Apr. „riste“, lit. „rykštė“, lett. „rīkste“ und Verwandtschaft

Acta Linguistica Lithuanica LVII (2007), 1 – 15 Др.-прус. riste, лит. rykštė, латыш. rīkste и родственные формы1 BERND GLIWA Riga Др.-прус. riste «прут, хлыст», лит. rykštė, латыш. rīkste до сих пор связывали с лит. rišti «вязать, связывать, собирать в пучок». Недавно Смоцыньский связал их либо с лит. rėžti «резать, царапать», либо с rėkšti «собирать». Ранее для обозначения прутьев для связывания использовались скорее такие слова, как лит. vytis, ст.-латыш. wīhte, а не rykštė и т. п., что указывает на связь с лит. rėžti «резать, царапать» < ПИЕ *ureh₁ǵ- «ломать, отламывать». Рефлексом унаследованной нулевой ступени может быть лит. vìržis «вереск», формально отличающееся от латыш. vìrsis, рус. бе́ре̄ск «то же». Обновлённая нулевая ступень, лежащая в основе лит. rykštė, встречается также в rýžti «исчезать; появляться, распускаться и т. д.», rýkšti «распадаться, разрушаться». Изменение ž > š могло быть вызвано последующими согласными, например -sta- в форме настоящего времени *rýž-sta, либо вставкой k. К этому же ряду могло бы относиться лит. ruõšti, rṹošti «готовить, выполнять домашнюю работу», если оно продолжает ruõžti «чистить, подметать». Новая нулевая ступень лежит в основе новых рядов аблаута; ср. лит. rãžas «стерня, старая метла», raižýti «резать, царапать» и т. д. Лит. ryškùs, raiškùs «ясный, отчётливый», ryškėti «становиться отчётливым», raiškà «значение, выражение», rėikšti «значить» также могли образоваться на основе rýkšti «появляться, становиться видимым»; аналогично лит. rãštas, латыш. raksts «письмо, узор» — от «нацарапанного знака». В то время как в старой литературе древнепрус. riste – rute (E639) и латыш. rīkste, rīksts, rīksts, riste (ME₃₃₃ 538f., LEV₂ 122), лит. rýkštė «прут, розга, жердь», в Зиетеле также rýštė, rýštė (LKŽₓₗ 707), обычно возводятся к глаголу лит. rišti «связывать» — как к пруту, служившему для связывания (LEW 734; Mažiulis 1997: 29; LEV₂ 122), Смоцыньский предлагает сопоставить их с литовскими глаголами rėžti «резать, срезать; бить», parýšta, parýžta «исчезать, убывать» (2007: 507) или rėkšti «срывать, собирать», *rīkšti, связывая их с 1Исследование выполнено в рамках исследовательской стипендии, предоставленной Немецким научно-исследовательским обществом на проект «Этимологические исследования латышских названий растений». 1 Bernd Gliwa letzteren mit dem Ablaut wie trýkšti: trėkšti (2007: 512). Vom Autor wurde (2008) bei der Untersuchung des litauischen Gottesnamens Dviriks für den Anschluss an lit. rėžti plädiert. При этом лит. rėkšti «срывать, собирать» не имеет других возможностей для сопоставления (Smoczyński 2007: 507), поэтому представляется возможным считать его результатом внутрибалтийского развития из того же источника, что и лит. rėžti, а именно праиндоевр. *ureh₁ǵ- «ломать, рвать» (LIV: 698), хотя циркумфлекс в rėkšti противоречит этому предположению. В примечании (Gliwa 2006: 65) к праиндоевр. *ureh₁ǵ- были также отнесены лит. rakštis «(впившаяся в кожу) заноза» и rãkštas, rakštis, rãkštis «гроб; могила, надгробный памятник». Уже древнейшее балтийское свидетельство — а именно запись в Эльбингском словаре: др.-прус. riste = ср.-в.-нем./ср.-н.-нем. rute «прут, жердь, посох, розга» — не подтверждает значение riste как прута для связывания. То же наблюдается и в двух других языках. Латыш. rihste в Manuale Lettico-Germanicum переводится как Ruthe, Scepter, Fiddelbogen (Fennell 2002: 70); для раннего литовского следует упомянуть словарную статью rozga / virga, ferula. rikšte. (SD₁: 157). Прутья для плетения, то есть ветви, особенно ив, черёмухи, лещины и т. п., используемые для связывания, обычно называются по-литовски vytis, vytėlė, наряду с соответствиями в других языках. Такая словарная статья имеется и в Dictionarium trium linguarum: Wić/ restis. witis., и в witka/ dimin. witele. (SD₁: 192), а также в раннем латышском: у Фюпекера wihte встречается в контексте Schautrs. Ein Knüttel. ein Prügel oder Stock, damit man die Kluge oder wihte umbdrehet, а также No kasas wihtoleem darra Kluhgas, tee ir Šihksti. Von bach=weiden macht man Weeden, die sind Zähe (Fennell 2000: 304). Хотя Феннелл формулирует это весьма осторожно — «значение неясно», — он, безусловно, прав, указывая на Kluhga, Sem wizze, Curl. Eine band weide, wede. (2000: 278). В древнепрусском встречается соответствующее название ивы или одного из её видов witwan (E603). Итак, мы видим, что rykštė и т. п. обозначали прутья и розги, но только те, которые не использовались для связывания. Для таких связывающих прутьев — плетельных прутьев — употреблялось отдельное обозначение; так было в то время, когда прутья и плетельные прутья действительно широко использовались в быту. Поскольку свидетельства во всех трёх языках хорошо сопоставимы, нельзя просто предположить позднее изменение значения — оно вряд ли протекало бы одинаково во всех трёх языках. Таким образом, предполагаемая связь rišti и rykštė диахронически крайне неправдоподобна— 2 Apr riste, lit rykštė, lett. rikste und Verwandtschaft … вероятно, и синхронно ограничивается народно-этимологическими влияниями и смешениями. С другой стороны, нет формальных аргументов против связи с rišti и, следовательно, с праиндоевропейским *ureik- «вращать, обвивать» (LIV 699), тем более что и здесь имеются формы с k: riškėlė «шейный платок, галстук», raikštis «верёвка; соединение рукояти и молотила у цепа», reikštis «то же», латыш. rieksts «лесной орех» наряду с лит. riešutas «то же», rieškutis «раскрытая ладонь, горсть», образованным от riešas «запястье, ладонь» из *rie(k)š(C)- → rieškV-. Поэтому исключительно по фактическим соображениям я предлагаю связать прут с лит. rėžti «царапать, (от)резать; бить» < и праиндоевр. *ureh₁ǵ- «ломаться, рваться (неперех.)» (LIV 698), причем прут, латыш. rikste и прус. riste могут быть лишь балтийским производным образованием, которое нельзя объяснить исходя из индоевропейского инвентаря форм. Таким образом, значение прута — не ветвь для связывания, а хворостина для подгона скота и наказания или же палка для процарапывания, рисования. Вставка k перед группами согласных — широко распространенное явление в балтийских языках (Stang 1966: 3), изредка встречающееся также перед одиночным согласным, а именно перед s: лит. áuksas «золото»: прус. ausis «то же», лит. úoksas «дупло»: úostas «порт (< устье реки)» (Smoczyński 2006: 141). После этой вставленной k лит. ž переходит в š (латыш. z в s), например лит. красивый: изящный, брезжить «рассветать (утром)» из праиндоевр. *bhreH₁ǵ- «сиять, блестеть» (LIV 92), разливаться «затоплять; набухать» (LKŽ XVII 203), то же, причем последнее слово может также относиться к праиндоевр. *teuh₂- «становиться сильным» (LIV 639) либо испытывать влияние производных, восходящих к этому корню (Gliwa, в печати). Однако ассимиляция может происходить и в обратном направлении: k → g, либо вместо k сразу вставляется g: лит. ящерица наряду с ящерица, ящерица «ящерица» и стружка наряду с стружка, стружка «стружка», либо же с g/k в составе корня: расти: высокий. Прусск. riste «прут» не противоречит рассмотренному происхождению от праиндоевропейского *ureh₁ǵ-, поскольку прусск. s соответствует как лит. s, так и ž, например прусск. soalis (— средневерхненем. krewtecht): лит. žolė «трава, зелень». Однако прямое производное от этого индоевропейского корня невозможно: речь может идти лишь о более позднем образовании, которое в данном случае можно назвать балтийским и которое исходило бы из других рефлексов корня. Поэтому сначала рассмотрим те образования, которые можно непосредственно вывести из индоевропейского. Прежде всего это лит. rėžti «царапать, бить» (-é- < *-eh₁-) без точных соответствий в латышском 3 Bernd Gliwa и старопрусском, но в греческом ἔρρηξα «я сломал», а также rúožas «полоса; слой; участок земли; старая метла, рукоять»; rúoštas «участок земли» (лит. -uo- < балт. -ō- < праиндоевропейское *-oh₁-) (Smoczyński 2006: 118, 140; 2007: 512). И здесь нет латышского соответствия; впрочем, оно совпало бы с roza [ruôza] «холм, горный хребет», связанным с латыш. rozīt «растягивать, вытягивать; сгибать» и лит. rąžinti «тащить, вытягивать», так что их можно было бы различить разве что по оттенкам значения, считая омонимами. В этой связи интересна диал. roze «полоса лиственных деревьев в хвойном лесу» (LEVII 131). Как нулевая ступень *urh̥ḱ- могут быть приведены лит. uržti «царапать, грызть, скользить» с *r > ur и, возможно, urkštis «узкий тамбур у хлева», если оно происходит, например, от значения «полоса»; либо лит. viržis «вереск, Calluna vulgaris» с более частым *r > ir. Возможным формальным латышским соответствием могло бы быть urkša «палка, которой картофель выкапывают из борозды» (MEIV 306), если только оно не возникло обходным путём: urkšt «хрюкать, рычать» → urkšnāt «рыться мордой, хрюкая» (MEIV 306) → *«палка, которой роются, как кабан». Лит. viržis уже здесь не совпадает с латышскими данными, где преобладают формы с s2: virsis, virsi, vērsnis, viršņi и др., хотя редко встречаются и формы с z: virzāji, virži, virzenes. Зафиксированные примеры происходят из Рои, Гарсене и Салацы, поэтому их нельзя все объяснить литовским влиянием (EO 440; MEIV 619). Более подходящая форма virzis, virgzdu zāle, напротив, употребляется для невысоких и ботанически не состоящих в близком родстве растений Stellaria spp., в частности S. media, и Anagallis arvensis. Я не вижу оснований для смешения или общего названия этих двух растений (групп растений) в связи с каким-либо специфическим применением. Разве что можно предположить крупные, густые, покрывающие землю заросли в подходящих для каждого вида местах? Но это слишком общее объяснение. Поэтому различное происхождение вероятно3 и, возможно, также… 2 Несовпадение двух балтийских названий просто оставляют без внимания, подчёркивая, что латышские формы с z встречаются гораздо реже (LEW 1264), либо пытаются разрешить это затруднение посредством этимологии корней, вводя расширения корней, для которых нет достаточных оснований (LEVII 539). Brückner (1957: 634) предполагает для лит. viržis «ž вместо s». 3 Для мокрицы, латыш. virzis, следует предположить связь с лит. viržė «верёвка, канат», virželė «нитка» и т. п. — по спутанным, мягким, стелющимся по земле нитевидным стеблям. Сходным образом Мюленбах: «Очень ветвистое растение, при густом росте образующее массу, которую трудно распутать; поэтому, вероятно, [...] относится к корню varza». (MEIV 619). 4 Apr. riste, lit. rykštė, lett. rīkste und Verwandtschaft Разветвление в латышском языке на virsis и virzis возникло во избежание смешения, например, на основе региональных форм. Принадлежность названия растения к rēzti ещё следует обосновать семантически, а именно тем, что растение используют для изготовления грубых метёл4, а подметание ими вполне можно назвать скоблением; ср. šluotaražis, šluotražis или sudilo šluota – liko ražas (LKŽXV 37 и сл.). С другой стороны, царапучий вереск обыкновенный также становится причиной царапин и ссадин, что часто упоминается, в частности, в латышском песенном фольклоре, например: virziens manas kājas bada (MEIV 620) или viršņi manas kurpes plēsa (MEIV 612). Обычно лит. vīrzis и латыш. virsis сопоставляют с другими приблизительными соответствиями в индоевропейских языках. К ним прежде всего относятся славянские названия вереска обыкновенного: польск. wrzos, рус. береск, чеш. vřes и др., которые иногда обозначают и другие вересковые растения, такие как Erica tetralix, Empetrum nigrum, Juniperus spp. (Boryś 2005: 712). Далее, древнеирл. froech, валлийск. grug из праиндоевр. *uroiko- и греч. ἐρείκη (GEWI 551), что предполагает праиндоевр. *uereik-. Наряду с этим для балтийских языков реконструируют *uerǵ-, а для славянских — *uerk- (Boryś 2005: 712)5. Несколько иначе это объясняет Smoczyński (2007: 761), возводя балтийские и славянские формы к нулевой или e-ступени праиндоевр. *uŕk-/*uerk-, сопоставляемой с греч. ἐρείκη. При этом литовское -rš- якобы под влиянием ассимиляции либо глаголов veržti «крепко связывать», viržėti «то же (итератив)» перешло в -rž-. Однако следует отметить, что -rš- сохранилось в viršus «верх», и это слово также могло аналогически способствовать сохранению сочетания. Кроме того, острый акцент остаётся необъяснённым. Тем не менее чередование аблаута, наблюдаемое в вариантах *uŕk-/*uerk-, находит параллель в лит. pušis «сосна» 4 Конкретных данных об этом из Литвы и Латвии нет, однако подобное использование засвидетельствовано, например, и в современной Болгарии (Nedelcheva et al. 2007), а научное родовое название Calluna выводят из греч. καλλύνει «чистить, подметать» (Genaust 1996: 118). Немецкое название Besenheide — «вереск для метёл» — говорит само за себя. 5 Для лит. правильнее было бы реконструировать *ur(H)ǵ-, для латыш. — *ur(H)k-. При реконструкции *uerk- для славянских форм возникает вопрос, почему не получается рус. †берех; ср. лит. viršus: рус. верх. Васмер пытается обойти это затруднение (REW, 296), сопоставляя формы с лит. virkščia «стебель, ботва различных растений, в особенности бобовых и картофеля» и предполагая суффикс -sk-, который лежит в основе и славянских форм, поскольку в русском изредка встречается береск. Тем самым подразумевается реконструкция *uer-sk-. Сопоставление с virkščia нельзя сохранить, поскольку это слово относится, с вставным k, к уже упомянутым vīržė, virželė, латыш. virzis и т. д. — речь опять идёт о мягких стеблях, обычно стелющихся и вьющихся. 5 Bernd Gliwa в сопоставлении с древнепрус. peuse «сосна» и греч. πεύκη, хотя древнепрус. peuse, возможно, восходит к нулевой ступени (Smoczyński 2007: 493). Вероятнее всего, здесь были обобщены разные формы склонения; возможно, акцентная модель этого склонения также объясняет литовский острый акцент? Бенселер (BGD 305) отмечает, что греч. ἐρείκη — это не «наш» вереск обыкновенный Calluna vulgaris, а некое неуточнённое кустарниковое растение, которое Genaust (1996: 233) отождествляет с Erica arborea. Разумеется, нельзя исключать иные или более широкие значения, однако упоминание у Плиния мёда из вереска, с особым акцентом на его происхождении (GEW₁ 551), не препятствует отождествлению с Calluna vulgaris, как и с Erica arborea. Вереск обыкновенный растёт в Греции и в некоторых районах Турции (Zander 2000: 246), поэтому и его распространение не является препятствием. Если отказаться от идеи точного формального совпадения в названиях растений, которое и без того почти никогда не встречается (тем более когда речь идёт о растении, не произрастающем в большинстве предполагаемых прародин индоевропейцев), и вместо этого отдать предпочтение семасиологическим соответствиям, то прежде всего бросается в глаза сходство греч. ἐρείκη «вереск» с ἐρείκω «ломать, крушить, рвать, трескаться». Независимо от того, отождествляется ли это растение с Erica arborea или Calluna vulgaris, можно предположить, что оба вида и в прежние времена использовались для изготовления грубых метёл (Nedelcheva et al. 2007). Для славянских форм я пока не могу предложить убедительного объяснения. В любом случае происхождение лит. vìržis из *urh́ǵ- имеет то преимущество, что ожидаемым образом объясняет ударение, в отличие от vìržis «верёвка в конской упряжи», происходящего из *urǵh- (ср. LIV 688). При этом латышские и славянские формы также отличаются от литовской ударением: латыш. vìrsis, сербохорв. vrês, рус. ве́рек (Rudzīte 1993: 103). В связи с rēkšti «собирать, срывать» возникает интересный вопрос: не является ли вставка -k- причиной метатонии? Такие случаи следовало бы привести, если рассматривать принадлежность rēkšti к rēžti. Большинство свидетельств говорит против метатонии по этой причине: brēkšti «светать» < праиндоевр. *bʰreh́ǵ-, úokṣas < *tiosas (Smoczyński 2006: 141), plúokštas наряду с plúoštas «волокно (пучок), лохматый клочок». Отдельные контрпримеры — bróžti «от- 6 Apr. riste, lit. rykšte, lett. rikste und Verwandtschaft «волочить, шаркать ногами» и brõkšti «сдирать, шаркать», причем можно предположить влияние омофоничного brõkšti «сбивать масло», подверженного ономатопоэтическому влиянию,: braškėti «скрипеть, трещать». Кроме того, именно у rẽžti встречается также редкий вариант rẽžti, так что нельзя полностью исключить образование непосредственно от rẽžti / rẽžti. С другой стороны, у rẽkšti имеются отличающиеся формы настоящего времени, а именно rẽškia и rẽškia (LKŽₓᵢ 415). Это указывает на то, что в инфинитиве, по аналогии с rẽškė, обобщена балтийская ступень удлинения, не связанная с влиянием ларингала. Необходимым условием является новая, возникшая уже в балтийский период либо в отдельном языке е-ступень, образованная, например, на основе rýkšti «распадаться, расходиться, раскрываться, распускаться на волокна». Таким образом, вероятно, что вставка k произошла не на древних ступенях -ē- и -úo-, а позднее, преимущественно на новой нулевой ступени. На это указывает также сопоставление прус. riste: латыш. rīkste, rīksts, rīksts, riste: лит. rýkšte. Причиной возникновения этой новой i-ступени, вероятно, первоначально было ощущение отсутствия нулевой ступени после того, как унаследованные формы с virž- и urž- перестали восприниматься как родственные. Возможны три сценария. Первый: чистая аналогия — поскольку на е- и о-ступенях имеются долгие гласные с акутом, он переносится и на нулевую ступень. Результат совпадает с тем, что ожидалось бы от *(u)rehₕ́-: *(u)rohₕ́-: *(u)rihₕ́-, поэтому нельзя исключить и этот процесс с ранней неонулевой ступенью. Второй: первоначально существовала нулевая ступень с кратким i *rīž6, от которой y образовалось как ступень удлинения, например, в формах прошедшего времени. Тогда, однако, следовало бы ожидать сначала ȳ, а для ý предположить метатонию, сопровождаемую изменением части речи, поскольку при переносе основы претерита в инфинитив ударение сохраняется (см. примеры у Kazlauskas 1968: 351). Третий сценарий аналогичен предыдущему, но ступень удлинения ȳ возникла в результате стяжения -in- с n-инфиксом в настоящем времени, как, например, в rýja, gýja, šlýja наряду с инфинитивами rýti, gýti, šlýti (ý из iH перед согласным) и претеритными формами rìjo, gìjo, šlìjo (ì с ларингальным зиянием из iH перед гласным) (Smoczyński 2003: 19, 40; Hyllested, Gliwa, в печати). Здесь также потребовалось бы 6 Возможно, латыш. riksna «полоса» наряду с riksna «то же» (ME₃ 525, 538). Более очевидно, хотя хронология неясна, краткое i представлено в образованиях от структурно того же корня и.-е. *bʰrehₕ́-, а именно brìžes «борона», brìžinti «черточить, тереть, пилить», brìžterti «рисовать, писать», наряду с brýžis «известь, полоса», brẽžti «начертить», bruõžas «линия, полоса; черта, свойство». 7 Bernd Gliwa для объяснения акута в rýkšte, rýšte потребовалась бы метатония. Метатония rude могла бы быть возможной, если бы акут встречался только в существительных. Однако он присутствует и в rýkšti «распадаться, расходиться, раскрываться, распускаться на волокна», а также в rýžti «убавляться, исчезать; распускаться почками, утолщаться; назначать приданое». Варианты с š вместо ž, по-видимому, объясняются суффиксом sta- (Smoczyński 2007: 507), причем настоящее время rýžta наряду с rýža указывает на инфикс -sta- — в данном случае, однако, с обобщением ž из инфинитива и претерита на всю лексему. Чисто глагольное образование rýžti «убавляться, бледнеть (о небесном теле); исчезать, прятаться» от réžti «отрезать, разрушать», как и производное rýkšti «распадаться, расходиться, раскрываться, распускаться на волокна», следует модели láužti «ломать (переходный глагол)»: lūžti «ломаться (непереходный глагол)», а также plýšti «рваться, расщепляться, распускаться на волокна (непереходный глагол)»: plėšti «рвать, выщипывать (переходный глагол)». И здесь формы настоящего времени непереходных глаголов имеют суффикс -sta-: lūžta и plýšta; дополнительный n-инфикс не обнаруживается. От резать «делать зарубки, отмечать (делать что-либо заметным)» по той же модели возникли пускать почки, утолщаться (становиться заметным) и становиться заметным; обнаруживаться, появляться. Напротив, по-видимому, семантического сдвига не произошло в паре (at)определить приданое; снабдить: отмерить (землю, долю) «отмерить участок земли, отделить; определить приданое»; ср. также в семасиологическом отношении выделить долю, нагрузить «определить приданое» (буквально: «отделить»). К той же ступени чередования относятся лит. ryžė, ryžmė, ryžtas «полоса». На этой основе, с одной стороны, возникла новая ступень o- rãžas «сухой стебель, стерня; старая метла», а также другие производные, образованные по обычной модели чередования e: a: i/y, например šerkšnas, šarmas, širmas (Gliwa 2005). Следует добавить также заноза «(впившаяся в кожу) щепка» и rãkštas, rakštis, rãkštis «гроб; могила, надгробный памятник»⁸, первоначально, возможно, обозначавшие выдолбленный, полый гроб из цельного дерева? С другой стороны, возникла новая ступень o-, соответствующая ряду чередования i: лит. вырезать, надрезать — формально итератив к делать зарубки, надрезать, структурно совершенно тождественный рисовать по отношению к brýžis. 7 Древняя нулевая ступень *pḷHk- должна была бы дать лит. *pilš- или *pùlš-, однако такие формы не засвидетельствованы. 8 В остальном обычно сопоставляется с лит. rakti «тыкать» 8 Apr. riste, lit. rykštė, lett. rīkste und Verwandtschaft «линия, полоса», brėžti «начертить», brūožas «линия, полоса; черта, свойство» (и.-е. *bʰreh₁gʰ-) или plėšyti «рваться, расщепляться, распускаться на волокна (непереходный глагол)» как итератив к plýšti «разрываться, расщепляться, распускаться на волокна (непереходный глагол)», plėšti «рвать, выщипывать (переходный глагол)», а также plėštas «клин», (at)plaiša «щепка, луб», plaišinti «расщеплять, разрывать» и др.; или braidýti «бродить вброд» от bristi «то же», brastà «брод» (и.-е. *bʰredʰ-). Выше ответственность за появление форм с -š- или -kš- вместо -ž-, -gž- возлагалась, с одной стороны, на вставку k, а с другой — на употребление суффикса -sta-. Однако ž может переходить в š и перед согласными9. Например, težė, težis, težlà, težlis, tešlė, tešlis «подберёзовик» от tėžti «становиться скользким; размокать; набухать», tižti «то же», tažėti «капать, семенить», težėti «капать, просачиваться», tāžinti «обрызгивать каплями», težlynė «трясина, жижа» и tẽšlas «тесто», а также с вставкой k tekšoti «стоять (о водоёме, луже)», tãškas «брызга, точка» (Gliwa 2006: 64ff.). Или lūžnà, lūšnà «хижина, лачуга» от lūžti «ломаться, распадаться (непереходный глагол)», laušiuoti «ломать, крошить, избивать»: láužti «ломать (переходный глагол)»; gùštà: gùžtà «гнездо», gùštáuti: gùžtáuti «искать место для гнезда»; gošti: gõžti «процветать, разрастаться (о растениях), разрастаться чрезмерно». Поскольку это так, возникает вопрос, можно ли присоединить к рассматриваемому гнезду также лит. подготовить, привести в порядок «закончить, подготовить», латыш. заняться делом «закончить, подготовить; быть деятельным, действовать», — тем более что за пределами латышского и литовского языков имеются лишь ненадёжные возможности для сопоставления. Циркумфлекс не является препятствием, однако, как и в случае с вырезать, скоблить «насекать, скрести; выметать», он может указывать на отыменное образование. Вначале оба балтийских языка обнаруживают лишь одну ступень аблаута — если не учитывать сопоставление с лит. мятеж, смута «суматоха, мятеж, путч» (LEW 750). Дальнейшее сопоставление с польск. движение и т. д. (LEW 750, LEWII 129) предполагает индоевропейский корень *reus- с действием правила ruki в славянском и балтийском языках10. Этот корень тогда можно отождествить с *reus- «рыться», однако в таком случае в качестве балтийской формы выступает лит. копаться, рыться «скрести, рыться» (LIV 511; Boryś 2005: 528). Мятеж, смута как «суматоха» вполне подходит сюда и семантически, пусть и в переносном смысле, 9 Точные условия этого явления и возможные региональные тенденции стали бы предметом более подробных исследований. 10 После au в лит. aušra по сравнению с auksas. 9 BERND GLIWA но как быть с другими балтийскими формами? Тем более что тогда пришлось бы обосновать балт. *rō(u)š-11, то есть переход (восточно)балт. *rauš- в ruoš-. Семантически вырисовываются две возможности. С одной стороны, исходя из ruõžti «подметать», в результате обобщения — ruõšti «выполнять работу по дому и хозяйству» или ruõšti «подметать → готовить к приёму гостей, праздникам → готовить вообще». С другой стороны, обращает на себя внимание семантическое соответствие ryžtis: ryžtingas, pasirýžęs12 наряду с ruošis: pasiruošęs. Возможности семантического развития rýžti уже обсуждались выше. В данном случае наиболее подходящим представляется rėžti «наносить зарубку, отмечать (делать что-либо явным)» → rýžti «становиться явным». Изначально речь, таким образом, шла не о качественной подготовке к чему-либо, а о том, чтобы намерение или позиция становились явными, как это видно, например, в предложении žąsinas ryžtai atsigręžė į berniuką «гусак решительно повернулся к мальчику» или в сочетании ryžtas balsas «чёткий голос» (LKŽXI 774). Однако поскольку значения такого рода в основном ограничиваются возвратными формами, по крайней мере для ruošti следует исходить из первого из названных семантических развитий — если сближение с ruõžti обоснованно. Ещё одно крупное балтийское гнездо слов, которое можно истолковать как развитие от *ureh̑ǵ-, составляют слова вокруг лит. rãštas, латыш. raksts «письмо, письменность». Как сообщает Карулис (LEVII 103), эту этимологию уже предлагал Каралюнас, однако в списке литературы его работа не значится. Карулис рассматривает raksts как образование от глагола rakstīt «писать», который был образован как итератив от rakt, лит. ràkti «копать, царапать, ковырять», по модели lēkt: lēkāt: lakstīt (LEVII 102). В таком случае пришлось бы разделить литовские и латышские слова, поскольку следовало бы ожидать не rašyti, а †rakstyti — именно по той 11 Die ausführliche Untersuchung von Karaliūnas (1987: 174–215) zur Problematik der Apophonie uo: au verzichtet zwar auf Laryngale und ist daher in mancher Hinsicht erneuerungsbedürftig. Allerdings brächte dies kaum neue Erkenntnisse bezüglich der erst (ost)baltischen Apophonie uo: au. 12 При типичной метатонии при переходе от прилагательного к существительному: rýžtas «смелый, энергичный» (прилагательное) → rýžtas «смелость, воля к самоутверждению, ответственность», без необходимости чередования основы (Hyllested, Gliwa, в печати) 10 Apr. riste, lit. rykštė, lett. rikste und Verwandtschaft по этой модели в литовском: lėkti: lakštyti. Чтобы избежать этой трудности, Френкель ссылается на влияние piešti (LEW 702). Как признаёт и сам Френкель (LEW 702), пара лит. raštas, латыш. raksts на самом деле позволяет предположить вставное k, весьма распространённое, особенно в латышском, ср. лит. pìrstas: латыш. pirksts «палец руки, палец ноги». «Но разумно ли [...] связывать латышские слова со значением „писать“ и „письмо“ с лит. rãkti „ковырять острым предметом, выкапывать“, латыш. rakt „копать“ и т. д.» (LEW 702). Почему это считается разумным, не сказано, однако, по-видимому, потому, что для корня *raš- не удаётся найти подходящих сравнений. Смочиньский (2007: 500f.) подводит итог: «Bez dobrej etymologii». Как обсуждалось выше, в подходящих условиях š может возникать из ž. Семантически нет и большого расхождения с предложением связать raštas с rãkti «ковырять…». Основа rėžti «царапать» подходит не хуже, а скорее лучше. Стандартный семасиологический пример — лат. scribere «писать» ← «царапать, скрести»; другие примеры см. у Карулиса (LEVII 102f.). Переход в аблаутном ряду к формам с a наряду с более древними ē, uo также несомненно засвидетельствован формой rãžas «сухой стебель…». Однако исходной точкой я считаю существительные raštas, rašmuo «нацарапанное, знак», вероятно, отглагольные или образованные от причастия *rašti, *ražti, ср. rėžis «нацарапанный знак, зарубка; линия…», тогда как лит. rašyti, латыш. rakstīt «писать» являются отыменными, ср. baslỹs: bãšlyti, burnà: bùrnyti, ginčas: ginčyti и др. (Skardžius 1943: 535). Наконец, в гнезде слов вокруг rãkti нет никаких иных следов развития значения «знак, символ, письменность», в отличие от rėžti. Если, как это было сделано выше, связать rykšti «становиться явным; обнаруживаться, появляться» с rėžti, то придётся также отнести сюда и всё гнездо слов с ryškùs, rá iškus, raiškùs «ясный, заметный, броский», ryškėti «становиться явным», raiškà «выражение», rėikšti «означать», тем более что соответствий этим словам нет даже в латышском. Возвращаясь к исходному предмету исследования — rykšte: от этого слова образовано лит. rykštėnė «золотарник (Solidago sp.)». Вопрос лишь в том, народное это название или книжное. Соответствия таковы: лит. tvira, auksarykštė (LBŽ), латыш. zeltgalvītes, zeltslotiņa, zeltrīste, zelta rīkstes и др. (EO 457), нем. Goldrute и многие другие. Поскольку единственный местный вид Solidago 11 Bernd Gliwa virgaurea13 и к тому же использовалось также современное эпитетное название Virga aurea в качестве ботанического (родового) наименования (Genaust 1996: 685), лат. virga «прут, розга», aureus «золотой», во многих случаях трудно определить, является ли это калькой, например auksarykštė, или же просто названием с аналогичной мотивацией (ср. Marzell 2000: IV 390f.). Ведь в конце концов слово прут употребляется в названиях растений, например Šv. Jurgio rykštė, Juozapa rykštė, Arono rykštė, Erodo rykštė «гладиолус (виды)» (Genelytė 2004: 53f.; LKŽXI 611), которые, очевидно, не являются терминологическими образованиями. Однако tvira, tvyra можно с уверенностью считать названием растения14, родовым названием и соответствием Solidago: solidus «твёрдый». То же относится к прутный в бинарных ботанических названиях: это просто перевод лат. virgata. Наконец, следует также отметить, что отнесение прута к резать, рубить, а не к вязать, наконец позволяет разумно истолковать имя бога Diviriks. Немногочисленные свидетельства происходят из русских хроник XIII века и, как сходится большинство исследователей, несмотря на отсутствие неопровержимых доказательств, обозначают бога-громовержца Перкунаса. Тогда для объяснения языческого имени бога как *Dievo rykštė «бич Божий» уже не требуется католическая теология: бога-громовержца можно понимать так, как подсказывает непосредственное значение имени: *Dievarykštis «бьющий бог», который сверкает молниями, гремит и поражает. Ведь, в отличие от гнезда с вязать, слово резать, рубить употребляется также прямо при описании грозы: Griausmas kaip rėžė, ir užmušė kumelę «Гроза ударила и убила кобылу» (LKŽXI 514; Gliwa 2008). Довольно распространённое и заметное растение высотой до 1 м, которое, по-видимому, получило народные названия также благодаря применению в качестве ранозаживляющего и лекарственного растения. К сожалению, в старых словарях таких записей найти не удалось.13 14 Первичные источники, а именно ботаники, не приводили сведений об ударении. Указания на ударение в LKŽXVII 305, основанные на словаре литовского литературного языка Нидерманна, возможно, и правдоподобны, однако создают обманчивое впечатление точности. 12 Apr. riste, lit. rykštė, lett. rikste und Verwandtschaft ЛИТЕРАТУРА BGD = [G. E.] BENSELER, Benselers Griechisch-Deutsches Wörterbuch, bearbeitet von A. KAEGI. 17. Auflage – unveränderter Nachdruck der 15. Auflage, 1931. Leipzig: Verlag Enzyklopädie, 1990. BORYŚ, W. 2005: Słownik etymologiczny języka polskiego. Kraków: Wydawnictwo Literackie. BRÜCKNER, A. 1957: Słownik etymologiczny języka polskiego. Warszawa: Wiedza Powszechna. EO = I. ĒDELMANE, A. OZOLA, Latviešu valodas augu nosaukumi. Rīga: Augsburgas institūts, 2003. FENNELL, T. G. 2000: Fürecker’s Dictionary: A Concordance II N–Ž. Rīga: Latvijas akadēmiskā bibliotēka. FENNELL, T. G. 2002: A Concordance to the Manuale Lettico-Germanicum II P–Ž. Rīga: Latvijas akadēmiskā bibliotēka. GENAUST, H. 1996: Etymologisches Wörterbuch der botanischen Pflanzennamen. Basel–Boston–Berlin: Birkhäuser. GENELYTĖ, A. 2004: Liaudiškų fitonimų motyvacija (šiaurės panevėžiškių ir kitų lietuvių kalbos tarmių lyginamasis aspektas). Daktaro disertacija. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. GEW = H. FRISK, Griechisches etymologisches Wörterbuch I. Heidelberg: Winter, 1960. GLIWA, B. 2005: Baltische Bestattungsrituale im Spiegel ihrer Bezeichnungen: litauisch šermenys und šarvojimas, altpreussisch sirmen. Acta Linguistica Lithuanica 53, 9–21. GLIWA, B. 2006: Studien zu litauischen Pflanzennamen im indogermanischen Kontext. Rozprawa doktorska. Kraków: Uniwersytet Jagielloński. GLIWA, B. 2008: Der litauische Gottesname Diviriks. In memoriam V. Toporov. Beiträge zur Namenforschung 43 (1), 25–35. GLIWA, B., im Druck: Apr. tubo – filcz. Res Balticae. 13 Bernd Gliwa Hyllested, A., B. Gliwa, в печати: Метатония в литовских бессуффиксных производных. В: Th. Olander, ред., Stressing the past. Копенгаген. Karaliūnas, S. 1987: Baltų kalbų struktūrų bendrybės ir jų kilmė. Vilnius: Mokslas. Kazlauskas, J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika. Vilnius: Mintis. LBŽ = J. Dagys, red., Lietuviškas botanikos žodynas. Kaunas: L. Vailionis, 1938. LEV = K. Karulis, Latviešu etimoloģijas vārdnīca I–II. Rīga: Avots, 1992. LEW = E. Fraenkel, Литовский этимологический словарь II. Гейдельберг—Гёттинген: Winter, Vandenhoeck & Ruprecht, 1965. LIV = H. Rix et al., Лексикон индоевропейских глаголов. Корни и их первичные основы. 2-е изд. Висбаден: Reichert, 2001. LKŽ = Словарь литовского языка I–XX. Вильнюс: Mintis, Институт науки и издательства энциклопедий, Институт литовского языка, 1956–2002. Marzell, H. 2000: Wörterbuch der deutschen Pflanzennamen I–V. Köln: Parkland. Mažiulis, V. 1997: Prūsų kalbos etimologijos žodynas IV. R–Z. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. ME = K. Muhlenbachs, Латышско-немецкий словарь I–IV. Под редакцией и продолжено J. Endzelīns. Рига, 1923–1932. Nedelcheva, A.M., Y. Dogan, P.M. Guarrara, 2007: Plants traditionally used to make brooms in several European countries. Journal of Ethnobiology and Ethnomedicine 3: 20 (http://www.ethnobiomed.com/content/3/1/20). REW = M. Vasmer, Этимологический словарь русского языка I. Перевод с немецкого и дополнения О. Н. Трубачева. Москва: Прогресс, 1964. Rudzīte, M. 1993: Latviešu valodas vēsturiskā fonētika. Rīga: Zvaigzne. SD₁ = Szyrwid, C. 1621. Dictionarium trium linguarum. Vilnius: Acad. Jesu. Faksimile in: K. Pakalka, Hrsg., Senasis Konstantino Sirvydo žodynas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijos leidybos institutas, 1997. Skardžius, P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. 14 Apr. riste, lit. rykšte, lett. rikste und Verwandtschaft Smoczyński, W. 2003: Hiat laryngalny w językach bałto-słowiańskich. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. Smoczyński, W. 2006: Laringalų teorija ir lietuvių kalba. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. [Bibliotheca Salensis, 2.] Smoczyński, W. 2007: Słownik etymologiczny języka litewskiego. Wilno: Uniwersytet Wileński. Stang, C. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo, Bergen, Tromsø: Universitetsforlaget. Zander, R. 2000: Handwörterbuch der deutschen Pflanzennamen. 16. Auflage in Bearbeitung von W. Erhard, E. Gotz, N. Bödecker, S. Seybold. Stuttgart: Ulmer. Bernd Gliwa Latvijas universitāte Baltu valodu katedra Visvalža iela 4a, LV 1050 Rīga [email protected] 15