Axel Holvoet, Rolandas Mikulskas, red. „Gramatinių funkcijų tyrimai“

126 | RECENZIJOS AXEL HOLVOET, ROLANDAS MIKULSKAS, RED. ИССЛЕДОВАНИЯ ГРАММАТИЧЕСКИХ ФУНКЦИЙ Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2005, 199 p., ISBN 9986-668-85-9 (Труды по грамматике литовского языка, 3.) В третьем сборнике Трудов по грамматике литовского языка ставится цель обсудить единицы структуры предложения литовского языка, обычно обозначаемые терминами, называющими члены предложения, и решить связанные с их определениями проблемы. Эти единицы рассматриваются в отдельных статьях, подготовленных руководителем работы Акселем Холвоетом совместно с несколькими помощниками. Семь статей сборника написаны по общему плану, и их можно считать главами единого труда. Susipažinus su šiuo rinkiniu ir darbo vadovo papildomomis pastabomis (Holvoet 2005) darosi aiškesnė numatyto parengti lietuvių kalbos sintaksės aprašo koncepcija. Gramatinės funkcijos, knygoje aptartos su plačia dabartinės kalbotyros teorinių darbų perspektyva, turi fundamentalią reikšmę sakinio sandaros tyrimui. Čia pateikta daug naujų sprendimų, kurie lietuvių kalbos tyrinėtojų turėtų būti nuodugniai ir visapusiškai apsvarstyti. Книга открывается главой о синтаксической зависимости. В ней далее развивается изложенный в первом сборнике Трудов по грамматике литовского языка взгляд на два типа синтаксических связей — управление и модификацию. Показана различная роль этих типов в логической структуре предложения (предиката и аргументов). Обращается внимание на неодинаковую семантическую функцию главного и зависимого компонентов в словосочетании. Синтаксически зависимый компонент в некоторых случаях может создавать семантические предпосылки словосочетания, то есть выступать семантическим фактором. Например, в словосочетании красивый цветок семантическим фактором выступает зависимый компонент красивый, модифицирующий главный компонент цветок. С учетом семантики предлагается выделять два подвида синтаксических связей: спецификацию и детерминацию. В словосочетаниях первого подвида главный компонент семантически неполноценен (например, глагол может в словосочетании может идти дождь), а в словосочетаниях второго подвида семантически неполноценен зависимый компонент — указательное местоимение (та шляпа). В целом в этой главе синтаксические связи четко разграничены с единицами логической и семантической структуры предложения, и дан хороший пример анализа соотношения разных уровней. По признаку управления или модификации дополнения отделяются от обстоятельств. Управляемые зависимые компоненты считаются дополнениями, а модифицирующие — обстоятельствами. Однако подлежащее и прямое дополнение предлагается определять уже на другом основании. Во второй главе книги, где рассматриваются эти функции, утверждается, что понятия подлежащего и прямого дополнения нельзя сформулировать, опираясь только на синтаксические связи. «При определении этих понятий часто учитываются синтаксические, морфосинтаксические и семантические свойства» (63–64). Важнейшими признаками подлежащего и прямого дополнения считаются выраженность грамматическими (соответственно структурными) падежами именительным и винительным, противопоставленными друг другу в структуре переходного предложения и занимающими высшее положение в иерархии «доступности» падежей (accessibility) с точки зрения участия в синтаксических процессах. Именительный или винительный падеж синтаксически соотносится и лишь семантически заменяется «семантическим падежом, надписанным сверху, — родительным неопределенного количества или отрицания», ср.: Пришли гости / гостей; Я прочитал эту статью / не прочитал этой статьи (53). Такой родительный предполагает функцию именительного или винительного падежа. Это точное наблюдение. Что родительный падеж здесь имеет функцию прямого дополнения RECENZIJOS | 127 подтверждается также соотношением с именительным в пассивной конструкции, ср. прочитанная / не прочитанная мной статья. Однако родительный падеж, управляемый глаголами ждать, просить, требовать, и дательный, управляемый глаголами помогать, руководить, авторы уже не считают прямыми дополнениями как «не соответствующие критерию структурного падежа» (60). При этом не учитывается, что эти падежи также соотносятся с именительным в пассивных конструкциях, ср. Он был ожидаем / просим / поддерживаем / руководим / боимся. Форма падежа считается настолько важным признаком подлежащего или прямого дополнения, что делается даже вывод, будто подлежащие «отличаются от дополнений не синтаксически, а морфосинтаксически» (137). В непереходных предложениях, рассматриваемых в шестой главе сборника, противопоставления подлежащего прямому дополнению нет, поэтому полагают, что «категория подлежащего непереходного предложения функционально весьма неопределенна» (160). Лишь в локативных предложениях (например: Тетрадь находится в ящике) «именительный падеж — прототипическое подлежащее, совпадающее с немаркированной темой. В экзистенциальных предложениях подлежащее и немаркированная тема не совпадают» (145), ср. В ящике находится тетрадь. Тем не менее и в непереходных предложениях предлагается выделять подлежащее по формальным признакам (146), то есть прежде всего по именительному падежу. Отношения дополнения с обстоятельствами рассматриваются в третьей и четвертой главах. В них большое внимание уделяется различной роли этих единиц в логической структуре предложения. Дополнение является аргументом предиката, а обстоятельство не входит в состав предикации и функционирует как вторичный предикат. Исходя из этого, обстоятельством, а не дополнением предлагается считать творительный падеж со значением орудия или конструкцию с предлогом с. Поскольку конструкции, обозначающие место, с глаголами направления движения, так называемые динамические локативы, «не могут пониматься как дополнительная предикация» (73), их относят к дополнениям, например: Он поехал в город; Он вынул (письмо) из кармана. Иначе рассматриваются конструкции со значением места с глаголом быть, входящие в состав основного предиката локативных предложений, например: Дом находится у озера. Хотя конструкция у озера здесь синтаксически необходима (следовательно, согласно предлагаемому критерию синтаксической связи должна быть дополнением), по семантическим причинам она считается «обязательным модификатором», а для обозначения ее функции предлагается явно противоречивый термин обязательное обстоятельство (74–78). Авторам мешает считать такие конструкции управляемыми то, что глагол быть в силу своего значения не требует какого-либо определенного дополнения, его «синтаксические требования довольно неопределенны» (75). Однако имя существительное, связанное с тем же глаголом-связкой и подчиняющееся тем же «неопределенным требованиям» (например: Йонас веселый / учитель), уже смело считается «управляемым глаголом компонентом, подобно подлежащему или дополнению» (80). Функции дательных падежей, связанных со сказуемым, объясняются также на основании логической и семантической структуры предикации. Если по значению глагола дательный можно считать аргументом предиката, его относят к дополнениям (Йонас подарил Онуте цветы), если нельзя — к обстоятельствам (Йонас принес Онуте вина). Между тем, по мнению авторов, притяжательный дательный вместе с винительным, обозначающим часть целого, на которое он указывает (например: Дети поцеловали бабушке руку), образует как бы расщепленный аргумент; не сказано, считать ли такой дательный частью дополнения. Дательный судящего лица (dativus iudicantis) дополнением не называется и, по-видимому, относится к обстоятельствам. Обстоятельства, модифицирующие предложения, называются обстоятельствами предложения. Во многих случаях их трудно отличить от обстоятельств, связанных со сказуемым, поскольку сказуемое представляет предложение. Вероятно, поэтому среди обстоятельств предложения чаще всего упоминаются модальные слова, особенно вводные, и словосочетания (вероятно, к сожалению, к счастью, безусловно и т. п.). Здесь можно добавить, что и они тем 128 | RECENZIJOS в отдельных случаях соотносятся с конкретными членами предложения, например: Рядом с домом росла большая, только, к сожалению, кривая липа. В пятой главе рассматриваются предикативы, выделяются три их группы: первичные (связочные) предикативы, выражающие основную предикацию (Jonas yra linksmas), свободные вторичные предикативы, выражающие дополнительную предикацию (Jonas grįžo linksmas), и обязательные вторичные предикативы, выражающие вторичную предикацию как аргумент основной предикации (Jonas apsimetė linksmas). По синтаксическим отношениям свободные предикативы соответствуют так называемым модификаторам, а обязательные — актантам, но их не относят ни к обстоятельствам, ни к дополнениям. Предикативы считаются отдельным синтаксическим классом слов, который определяется следующим образом: «Предикатив — это употребляемое предикативно, но синтаксически зависимое от глагола имя» (121). По словам авторов, свободные предикативы отличаются от обстоятельств только тем, что выражаются падежными формами имен, «различие здесь не синтаксическое, а категориальное и морфосинтаксическое» (123). Во многих местах книги отмечается, что предлагаемые авторами подходы отличаются от «традиционной грамматики». Этот термин неоднозначен. В Америке так часто называют дистрибутивный анализ (Л. Блумфилда, Ч. Фриза и др.), в Европе — способ описания членов предложения, популяризированный в XIX веке К. П. Беккером и объединяющий признаки значения и формы, в Литве — школьные грамматики, основанные на трудах Яблонскиса. Авторы сборника употребляют термин «традиционная грамматика» в особом смысле: так они называют все описания и исследования грамматики литовского языка до 2003 года, когда вышли Sintaksinių ryšių tyrimai. На самом деле единого такого направления не существует. Развитие грамматической мысли в Литве было длительным, разнообразным и сложным. Особенно интенсивно грамматическое устройство литовского языка изучалось в последние десятилетия XX века. В этих исследованиях и подготовленных на их основе описаниях стремились как можно последовательнее определить грамматические классы и категории, четко разграничить уровни синтаксического, логического, семантического и прагматического анализа, а также единицы этих уровней. Дальнейшие шаги в этом направлении прослеживались и в первом сборнике Lietuvių kalbos gramatikos darbų — это конструктивные предложения яснее разграничить синтаксические отношения и способы и показатели их выражения, отказаться от формального подхода к различию между управлением и примыканием и т. п. (ср. авт. 2005). Однако в третьем сборнике авторы отказались от разграничения и определения единиц структуры предложения на единых основаниях. Как уже отмечалось, разграничительными признаками подлежащего и прямого дополнения авторы считают выражение грамматическими (или структурными) падежами — именительным и винительным. Дополнение и обстоятельство различаются по синтаксическим отношениям. Предикативы выделяются уже на новом основании: по предикативному употреблению и выражению падежными формами имен, а также по зависимости от глагола. Такое разнообразие критериев неизбежно порождает противоречия. Например, согласно предлагаемому пониманию синтаксического отношения подлежащее следовало бы считать одним из дополнений, а прямое дополнение — также подклассом дополнений. Кроме того, к дополнениям следовало бы относить и так называемые первичные предикативы, которые авторы считают актантами глагола būti. Синтаксическая необязательность признается разграничительным признаком обстоятельств, однако тут же говорится об обязательных обстоятельствах в предложениях со связкой. Очевидное пересечение категорий обусловлено принципами описания, а не особенностями самого языка. Определить единицы структуры предложения на единых основаниях авторам мешало ограничение понятия синтаксических отношений управлением и модификацией, возведенными в высший классификационный ранг. Управление здесь соответствует тому, что до сих пор называлось обязательным присоединением, а модификация — необязательным присоединением (ср. ⁴DLKG 430). При таком широком понимании управления и модификации приходится считать управлением отношение сказуемого и к прямому дополнению, и к RECENZIJOS | 129 подлежащему, и к обязательному предикативу. Синтаксические различия между этими отношениями остаются нераскрытыми, и авторам волей-неволей приходится искать другие критерии. В недавних описаниях синтаксиса литовского языка единое основание для классификации членов предложения сохранялось благодаря дифференциации синтаксических отношений по их направленности (односторонняя — двусторонняя зависимость) и однородному или разнородному характеру, а управление от примыкания отделялось на более низкой ступени — односторонней зависимости (ср. Valeckienė 1998: 18–22; Labutis 1998: 26–29; 4DLKG 478–482). Вряд ли нужно доказывать, что упомянутые типы отношений являются синтаксическими, а не морфологическими, семантическими или какими-либо иными. Авторы a priori отвергают такой подход к синтаксическим отношениям, почему-то полагая, что понятие двустороннего синтаксического отношения и взаимной связи (или двусторонней зависимости) «излишне и возникло в результате смешения синтаксических и морфосинтаксических явлений» (24, 64, ср. также 123). На самом деле здесь нет никакого смешения: очевидно, что синтаксические отношения, а значит, и взаимная связь имеют определенные морфосинтаксические показатели. Роль морфосинтаксических показателей неоднократно отмечается при обсуждении управления, например: «Морфосинтаксическое управление можно считать показателем синтаксического управления. Если одно слово предписывает другому падежную форму, то, вероятнее всего, между ними существует синтаксическое отношение» (19). Аналогичным образом роль показателей согласования определена в первом сборнике Lietuvių kalbos gramatikos darbų: «согласование формы одного слова с формой другого отражает синтаксическое отношение между двумя словами» (Semenienė 2003: 38). В третьем сборнике утверждается уже другое: «согласование... не предполагает синтаксического отношения» (28); «согласование может, но не обязательно должно быть показателем синтаксического отношения» (29). Похожее утверждение есть и в замечаниях научного руководителя работы: «понятия взаимной связи и двустороннего синтаксического отношения основаны на ошибочном предположении, что согласование является синтаксическим отношением или предполагает наличие синтаксического отношения» (Holvoet 2005: 153–159). Странным образом объединенные утверждения о наличии синтаксического отношения и о его предположении имеют совершенно разные значения: согласование предполагает (точнее — указывает на) синтаксическое отношение между единицами предложения, но отнюдь не является синтаксическим отношением или его типом. Отказавшись считать согласование показателем синтаксического отношения, авторы пытаются отрицать и само синтаксическое отношение между дополнением и предикативным определением (предикативом) в таких предложениях, как Jis parvertė brolį aukštielninką (28) или Mačiau jį linksmą (129), ср.: Parvertė brolius aukštielninkus; Mačiau juos linksmus. Однако в другом месте уже предлагается «связывать термин вторичного предикатива именно со вторичными предикатами, обладающими соответствующими морфосинтаксическими признаками (то есть согласуемыми — V. A.)» (126). Рассматривая предложения Mes žaidžiame su kamuoliu ir Vaikai žaidžia su kamuoliu, об отношении подлежащего (mes; vaikai) к сказуемому (žaidžiame; žaidžia) сказано еще яснее: именительный падеж «формально выражает синтаксическое отношение с глаголом двумя морфосинтаксическими показателями — падежным управлением и согласованием» (24). Таким образом, констатируется взаимное синтаксическое отношение: зависимый компонент — имя или местоимение — определяет форму числа согласуемого главного компонента — глагола. Такое отношение обычно и называется взаимной связью (или кондоминированием). Критерии, на основании которых авторы пытаются определить единицы структуры предложения, не только различаются, но и принадлежат к разным уровням анализа. Дополнение, обстоятельства, подлежащее и прямое дополнение определяются по признакам синтаксического и морфосинтаксического уровней. Предикативы отделяются от других единиц и далее подразделяются на подклассы на основе логики предикатов. Дополнения в дательном падеже разграничиваются с обстоятельствами с учетом роли аргумента или дополнительного предиката. Предикатом обычно называют сказуемое как синтаксический центр предложения. Для выделения обстоятельств применяют еще один, семантический, критерий. 130 | RECENZIJOS синтаксически обязательные предложные конструкции со значением места (75–77). Кроме того, по семантическим причинам именные формы именительного падежа со значением места или времени в таких предложениях, как Дальний путь пройден; Целый день уже выждан, считаются «промежуточной категорией между обстоятельствами и подлежащими» (58), хотя на очевидную функцию подлежащего здесь указывают синтаксические признаки, признаваемые самими авторами, — прежде всего соотношение с винительным падежом прямого дополнения в активной конструкции (Я прошёл дальний путь; Я выждал целый день), который в соответствующей конструкции с отрицанием переходит в родительный падеж (Не прошёл[а] дальнего пути; Не выждал дня). Предлагается также руководствоваться актуальным членением предложения, например считать подлежащим результат грамматикализации главной немаркированной темы предложения (62–63), хотя данные литовского языка не подтверждают прямой корреляции единиц актуального членения предложения (темы, ремы) с синтаксическими единицами (сказуемым, подлежащим, дополнением и др.). Использование критериев логики предикатов, семантики и актуального членения предложения для идентификации синтаксических единиц авторы представляют как «прототипический способ определения грамматических функций» (49). Они опираются на предложение Кинэна (1976) определять субъект предложения на основе целого набора формальных, синтаксических, семантических и прагматических признаков, считать слова, обладающие всеми этими признаками, прототипами категории, а остальные (которым присущи лишь некоторые признаки) — периферийными случаями. Этот способ, широко обсуждавшийся в семидесятые годы прошлого века, до сих пор применяется в типологии языков, когда требуется показать различия в корреляции определённых признаков членов предложения в разных языках. От его применения в описании синтаксиса литовского языка отказались, поскольку определение единиц структуры предложения по признакам, характерным для разных уровней, неизбежно привело бы в дальнейшем анализе значения и употребления этих единиц к порочному кругу (ср. авт. 1984: 13–14). Например, если определить подлежащее по синтаксическим признакам, то далее можно будет последовательно описать его место в предикативной структуре предложения, его семантические функции, установить, в каких предложениях оно выступает темой или ремой и т. п. Успешно описать структуру предложения можно и противоположным путём: установить, какими синтаксическими единицами реализуется предикативная структура предложения, как выражаются семантические роли (агент, пациенс, инструмент и др.). Однако если пытаться определять синтаксические единицы одновременно по форме, семантической функции, роли в предикативной структуре предложения или актуальном членении (либо одни члены предложения — по признакам одного уровня, а другие — по признакам другого), последовательно описать структуру предложения будет очень трудно. Языковые категории обладают полевой структурой, которая во многих случаях позволяет выделить центр категории (или прототип) и периферию. На этом основании можно, например, констатировать, что типичной (или прототипической) формой подлежащего является именительный падеж существительного или местоимения, а обстоятельства — наречие. Однако это вовсе не заставляет отказываться от точного разграничения самих категорий и «смиряться с мыслью, что определения рассматриваемых синтаксических категорий также не будут достаточно строгими» (51). Напротив, сама сложность и многоплановость изучаемого объекта — языковой системы — требуют точных исследовательских средств: чётко определённых понятий на каждом уровне анализа. С этим согласен и Holvoet(as) (2005: 160): «главное, чтобы инструменты, используемые исследователем, были острыми». Описание грамматики должно не только предлагать новые взгляды на явления языковой системы, но и моделировать эту систему на основе дифференцированных критериев и ясных методологических принципов. Этому мешает упомянутое смешение уровней анализа, приблизительные или «комплексные» определения основных грамматических функций. Поэтому следует согласиться с мнением самих авторов, что «им не удалось удовлетворительно решить проблемы, связанные с определением и описанием упомянутых функций» (8). Будем надеяться, что это удастся сделать в будущем. RECENZIJOS | 131 LITERATŪRA Ambrazas, V. 1986: Lietuvių kalbos sakinio sintaksinės ir semantinės struktūros vienetai. Lietuvių kalbotyros klausimai 25, 4–44. Ambrazas, V. 2005: Rec. Holvoet A., Judžentis A. (red.). Sintaksinių ryšių tyrimai, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Acta Linguistica Lithuanica 52, 167–170. Holvoet, A. 2005: Dėl sintaksinių ryšių skirstymo. Acta Linguistica Lithuanica 52, 157–161. Keenan, E.,L. 1976: Towards a universal definition of “subject”. Li, Ch., ed., Subject and Topic, New York: Academic Press, 303–333. Labutis, V. 1998: Lietuvių kalbos sintaksė. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. Semėnienė, L. 2003 Būdvardžio derinimas. Holvoet A., Judžentis A. (red.). Sintaksinių ryšių tyrimai, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 37–66. Valeckienė, A. 1998: Funkcinė lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Vytautas Ambrazas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 10308 Vilnius, Lietuva