хайдеггера см.: Carnapas, R., Преодоление метафизики логическим анализом языка. In: Nekrašas, E., Введение в философию, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2004, 277–281. (Я сам, разумеется, на стороне Карнапа, а не Хайдеггера.) 164 | P A S T A B O S Я сел в пригородный поезд. Вагон длинный. [...] Была ночь, совсем темно. | Приехали в Долгомост. Дорога очень плохая. Здесь уже раньше привезли литовцев. Эти отрывки текста выбраны из воспоминаний бывшего заключённого В. Улчинска8, написанных через сорок лет, поэтому здесь не может быть и речи о совпадении предложений без связки со временем написания. Как обычно, в воспоминаниях о прошлом говорят в прошедшем времени. Если выделенные предложения без связки и в данном случае имеют значение настоящего времени, то следовало бы признать, что рассказчик из-за неопытности постоянно меняет время повествования. Я так не думаю, поскольку В. Улчинскас — хороший рассказчик. Если в этих случаях так называемая нулевая связка имеет значение предложений контекста, то такие предложения равнозначны предложениям с был, а значит, обладают ещё одним грамматическим значением, не только значением настоящего времени. Я тоже не поддерживаю такое утверждение: полагаю, что в данном случае безглагольные предложения-характеристики включаются в повествовательные предложения, изображающие прошлое. Можно привести ещё один аргумент в пользу того, что обсуждаемые предложения не имеют значения настоящего времени. Вот грамматически вполне правильное предложение: В Солт-Сейнт (США) погода всегда хорошая. Как сторонники значения настоящего времени объяснили бы употребление наречия всегда, выражающего вневременность, в данном случае, как и в предложении Погода всегда хорошая? Вопрос о том, можно ли истолковать употреблённое мной предложение Мой брат инвалид как «член парадигмы предложений со связкой Брат есть / был / бывал / будет инвалидом, употреблённый в значении настоящего времени» (с. 137), зависит от понимания парадигмы. Лингвисты пока употребляют понятие парадигмы без более точного определения9, хотя должно быть ясно, что оно не может свалиться с неба. Я не могу включить предложения Брат инвалид и Брат инвалид в одну и ту же парадигму, поскольку эти два предложения не образуют оппозиции (и очень важное понятие оппозиции лингвисты употребляют довольно неопределённо). Чтобы было понятно, почему я так поступаю, приведу примеры из фонологии, поскольку во всех языках, с которыми я хоть сколько-нибудь знаком, фонологические системы проще всего и легче всего поддаются анализу. Например, в литовском языке bado и pado образуют оппозицию, позволяющую выделить противопоставление /b/: /p/ и установить, что эти два звука различаются как звонкий и глухой. Теперь я задаю вопрос: образуют ли bado (и pado) оппозицию с ado? Если ответить утвердительно, получим противопоставления /b/: /ø/, /p/: /ø/ (если взять другие пары, например sako и ako, tako и ako, таких же противопоставлений получится гораздо больше). Рассуждая логически, мы волей-неволей должны будем включить в инвентарь фонем нулевую фонему. Сравнение всех фонем с нулём не принесёт никакой пользы, поскольку реальные фонемы будут отличаться от нулевой по всем акустическим признакам, а фонологу важны ведь только дифференциальные признаки. Насколько я знаю, большинство фонологов возражают против понятия нулевой фонемы, хотя в их возражениях я не обнаружил такого обоснования, какое привёл здесь. Соглашаясь с André Martinet, я считаю, что понятие контраста подходит для синтагматических отношений, а понятие оппозиции — для парадигматических10. Поскольку отношение bado: ado, по моему мнению- 8 Ešelonų broliai, Vilnius: Vyturys, 1991, 183–241. 9 Как верно сказал русский математик и философ науки Георгий Рузавин, во многих теориях гуманитарных наук, особенно на начальном этапе их разработки, основополагающие принципы не выделяются явно, хотя и предполагаются (Рузавин, Г. И., Научная теория: Логико-методологический анализ, Москва: Мысль, 1978, 15). Ещё с тех пор, как я прочитал книгу Логика научного исследования, Москва: Наука, 1965, я убеждён, что всякая система идей, достойная называться настоящей теорией, пусть кому-то это и не понравится, всегда должна пересматриваться и уточняться. 10 Эту мысль André Martinet я заимствую из: Girdenis, A., Teoriniai lietuvių fonologijos pagrindai, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2001, 66 (сноска 24). PASTABOS 165 …м, относится к контрасту, а не к оппозиции; поэтому, исходя из того, что важнейшие понятия должны одинаково применяться ко всем уровням языка, и предложение Brolis neįgalus нельзя включать в парадигму с глаголом būti. Обращу внимание на то, что в этом вопросе я полностью согласен с Эмилем Бенвенистом, который в широко известной статье «La phrase nominale» совершенно ясно утверждал, что исследование номинативного предложения следует полностью отделить от исследования предложений с būti, что в нём нельзя усматривать ноль, и не соглашался с Луи Ельмслевом, который в латинском предложении Omnia praeclara rara выделил 3 имплицитных элемента: инфект, настоящее время и изъявительное наклонение11. Свою позицию — утверждение о значащем пустом месте — Витаутас Амбразас пытается обосновать также диахроническими аргументами. Я, будучи сторонником функциональной лингвистики (но много лет преподававшим и историческую грамматику литовского языка), твёрдо убеждён, что при синхронном описании языка как функционирующей системы диахронию с её констатируемыми изменениями нужно оставлять в стороне, поскольку синхронное описание языка эпистемически первично, а диахроническое — вторично: ведь нельзя заметить изменения, прежде не установив, что именно меняется12. Я не могу согласиться с мыслью Витаутаса Амбразаса о переосмыслении (реанализе, см. с. 137) предложений без связки, поскольку для меня хетт. Attaś assuś13 и лит. Tėvas geras, vedu Tvám Viṣṇuh14, а также лит. Tu Višnus, pali Dhammā aniccā15 и лит. Dhamai nepastovūs — предложения одинаковой структуры и грамматического значения, поэтому и объяснять их нужно одинаково: это предложения-характеристики, а не предложения об «вечных истинах» (пишучи о так называемой нулевой связке, я уже упоминал, что предложения с yra могут конкурировать с предложениями без связки, но это не случай переосмысления). Думаю, мы в достаточной мере сохранили старую индоевропейскую модель, и только лингвисты, ненадлежащим образом оперирующие нулём, вопреки здравому смыслу путаются в собственных рассуждениях и могут вводить в заблуждение других. Второе заключается в следующем: диахронические процессы нельзя описывать в терминах законов, если только мы согласимся называть законом то, что необходимо и универсально16. Но если законов нет, то нет и изменений, объяснимых законами. Не только лингвистам, но и всем остальным представителям общественных наук было бы весьма полезно хорошо обдумать мысль Карла Поппера о том, что мы можем наблюдать направления или тенденции изменений, но «законы и направления — принципиально разные вещи»17, поэтому из наблюдения направлений или тенденций нельзя делать необходимые выводы. А Витаутас Амбразас, говоря о подобных предложениях в других индоевропейских языках18, по-видимому, хочет включить и литовский язык в число других языков, однако ведь 11 Могу опираться только на перевод на русский язык: Бенвенист, Э., Общая лингвистика, Москва: Прогресс, 1974, 167–183. 12 См. Zawadowski, L., op. cit., 47 и Girdenis, A., op cit., 28–30 (и сноску 10). 13 Pavyzdžiui iš: Иванов, В. В., Хеттский язык, Москва: Издательство восточной литературы, 1963, 171. 14 Pavyzdys iš: Елизаренкова, Т. Я., Ведийский язык, Москва: Наука, 1987, 158. 15 Пример взят из: Елизаренкова, Т. Я., Топоров, В. Н., Язык пали, Москва: Наука, 1965, 124. 16 Пока марксизм (ныне оттеснённый в сторонку) вдалбливал всем в головы, что существуют даже самые универсальные законы развития человечества, лингвистам тоже было удобно без должного осмысления говорить о законах развития (или функционирования) языка. 17 Popper, K. R., Rinktinė, Vilnius: Pradai, 2001, 395. 18 Тем, кого интересуют подобные предложения в русском языке, я посоветовал бы ознакомиться с пониманием нелокализованности во времени и понятиями немецкого слависта Эрвина Кошмидера «wartość miejscowa w czasie» и «Zeitstellenwert», поскольку эти идеи могут пригодиться и при рассмотрении значения времени в литовском языке (см. Теория функциональной грамматики: Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис, Ленинград: Наука, 1987, 210–226, 230–232). 166 | P A S T A B O S Употребление предложений без связки значительно различается даже в диалектах литовского языка, которые действительно являются живыми и единственными продолжают прошлое19. Завершая обсуждение предложений без связки, хочу еще раз подчеркнуть, что понятие пустого места (наделенного положительным значением!) возникло из-за недостаточного и поверхностного семантического анализа, когда условия употребления языка были приняты за значение текста. Мне не вполне понятно, почему Витаутас Амбразас, будучи известным лингвистом, в конце своей полемики со мной поступил совсем не как серьезный ученый: он принялся «отстреливаться» от отдельных моих возражений против психологизма, хотя я, сосредоточившись на рассмотрении «нулевой связки», совершенно ясно сказал, что мои взгляды на психологизм в основном заимствованы у Леона Завадского, и указал, где об этом можно узнать гораздо подробнее. Если Витаутас Амбразас хочет всерьез спорить о психологизме, спорить ему нужно не со мной20. Поскольку Витаутас Амбразас почему-то не захотел ознакомиться с первоисточником, в некоторых случаях он просто сделал ошибочные выводы, потому что, например, антипсихологисты не отрицают, что содержание языка в нормальном случае соответствует психическим фактам, но их, функционалистов, больше всего интересует не содержание психики, которое всегда индивидуально и не может выйти наружу, — extra corpore, — а значение текста, которое, будучи обусловлено употреблением в социуме, может даже очень сильно отличаться от восприятия отдельных индивидов. Есть и еще одна причина: слушатели нередко не различают значение и смысл («А что он имел в виду, когда так говорил?»), но, на мой взгляд, лингвисты должны их различать21. Vladas Žulys Tako g. 1–7 LT-53356 Akademija, Kauno raj., Lietuva Получено 2005 09 14 19 Строго говоря, литературный язык нельзя просто так включить в диахронический процесс, поскольку он в большей или меньшей степени искусственен и в нем под влиянием диалектов могут возникать разные варианты. Именно поэтому употребление самого частотного глагола литовского языка būti «быть» следовало бы сначала изучить в диалектах и лишь затем посмотреть, как он употребляется в литературном языке. Не думаю, что в настоящее время его употребление можно было бы нормировать. 20 Я, окончив в 1959 году провинциальный Вильнюсский университет, где не преподавался даже никакой курс логики, по своей подготовке вряд ли могу сравниться с Леоном Завадским, который изучал на Западе не только лингвистику, но и эпистемологию (я очень ценю этот факт, поскольку, как я порой убеждаюсь, большинство других выдающихся лингвистов XX века не имеет необходимой подготовки в области эпистемологии, то есть методологии науки). Кроме того, я полагаю, что мои умственные способности слабее, чем у Леона Завадского, поскольку они недостаточно натренированы в логическом и ясном мышлении (не следует забывать, что в Литве лингвистов готовили только как филологов). 21 Тем, кто хочет избавиться от психологизма, который часто явно не проявляется, предлагаю рассмотреть три случая функционирования языка. (i) Сообщение существует, но никто его не воспринимает. Такая ситуация возможна, когда, например, по радио передают новости, но в комнате никого нет, или когда письменные тексты остаются невидимыми для всех на протяжении многих тысяч лет (такова была судьба архива Богазкёй с хеттскими клинописными табличками). В этом случае тексты выполняют репрезентативную функцию, поскольку речь всегда идет о чем-либо (среди принципов, сформулированных в информатике, возникшей во второй половине XX века, есть принцип, согласно которому информация всегда передается через материальную среду). Но в этом случае язык не выполняет коммуникативную функцию, которая опирается на репрезентативную. (ii) Сообщение воспринимается как речь, но сама речь остается непонятной. Так бывает, когда люди не знают языка друг друга или не могут прочесть какую-либо письменность (например, диск Фаиста). В этом случае тексты также выполняют репрезентативную функцию, но воспользоваться коммуникативной функцией не удается из-за незнания языка. (iii) Нормальное общение на языке (устное или письменное); такой язык выполняет обе важнейшие функции.