Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen bei den altrussischen und litauischen Entlehnungen im Lettischen

Acta Linguistica Lithuanica LV (2006), 89 – 106 Посредническая роль верхнелатышского диалекта в древнерусских и литовских заимствованиях в латышском языке1 ILJA A. SERŽANT Институт литовского языка В статье обосновывается, что большинство латышских заимствований из древнерусского языка проникло в латышский через праверхнелатышский, откуда они были заимствованы в прасреднелатышский. Это объяснило бы их фонетический облик, в частности среднелатышское uo как рефлекс древнерусского ѡ [u:] в таких заимствованиях, как suoma (древнерус. съма), muoka (древнерус. мъка), предположительно через праверхнелатышские *sūma, *mūka с последующей заменой [u:] на [uo] согласно системе звуковых соответствий между диалектами. Это предположение объяснило бы также многие другие случаи, когда среднелатышские формы отличаются от древнерусских (и литовских); ср. среднелатышское baznīca с прерывистым тоном в суффиксе, обычно имеющем ровный тон (-nīca). Этот прерывистый тон не может быть обусловлен древнерусским произношением и должен отражать верхнелатышскую глоттализацию внутренних слогов, содержащих исконные ī или ū. 1. ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ 1.0.1 Как известно, основой современного латышского литературного языка является среднелатышский диалект. Ареал этого диалекта в самых общих чертах можно описать как «в центре Латвии», причем центр 1Пользуясь случаем, сердечно благодарю профессора Сергея Темчуна (Вильнюс, Институт литовского языка) за обсуждение моей работы и многочисленные ценные замечания. Также выражаю благодарность Эверите Андроновой (Рига, Санкт-Петербург), предоставившей мне электронный список заимствований из (древне)русского языка, зафиксированных в ME, что значительно облегчило поиск таких заимствований. 89 Ilja Seržant простирается по линии с запада на восток. Современный латышский язык содержит ряд заимствований разного времени из русских и белорусских диалектов. Поскольку среднелатышский диалект в историческое время, по крайней мере с чисто географической точки зрения, не соприкасался с восточнославянскими диалектами (и не соприкасается с ними по сей день), заимствования из восточнославянских диалектов должны были проникнуть в среднелатышский через верхнелатышский / латгальский диалект. Это простое соображение позволяет объяснить фонетическую форму многих заимствований из древнерусского и литовского языков, что до сих пор оставалось без внимания. 1.0.2 В этой связи важно подчеркнуть, что соответствие восточнослав. [u:] — латыш. uo, рассматриваемое в § 1.1, до сих пор трактовалось как отражение праславянского произношения, которое, как предполагалось, сохранили латышские заимствования (так, Kiparsky 1952: 74; он же 1963: 80–81; Koškin 2006: 36 и др.). Ниже будет показано, напротив, что это предположение необоснованно. Объяснение такого нерегулярного соответствия следует искать не на восточнославянской, а, как и в ряде других заимствований, на латышской почве, а именно в посреднической роли праверхнелатышского диалекта. 1.0.3 В настоящей работе рассматриваются исключительно древнерусские заимствования, которые, предположительно, вошли в латышский языковой ареал примерно в период с X по XII век. Нижняя граница (X век) установлена исходя из предположения, что заимствования, связанные с христианской миссией, не могли быть заимствованы до официального провозглашения христианства государственной религией Руси. Следует учитывать, что речь идет о большом числе терминов, связанных с миссией, которые могут служить ориентиром при датировке заимствований. Верхняя временная граница (XII век) также установлена лишь приблизительно. Начиная с XIII века усиление немецкого крестоносного ордена на западе Латвии изменило геополитическую ситуацию, вследствие чего древнерусское влияние утратило значение. Наконец, приведем языковые признаки заимствования, которое здесь классифицируется как древнерусское: 90 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen … – сохранение редуцированных гласных в слабой позиции и передача сильных редуцированных гласных с их первоначальным звуковым значением, то есть др.-рус. ъ > лат. u, ь > лат. i; – сохранение количества гласных, т. е. долгие праславянские гласные передаются как долгие и в латышском. Восточнославянские заимствования, не соответствующие этим критериям, рассматриваются как более поздние заимствования. 1.0.4 Древнейшие восточнославянские заимствования в праверхнелатышский язык вероятно, происходят из диалекта кривичей, на котором с некоторыми вариациями говорили в древнем Новгороде, Пскове и Смоленске. Помимо непосредственной географической близости этого древнерусского диалекта к Латгалии, в пользу этого свидетельствует и ряд других аргументов. Восточнолатышская область и некоторое время после прибытия немецкого рыцарского ордена-крестоносца находилась в сфере влияния Новгородского города-государства. Так, известно, что в XII в. город Новгород уступил свои права на сбор дани в Латгалии своему дочернему городу Пскову; это было также подтверждено договором Ордена около 1224 г. (Nazarova 2002: 592–593). Следует также упомянуть позднее распространённое на всех русских обозначение среднелатыш. krievs, которым первоначально наверняка называли только кривичей. Наконец, приведём и языковые аргументы: некоторые древние заимствования из восточнославянского языка демонстрируют (там, где это возможно) явления, типичные для новгородско-псковского диалекта, прежде всего цоканье (Semenova 1959: 599): ср. buca «бочка» из древнерус. *ъbča (ср. современное диал. псковское боча (POS₂ 136 s. v.)) (ME₁ 344)2; c’iešk’i нареч. «часто, нередко» (Zvirgzdine, Pilda, Bērzgale, Baltinava (EH₁ 269)) из *cēst-ji ← прил. *cēsts (из древнерус. часть / часть, Srezn₃ 1475); rūcis (род. ед. 2 Здесь представлена праславянская группа *-tj-. Эта группа также обнаруживает цоканье; ср. хочѫ и хочю (формы от хотѣти в древненовгородском диалекте, см. Zaliznjak 1995: 677). Впрочем, латыш. диал. buca никак не могло испытать влияние со стороны имеющего то же значение muca, поскольку последнее само следует объяснять влиянием первого (MEⅡ 657–658). Кроме того, S. Temčin (Вильнюс) любезно указал мне на хорв. boca «бутылка». Я не могу объяснить хорватскую форму, однако современная псковская форма boča указывает на то, что в предполагаемой форме др.-рус. *ъbъца имеет место случай цоканья. 91 ILJA SERŽANT rùča) из др.-рус. порчами, порчии (SreznIII 199), tyuc’s из др.-рус. торча, ceista из др.-рус. чисто, svece из др.-рус. свѣча, plecs из др.-рус. плечѣ/ плече (Semenova 1959: 600; Reķēna 1962: 371, 399); верхнелатыш. cinêt «чистить картофель» из др.-рус. чинити (Laumane 1977: 74)³. 1.1. Восточнославянское -оγ- > латышское -uo- 1.1.1 Корневой слог Обычным соответствием древнерус. оγ является латыш. uo, ср. bluōda < древнерус. бладо; šuòģis < древнерус. сѫдьи (старослав. бладо, сѫдии), šuòds (древнерус. сѫдъ, старослав. сѫдъ). Поскольку в латышском языке есть звук ū, следует спросить, почему эти заимствованные слова звучат не как **blūda, **sūdis / **sūģis. Это объясняется посредничеством верхнелатышского диалекта следующим образом: древнерусское слово бладо, как и следовало ожидать, сначала было заимствовано в верхнелатышские говоры как *blūda, а древнерус. сѫдъ — как *sūds (также засвидетельствовано в Kalupe, ср. Reķēna 1962: 473), поскольку древнерусские (по крайней мере первоначально) ударные долгие гласные в верхнелатышских говорах также передаются долгим гласным, ср. ruocs < *rāds < древнерус. радъ, slùops < *slāps < древнерус. слаѣть (Reķēna 1962: 26). При последующем продвижении на запад уже праверхнелатышской лексемы, например *sūds, говорящие на прасреднелатышском диалекте заменяли праверхнелатышские звуки соответствующими собственными звуками — так же, как они заменяют их и при заимствовании наследственных слов. Ср. Hermann Paul (1995: гл. XXII §284): «Поэтому слово, заимствованное из родственного диалекта, совершенно обычно предстает в том же звуковом облике, который оно приобрело бы, если бы сохранилось со времен прежнего языкового единства». При этом для говорящего на прасреднелатышском диалекте соотношение между 3Некоторые более поздние заимствования также демонстрируют цоканье, сохраняющееся до сих пор в псковских говорах: càrnica < рус. диал. черница ‘черника’ (Laumane 1977: 73); casnàks из рус. чеснок (ср. лит. česnākas), kànčs из рус. кончик — Kalupe (Reķēna 1962: 371, 399). Эти слова позднее попали в верхнелатышский язык вместе с переселенцами из Псковской области. 92 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... например, прасреднелатыш. ruoka соотносится с праверхнелатыш. rūka как образец. Поэтому он применяет звуковую замену праверхнелатыш. *ū → прасреднелатыш. *uo⁴. Этот факт объясняет также ḷuoti и древнерус. пюто, pūōsts и древнерус. поуеть. О слове suōgīs следует добавить, что во время его заимствования из древнерусского фонема ǥ в верхнелатышском, вероятно, произносилась как *d’, ср. Seržant 2006; так она произносится и сегодня на северо-востоке Латвии (Ābele 1940: 213). По-видимому, гласная система этих двух форм может быть объяснена только посредничеством верхнелатышского. Это предположение уже высказывалось в Reķēna (1962: 31). Древнерус. слово соудии/соуд-ани было заимствовано также в литовский язык, где оно имеет регулярную гласную систему с ū, ср. лит. sūdžia и латыш. sùoǵis; лит. sūdas и латыш. sùods; лит. bliūdas и латыш. bļùoda. Другие примеры: sùolīt (лит. siūlyti, древнерус. соулити), duōma (лит. dūmà, древнерус. доума), uōma (лит. ūmas, древнерус. оумъ), rùobs / rùobīt из древнерус. ровити, skūops (древнерус. скопъ), а также mūoka из древнерус. моука, puōga из древнерус. поугъвица/ поугъва / поугъы (Srezn₍II₎ 1723), skūops из древнерус. скопъ, rùobeža из древнерус. ровежь (Srezn₍III₎ 179), suōma древнерус. соума; в латышском наряду с регулярным kūms в диалектах также kuoms (лит. kūmas, древнерус. коумъ) (ME₍II₎ 336). 1.1.2 Суффиксальный слог Кроме того, в некоторых случаях среднелатыш. суффиксальное -uo-, по-видимому, также относится сюда, ср. среднелатыш. karuogs из древнерус. хороунъ/ хороунъ-вы, kaltuons (диал.) соответствует рус. колтун < древнерус. *колтоунъ, kažuoks древнерус. кожохъ (примеры из Endzelin 1899: 294). 1.1.3 Более поздние заимствования в этой позиции обычно имеют краткое -u-, ср., например, диал. suma из рус. сума, диал. budka из рус. будка (Endzelin ⁴ Можно предположить, что в некоторых случаях заимствованные слова действительно перемещались с востока на запад, из одного населённого пункта в следующий. На линии Запад → Восток засвидетельствованы различные стадии перехода uo > ū (ср. DA: 54a., 55e.), что, вероятно, имело место и в более раннее время. Таким образом, пока *bļūda продвигалось дальше на запад, вокализм изменялся в зависимости от произношения соответствующей фонемы в данном населённом пункте — от ū (на крайнем востоке) до uo (на западе). Таким образом можно объяснить и звуковой облик слов типа bļūoda. 93 ILJA SERŽANT 1899: 306), что объясняется краткостью соответствующего гласного в русском языке. 1.1.4. Интерпретация Кипарского Некоторые из приведённых выше (§ 1.1) примеров взяты у Кипарского (1952: 74), который, однако, на основании наличия в латышском (а в некоторых случаях также в прибалтийско-финских языках) uo заключает, что латышское заимствование произошло раньше литовского, где почти во всех заимствованиях в этой позиции имеется ū. В доказательство того, что латышское uo действительно восходит к uo/ō, иными словами, что это соответствие нельзя объяснить как особенность латышского языка, он приводит заимствования из шведского и средненижненемецкого языков, в которых шведское или средненижненемецкое ô [ō] и û [ū] действительно передаются в латышском как uo и ū соответственно; ср. средн.нижн.-нем. bôm ‘шлагбаум’ — латыш. buomis. Однако эта интерпретация Кипарского несостоятельна по нескольким причинам. (a) Средненижненемецкие и шведские заимствованные слова должны были попасть непосредственно в среднелатышский или ливский латышский диалект; при этом ливский диалект («lībiskais dialekts») по качеству гласных почти не отличался от среднелатышского ни раньше, ни сегодня. Следовательно, эти заимствования не изменялись под воздействием другого латышского диалекта, поэтому здесь имело место фонетическое тождество. Ситуация с восточнославянскими заимствованиями принципиально иная: сначала их усваивал верхнелатышский диалект, в котором в более раннее время произошёл ряд звуковых изменений (см. относительную хронологию в Seržant 2005: 84). (b) Произношение древнерусского *ъ как *uo или *ō представляется маловероятным по следующим причинам: – насколько мне известно, в современных диалектах и их говорах нет свидетельств о более раннем произношении древнерусского ѫ как [uo]; 94 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... — за праслав. *ǭ из праслав. *on и *un косвенно свидетельствуют восточнолитовские говоры. Носовые гласные исчезли в восточнославянском ещё до начала письменной традиции (ср. таблицу в Kiparsky 1963: 150). В высоколитовском носовые гласные в целом сохранились, ср. лит. rankà. Уже давно известно, что носовые гласные в восточнолитовском, хотя и сохранились под влиянием восточнославянских языков, изменили своё качество (Zinkevičius 1987: 69). Так, здесь приблизительно в IX–X вв. звуки ą, an, am переходят в ų, un, um, а ę, en, em — в į, in, im (Zinkevičius 1966: 96; Ders. 1981: 94 und 1987: 69). Это указывает на то, что относительная хронология перехода праслав. *on > восточнослав. u протекала следующим образом: праслав. *on > *un > ų: (староболг. ж) > древнерус. ѫ [u:]. Следовательно, промежуточная ступень *uo маловероятна. В целом предположение Kiparsky сталкивается с трудностями относительной хронологии: с одной стороны, постулируется древнее произношение ѫ/ ѧ, с другой — предполагается слияние обоих праславянских гласных (ѫ > ѧ) — процесс, который, как уже упоминалось, произошёл незадолго до начала восточнославянской письменной традиции. Поэтому на основании слияния обеих фонем в заимствованиях едва ли можно говорить об их большой древности; — в параллельном случае восточнослав. -и-: латыш. -ie- (см. ниже § 3) такое объяснение — будто восточные славяне произносили здесь ie — вообще невозможно, поскольку некоторые восточнослав. -и- восходят к праслав. *ī. Восточнославянский переход *i > *ie не подтверждается; — кроме того, в пользу первоначального звукового значения древнерус. ѫ свидетельствуют также заимствования в верхнелатышский (как и в литовский), которые не вошли в среднелатышский. В kìukūl’i (Kalupe, Reķēna 1962: 405, ср. древнерус. коукокль (Srezn₁ 1362)) архаичность подтверждается переходом праверхнелатыш. *ū > верхнелатыш. iu/ yu, одним из самых ранних с точки зрения относительной хронологии звуковых изменений верхнелатышского вообще (Seržant 2006: 44–47 sowie 84).5 Таким образом, точку зрения Kiparsky (loc. cit.) следует пересмотреть. 5 kìukāli Baltinava, Viļāni (ME₁₁ 342) — искусственно реконструированная среднелатышская форма для *kiukāli / *kyukāli согласно принципу составления словаря, в котором все диалектные формы приводятся в среднелатышском звуковом облике. 95 Ilja Seržant 1.2. Восточнославянское -ъ- > латышское -i- Ещё одно заимствование — древнерус. ѿрѡвь, соответствующее среднелатыш. siruobsIII (ME 848), — можно объяснить фонетически только при посредстве верхнелатышского диалекта. О древности заимствования свидетельствует гласный первого слога, который представляет собой соответствие древнерусского редуцированного гласного ъ в слабой позиции; в более позднем русском этот редуцированный гласный выпал, ср. новорус. сруб. Древнерусский редуцированный гласный имел звуковое значение [ŭ] (сверхкраткий [u]). Древнерусское слово было заимствовано в верхнелатышский в соответствии со своим звуковым обликом как *syrūbs (где y передаёт звук, подобный звуку рус. ы в современном языке). Почти в той же форме эта лексема засвидетельствована и в Калупе, ср. syrups, род. ед. syruba (Reķēna 1962: 459). Здесь средний гласный был сокращён, то есть *ū > u6. Таким образом, среднелатышское -i- в siruobs — это замена верхнелатышского звука -y-. Предположение о прямом заимствовании в среднелатышский не объяснило бы замену древнерус. -ъ- на -i-. 1.3. Восточнославянское -и- > латышское -ie- Аналогично соответствию, представленному в § 1 (восточнослав. -u- > латыш. -uo-), ведёт себя соответствие для палатального коррелята. Объяснение этого соответствия также основано на древней монофтонгизации среднелатыш. ie > верхнелатыш. ī. Следовательно, мы полагаем, что восточнославянские заимствованные слова были переняты в верхнелатышский также с ī, и лишь затем претерпели звуковую замену ie > ī в обратном направлении (как в § 1, ср. Paul 1995: Kap. XXII §284). В результате среднелатыш. ie стало соответствием восточнославянского и и праверхнелатыш. *ī. Следующие примеры подтверждают это развитие: название древнепсковского племени древнерус. кривичь, то есть верхнелатыш. *krīv- > среднелатыш. krievs, которое по сей день служит в латышском обозначением русских; латыш. miers < древнерус. миръ и др. Сюда, по-видимому, следует отнести широко распространённый в латышском суффикс -(i)nieks), который обычно обозначает человека определённой профессии. Эти- 6 В этом говоре безударные долгие гласные довольно часто сокращаются, ср. ūzuls (< в других местах верхнелатыш. ūzūls), uobuls (< верхнелатыш. uobūls) и др. (Reķēna 1962: 39). 96 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... Это суффикс, не имеющий древних соответствий в литовском языке, под влиянием восточнославянского языка (здесь -никъ) должен был заменить соответствующий балтийский суффикс латыш. *-iniks, лит. (регулярно) -ininkas. Проникновение восточнославянской формы суффикса стало возможным благодаря многочисленным заимствованиям, содержавшим этот суффикс; ср. латыш. burtnieks «пчеловод» и древнерус. бъртникъ. 1.4. Восточнославянское -ъі- > латышское -ie- То же относится к среднелатыш. siērs, рано заимствованному из русского языка (об интонации см. ниже § 3): древнерус. сыръ могло быть передано в высоколатышском только как *sīrs, поскольку русский гласный ы в данном случае ударный и поэтому сохраняет свою долготу, то есть воспринимается как долгий; следовательно, его нельзя было замещать латгальским y — требовался долгий гласный. Кроме того, порой и в псковских памятниках XV века встречается «описка» [то есть отклонение от тогдашней орфографической нормы], которая может свидетельствовать о смешении древнерус. ы и и (Karinskij 1909: 176). Таким образом, можно допустить также уподобление [ъі] звуку [и], произошедшее на восточнославянской почве. О существовании формы *sīrs в высоколатышском свидетельствует форма seirs в Jaunroze₃₈₄, Jaunlaicene₃₈₅, Veclaicene₃₈₆ (Ābele & Lepika 1928: 39), где ei регулярно происходит из древнего ī (Endzelīns 1951: 146–147; Seržant 2005: 44–47). Замещение древнерус. ы высоколатыш. ī подтверждается и другими примерами; ср. высоколатыш. skrein’e (Kalupe, Reķēna 1962: 460) < *skrin’a < древнерус. скрина / скрина; далее — заимствование seits < sits (= стандартнолатыш. sāts) «сытый», распространённое только в латгальской области, из рус. сыть (МЕ₃ 855). Итак, форма *sīrs продвинулась на запад, и, пройдя в обратном направлении засвидетельствованные промежуточные ступени перехода среднелатыш. ie -> высоколатыш. ī, превратилась в siers, ср. выше § 1.3. Подобным образом и высоколатыш. ķēiļš Kalupe (Reķēna 1962: 404) восходит к пра-высоколатыш. *ķilis, из восточнослав. къіль⁷. 7 Строго говоря, эти заимствования, вероятно, имеют несколько более позднее происхождение, чем, например, древнерус. сърѹбъ → латыш. siruobs, поскольку здесь гласные ъ и u в ъi передаются не как *ūi / *ūi (как в случае древнейших заимствований, например muita и древнерус. мыто). 97 ILJA SERŽANT 1.5. Восточнославянское -ъ- > латышское -ē-, литовское -ie- Соответствие ē в латышском языке ie в литовском языке древнерусскому ъ объясняется, вслед за Kiparsky (1952: 76), пралатышской метафонией (Endzelīns 1951: 96–97); ср. латыш. grē̄ks и лит. griēkas в сравнении с древнерус. гъхъ. Иными словами, латыши первоначально заместили здесь пралатыш. (закрытый) *ē, а затем подвергли его умлауту согласно пралатышской метафонии: в ē, если за ним следовал гласный заднего ряда, например grē̄ks, и в ē, если за ним следовал гласный переднего ряда, например vēsts, мн. ч. vēstis, в сравнении с древнерус. вѣсть. В отличие от литовского, в высоколатышском нельзя было заместить унаследованный пралатыш. закрытый *ē (из прабалтийского *ei / *ai), поскольку ко времени наших заимствований в высоколатышском уже завершился переход прабалтийского *ē > пралатыш. ie > высоколатыш. ī (см. выше § 1.3, а также § 1.4).8 Упомянутая здесь метатония завершилась уже в пралатышский период. Поэтому в этих заимствованиях невозможно установить специфически высоколатышское влияние. 1.6. Восточнославянское -а- > латышское -ē- / литовское -ē- Древнерусское слово свѧть было заимствовано в латышский язык как svēts. В древнейших древнерусских текстах9 ѧ сливается с а, что указывает на произношение ѧ как /’a/; ср. также новорус. свят /sv’at/. А. Холвоэт обратил моё внимание на то, что оба восточнобалтийских языка в 8 Неясно, относится ли сюда заимствование латыш. žēl из древнерус. *жълъ > жалъ, поскольку это слово, вероятно, было заимствовано на более ранней стадии (см. Krys’ko 1994: 31 со ссылкой на G. A. Il’jinskij, без даты). Кроме того, Krys’ko (1994b: 27; Ders. 1998: 80) на основании финской передачи праслав. ъ как ää (в mäẗa – määrä), восточнославянской передачи фин. ja как ъ (в Karjala – Коръла), а также некоторых диалектных реликтов предполагает, что севернорусские, или «ильмено-словенские», говоры сохранили праславянское произношение ъ как [ä:] (открытое e). В таком случае латыш. vēsts (с закрытым ē), наоборот, следовало бы считать результатом пралатышской метатонии, а латыш. grē̄ks — заимствованным без изменений. Однако это представляется маловероятным для диалекта кривичей, поскольку уже в древнейших письменных новгородских памятниках встречается слияние ъ и е, а также ъ и и, которое здесь однозначно указывает на закрытый характер ъ; ср. Zaliznjak (1995: 57). 9 Остромирово Евангелие («Остромирово Евангелие») 1056 года уже демонстрирует это смешение. 98 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... в более ранний период не имели корреляции по палатальности у большинства согласных. Поэтому палатальность согласного в языке-источнике передавалась в заимствовании непосредственно гласным, то есть C’a > Ce: ср. лит. česas < др.-рус. часъ, лит. čėdyti < др.-рус. цадити, лит. rėdyti < др.-рус. радити, лит. mėsa < др.-рус. мясо. Следовательно, в этом случае отличное от других рассмотренных здесь случаев произношение латышской формы объясняется фонологически обусловленной субституцией. К этой группе относятся также такие случаи, как prèst и prèšlica из др.-рус. прасти и праслица (Srezn. II 1719; примеры у Laumane 1977: 85, ME III 390); др.-рус. блядь «обманщик» (Srezn. I 123; Zaliznjak 1995: 595 «meretrix») соответствует латыш. blēdis «то же». Следует также отметить нисходящий тон корневого гласного, объяснимый только посредничеством верхнелатышского (ср. ниже § 3). Еще один пример такого заимствования верхнелатышской формы — среднелатыш. lẽča «чечевица» (ME II 455) из древневерхнелатыш. *l’āca < древнепсковск. лаца (др.-рус. лача; ср. § 1.0.4). Сюда же относится, хотя засвидетельствовано только в верхнелатышском: ràdâ «поблизости» (местн. ед.) из др.-рус. радъ (по Laumane, там же). 1.7. Восточнославянское -ь- > — латышское -u- Звуковым значением древнерусского / праславянского ъ было [ĭ] (сверхкраткое [ĭ]). Посредством высоколатышского можно объяснить -u- в среднелатышском слове krusts, которое, несомненно, было заимствовано из древнерусского кръсть [kristŭ]. Можно предположить, что это слово было заимствовано из древнерусского именно в такой форме, то есть как *krists. Тогда в высоколатышском оно должно было подвергнуться умлауту согласно второму закону высоколатышского умлаута (Seržant 2005: 68–72), то есть krists > krysc (например, в Kalupe₄₄₅, Reķēna 1962: 411). Можно предположить, что носители среднелатышского переняли именно эту форму у носителей высоколатышского и заменили отсутствующий в среднелатышском -y- ближайшим звуком, а именно -u-¹⁰. В пользу исходной корневой формы *krist- свидетельствует 10 Bügas Erklärung (1925: 44), nach der das Lettische dieses Wort aus dem weißrussischen **кръсть entlehnt haben soll, scheitert daran, daß diese Form im Weißrussischen nicht belegt ist, vgl. das neuweißrussische хрест, das allerdings wohl aus dem polnischen chrzest entlehnt ist (Temčīn, briefl.). Die von Büga angenommene Depa- 99 Ilja Seržant также тот факт, что производные этого слова, содержащие после корневого гласного палатальный гласный, — вследствие чего здесь не мог действовать второй верхнелатышский умлаут, — сохранили древнее -i- корня; ср. среднелатыш. kristīt «крестить» (др.-рус. крьстити Srezn₁ 1342)¹¹, верхнелатыш. krístęniski «по-крустениски» в Краславе (Alksnis 1932: 43). 1.8. Восточнославянское -o# > — латышское -e# Еще один случай посредничества восточнолатышского — окончание с основой на -e в слове pekle «глубокая пропасть, трясина, ад» (ME₃ 193), которое представляет собой заимствование из восточнославянского пекло. Здесь имело место следующее развитие: пекло > праверхнелатыш. *pekla (ср. лит. peklà) > pęklę (ср. верхнелатыш. mùotia < mâte, zam’a < zeme Seržant 2005: 74–5), среднелатыш. pekle. На то, что конечное -e в этом слове не может быть древним, указывает открытое -e- корня. Открытое -ę- в корне древнего латышского слова с основой на -e невозможно, поскольку древнее конечное -e преобразовало бы корневое -e- в результате умлаута в закрытое **-ę-, то есть **pękle (ср. описание умлаута у Endzelīns 1951: 94). То же, по-видимому, относится и к svece из др.-рус. свѣча. В целом смешение или слияние балтийских основ на ā и ē характерно для верхнелатышского диалекта. Вероятно, это объясняется тем, что в некоторых случаях происходит фонетическое слияние -e и -a. 2. СООТВЕТСТВИЕ ПРАСЛАВЯНСКИХ И ЛАТЫШСКИХ ИНТОНАЦИЙ В ЗАИМСТВОВАНИЯХ Endzelin (1913: 115–118; 1922: 206–207) stellt die These auf, daß (i) die altruss. Entlehnungen ins Lettische die urslavischen Töne widerspiegeln; daraus ergibt sich notwendigerweise die folgende These, daß (ii) das Urrus- Палатализация -pb- в пра- или древнебелорусском происходит только при редуцированных гласных в слабой позиции и дает не **-pb-, а -pbl-. (Durnovo 1969: 171); следовательно, крьстъ дал бы им. ед. крьсть и род. ед. *крысма. 11 Кроме того, здесь из семантики видно, что глагол kristīt «крестить» также является заимствованием, а не возник впервые на латышской почве, поскольку лексическая связь между «крестом» и «крещением» существует только в славянских языках. 100 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... …ский или древнерусский сохранял праславянские супрасегментные свойства. Однако я должен согласиться с Lehr-Spławiński (1918), который, несмотря на длину списка соответствий, приведённого Endzelin (1913: 116–118), указывает, что латышский тон зависит от места ударения в русском соответствии: если ударение падает на корневой слог, то в латышском он получает долгий тон, если же он безударный — падающий тон. Это правило, кроме того, действует и в других языках: так, все заимствования из средненижненемецкого произносятся с долгим тоном, поскольку здесь ударение всегда падает на первый слог. Вероятно, это связано с тем, что латыш воспринимает ударный слог другого языка как несколько сверхдолгий (если, разумеется, он долог в языке-источнике) и соответственно передаёт его в латышском, поскольку долгий тон — как следует из названия — обозначает сверхдолгий слог. Следующие примеры противоречат предположению, выдвинутому Endzelin (loc. cit.): puōsts против сербохорв. pūst, pūsta, ļeca против сербохорв. léca uōma против сербохорв. род. ед. ч. ūma Wie Endzelin (1922) in seiner Antwort an Lehr-Spławiński ausführt, gibt es im Lettischen auch russische Entlehnungen, die, obwohl im Russischen durchgehend betont, im Lettischen den Fallton aufweisen. Es handelt sich um die folgenden Beispiele: lett. vèsts versus aruss. вѣсть, lett. ļuoti versus aruss. лѹто, lett. blèdis ‚Betrüger‘ versus aruss. бладь (nach Srezn₁ 123,ds.‘). Diese Beispiele lassen sich sehr gut erklären, wenn man annimmt, daß sie nach dem Zusammenfall des Dehn- und Falltons im Fallton ins Hochlettische entlehnt wurden und deshalb das Mittellettische (das diesen Zusammenfall nicht durchgemacht hat) bereits falltonig erreichen. Es handelt sich also auch hier um dasselbe Prinzip der Vermittlung des Hochlettischen bei den ostslavischen Entlehnungen, das mittels der Annahme einer hochlettischen Zwischenstufe die phonetischen und (in diesem Fall) auch die tonalen Besonderheiten erklärt (vgl. die in § 1.1–1.9 besprochenen Fälle). 101 Ilja Seržant 3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ Следует подчеркнуть ещё один немаловажный результат этих рассуждений. Как показывают восточнославянские заимствования в § 1–2, именно носители праверхнелатышского языка усвоили заимствованные слова, а затем — и это особенно важно подчеркнуть — сами передали их носителям прасреднелатышского языка. Поскольку большинство восточнославянских заимствований относится к культурной лексике, следует предположить, что область праверхнелатышского языка была своего рода общественным центром тогдашних латышей. Этот вывод относится, в частности, и к восточнославянской миссии в Латвии. Чтобы объяснить языковое посредничество древних верхнелатышей (латгалов), следует предположить, что в древней среднелатышской языковой области миссионерскую деятельность вели уже они сами, а не восточные славяне. Наряду с многочисленными рассмотренными выше случаями усвоения произношения из праверхнелатышского языка, например krusts (§ 1.7), muoka (§ 1.2), pekle, svece (§ 1.8), которые ещё можно было бы приписать восточнославянским миссионерам, в среднелатышском встречаются и чисто супрасегментные следы праверхнелатышского, например преломлённый тон в суффиксальном слоге слова baznīca; этот тон вторичен и может быть объяснён ТОЛЬКО с помощью верхнелатышского (Seržants 2003: 102; о супрасегментном переходе см. 92–94). Следует также учитывать объяснение, представленное в § 2, возникновения падающего и долгого тонов в восточнославянских заимствованиях. Теперь можно считать доказанным, что именно древние восточные латыши (латгалы) вели миссионерскую деятельность среди западных латышей и передавали им ряд культурных понятий. Andere von Endzelin (1899) genannte Beispiele sind anders zu erklären. Das Wort lett. cieņa ist kaum eine Entlehnung aus dem altruss. цѣна, insbesondere wegen der *-i̯ā-Deklination im Gegensatz zur *ā-Deklination im Slav., wobei der lettische Vokalismus regelmäßig mit -ie- den zu erwartenden urbalt. Diphthong *-ei- / *-ai- wiedergibt. В целом, конечно, описанную здесь тенденцию нельзя априори переносить на другие заимствования как «звуковой закон». Следует иметь в виду, что отдельные заимствования могут переходить из одного языка в другой и окольными путями12. 12 Так, в рамках рассмотренных соответствий и процессов развития нельзя объяснить следующие заимствования: латыш. pūkas: слав. пухъ, латыш. pirāgs: слав. пирогъ. 102 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen... 4. ЗАИМСТВОВАНИЯ ИЗ ЛИТОВСКОГО Роль верхнелатышского диалекта как языка-посредника можно проиллюстрировать также на примере заимствования из литовского. Хотя это заимствование нельзя точно датировать и поэтому оно может быть поздним, и в этом случае среднелатышская звуковая форма становится объяснимой лишь при допущении посредничества верхнелатышского диалекта. В то время как слово ģidrs (диал. в Дундаге, Сауке, ME₁ 700, литературное dzidrs) можно объяснить как заимствование из литовского giẽdras, также прошедшее через северные жемайтские говоры (где аукштайтское литовское ie произносится как ẹi, иногда также как iį, см. Zinkevičius 1966: 84), или же как общий куршский элемент, то среднелатышское слово ģibt несомненно является заимствованием из литовского (здесь geibti) через верхнелатышский диалект. Слово было заимствовано в верхнелатышские говоры именно в этой форме, то есть *ģeibt (перед палатальным гласным звук g невозможен на всей территории латышского языка). Затем это слово прошло этапы перехода ī > ei с востока на запад (то есть ei > ī) и достигло среднелатышского в форме ģibt. СОКРАЩЕНИЯ DA Latviešu valodas dialektu atlants. Fonētika. In Vorbereitung. LU Latviešu valodas institūts. ME Mülenbachs, Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns. 2. negrozīts izdevums. Piecos sējumos. Čikāgas baltu filologu kopa. Čikāga, 1954. POS Псковский Областной Словарь с историческими данными. Ленинградский гос. университет. Издательство Ленинградского Университета. SREZN И. И. Срезневский, Материалы для словаря древне-русскаго языка по письменнымъ памятникамъ. Издание отделения русского языка и словесности императорской академии наукъ. Том I-III. St. Petersburg 1893. Типографія императорской академіи наукъ. Латышское слово литературного языка kūms, kūma «крёстный отец, крёстная мать» можно было бы истолковать как прямое заимствование из литовского в западнолатышские говоры. 103 Ilja Seržant LITERATURVERZEICHNIS Ābele, A. & M. Lepika 1928: Par Apukalna izloksnēm. Filologu Biedrības Raksti 8, 19–49. Alksnis, M. 1932: Krāslavas izloksne. Filologu Biedrības Raksti 12, 26–48. Būga, K. 1925: Die litauisch-weißrussischen Beziehungen und ihr Alter. Zeitschrift für Slavische Philologie 1, 26–55. Endzelin, J. [I. Эндзелинъ] 1899: Латышскія заимствованія изъ славянскихъ языковъ. Живая Старина. Журнал о русском фольклоре и традиционной культуре 3, 265–312. Endzelin, J. 1913: Weiteres zu den lettischen Intonationen. Indogermanische Forschungen 33, 104–118. Endzelin, J. 1922: Zur Intonation der lettischen Lehnwörter aus dem Russischen. Slavia 1, 206–207. Karinskij, N. 1909: Языкъ Пскова и его области в XV вѣкѣ. (Записки Историко-Филологическаго Факультета Императорскаго С.-Петербургскаго Университета. Часть XCIII.) Kiparsky, V. 1952: The earliest contacts of the Russians with the Finns and Balts. Oxford Slavonic Papers 3, 67–79. Kiparsky, V. 1963: Russische historische Grammatik. Bd. I. Die Entwicklung des Lautsystems. Heidelberg: Carl Winter. Koškin, I. 2006: Антонс Брейдакс – выдающийся латышский языковед. In: Antons Breidaks, Darbu izlase I. Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 33–37. Krys’ko, V. B. 1994: Заметки о древненовгородском диалекте. Вопросы Языкознания 1994 [5], 28–45. Laumane, B. 1977: Лексический материал диалектологического атласа латышского языка, отражающий латышско-русско-белорусско-польские контакты. In: Контакты латышского языка. Riga: Zinātne, 48–95. Lehr-Splawiński, T. 1918: Ślady dawnych różnic intonacyjnych w językach ruskich. (Z powodu prac Szachmatowa, Rozwadowskiego i Endzelina.) Rocznik Slawistyczny 8, 250–263. 104 Die Vermittlungsrolle des Hochlettischen … Lubben, A. 1980. Mittelniederdeutsches Handwörterbuch. Nach dem Tode des Verfassers vollendet von Christoph Walthner. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft. Nazarova, E. L. 2002: Псков и Ливония в 40–90 гг. XIII в. In: Civitas et Castrum ad Mare Balticum. Baltijas arheoloģijas un vēstures problēmas dzelzs laikmetā un viduslaikos. Rakstu krājums – veltījums LZA īstenajam loceklim Prof. Dr. habil. hist. Andrim Caunem 65 gadu dzīves jubilejā. Rīga: LU Latvijas vēstures institūts, 591–609. Paul, H. 1995: Prinzipien der Sprachgeschichte. 10., unveränderte Auflage. Studienausgabe. Tübingen: Niemeyer. Reķēna, A. 1962: Kalupes izlokšne. Fonētika. Morfoloģija. Leksika. Kandidāta disertācija. (Unveröffentlicht.) Rūķe-Draviņa, V. 1964: Die Expansion der russischen Buchweizenbenennungen nach Westen. Scando-Slavica 10, 107–131. Semenova, M. F. 1959: По поводу двух фонетических явлений русских и латышских говоров Латгале. In: Rakstu krājums. Veltījums Akadēmiķim Profesoram Dr. Jānim Endzelīnam viņa 85 dzīves un 65 darba gadu atcerei. Rīga: Latvijas PSR Zinātņu Akadēmijas Valodas un Literatūras Institūts, 595–606. Seržants, I. 2003: Intonationen in den suffixalen und Endsilben im Lettischen. Synchronie und Diachronie. Baltu filoloģija 12 (1), 83–123. Seržant, I. A. 2005: Относительная хронология основных фонетических изменений в истории верхнелатышского диалекта. Acta Linguistica Lithuanica 53, 39–89. Seržant, I. (im Druck): Относительная хронология процесса аффрикатизации в верхнелатышском. Zaliznjak, A. A. 1995: Древне-новгородский диалект. Москва: Российская Академия Наук. Институт Славяноведения и Балканистики. Zinkevičius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija. Lyginamoji tarmių fonetika ir morfologija. Vilnius: Mintis. 105 Ilja Seržant Zinkevičius, Z. [З. П. Зинкявичус] 1981: К вопросу о генезисе литовских диалектов. In: Проблема этногенеза и этнической истории балтов. Тезисы докладов. Март, 1981. Вильнюс: Академия Наук Литовской ССР, 93–95 Zinkevičius, Z. 1987: Lietuvių kalbos istorija, Bd. II. Iki pirmųjų raštų. Vilnius: Mokslas. Ilja A. Seržant Lietuvių kalbos Institutas P. Vileišio [email protected] 106