Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen: die litauische Partikel „nevà“

Acta Linguistica Lithuanica LIX (2008), 57 – 80 К выражению эвиденциальности в балтийских языках: литовская частица nevà Марианне Гедре Даниэль Пети Высшая нормальная школа, Париж Под эвиденциальностью здесь понимается языковое маркирование дистанции говорящего по отношению к содержанию своего высказывания. В литовском языке эвиденциальность может выражаться синтетически посредством так называемого относительного наклонения, состоящего в употреблении причастий вместо финитных форм глагола, или аналитически посредством наречий либо частиц. В данной статье рассматривается происхождение одной из этих частиц, лит. nevà «якобы». Она не засвидетельствована ранее XIX века и, по-видимому, состоит из отрицательной частицы nè и презентативной частицы và. Однако здесь возникают типологические трудности: эвиденциальность никогда не выражается одной лишь отрицательной частицей; кроме того, известно, что презентативные частицы (как лат. ecce, рус. вот, франц. voici, voilà) не допускают отрицания. Это позволяет предположить, что nè в nevà не могло иметь своего основного отрицательного значения. Поэтому можно предположить, что оно употреблялось в сравнительной функции («как, подобно»), от которой в балтийских языках сохранилось множество следов и которая могла восходить к индоевропейскому языку (ср. др.-инд. ná «не» и «как, подобно»). I. ВВЕДЕНИЕ1 В последнее время в лингвотипологической литературе понятию эвиденциальности придается большое значение2. Под эвиденциальностью 1 Доклад, прочитанный на XIV конференции Общества индоевропеистов (Зальцбург, 22 сентября 2008 г.). Благодарю Бьёрна Вимера, Жоржа-Жана Пино и Акселя Хольтвея за обсуждение и замечания. 2 Während die englischsprachigen Sprachwissenschaftler (z.B. Aikhenvald und Dixon 2003, Aikhenvald 2004) jetzt weitgehend die Bezeichnung evidential, bzw. evidentiality verwenden, hat sich in der französischen Linguistik zumindest seit Lazard (1956: 149, Fußnote 2) und neuerdings Guentcheva (1996, 2007) die Bezeichnung médiatif, bzw. médiativité durchgesetzt – explizit mit dem Streben, der Spezifizität des Worts 57 Daniel Petit Под этим понимают все языковые средства, выражающие отношение говорящего к содержанию высказывания. Эвиденциальные признаки показывают, как говорящий получил сведения о событии: наблюдал ли он его непосредственно или нет, а также гарантирует ли он истинность сказанного. По Гентчевой, эвиденциальность в узком смысле слова в принципе можно определить как неприсвоение информационного содержания3. Эвиденциальные стратегии выражения могут различаться в разных языках. В некоторых языках эвиденциальность может представлять собой весьма сложную категорию. Например, в языке тукано (Бразилия, Колумбия) регулярно образуются до пяти типов предложений в зависимости от источника информации и отношения говорящего к истинности высказывания4: (1a) Díiga apé-wi «Он играл в футбол [я видел, как он играл]» (1b) Díiga apé-ti «Он играл в футбол [я слышал, как он играл, но не видел его]» (1c) Díiga apé-yi «Он играл в футбол [я видел признаки того, что он играл в футбол, например его следы на поле]» (1d) Díiga apé-yigi «Он играл в футбол [я получил эту информацию от кого-то]» (1f) Díiga apé-hỹi «Он играл в футбол [это весьма вероятное предположение]» Чаще эвиденциальность выражается в рамках бинарного противопоставления, при котором различаются внешняя информация, от которой говорящий дистанцируется, évidence во французском языке, в отличие от английского (ср. Guentcheva, 1996: 13, Lazard, 2000: 209-210). Предлагались и другие обозначения, например médiaphorique у Hagège (1995: 15). Также иногда встречаются такие обозначения, как testimonial, indirektiv, distanziv, imperzeptiv, quotativ и т. д. Johanson (2000: 61) использует обозначение indirective. 3 Guentcheva (1996: 13): „non-prise en charge du contenu informationnel“. Vgl. auch Joseph (2003: 97): „ Evidentiality can be defined as the indication of the source of a speaker’s information, of the modality by which that information was gained, and/or of the speaker’s stance (i.e., attitude) towards the truth of the information.“ 4 Klassisches Beispiel nach Barnes (1984: 255–271), s. auch Guentcheva (1996: 13). Ein anderes Beispiel ist Fasu, eine Papuasprache, mit 6 verschiedenen Möglichkeiten (vgl. Joseph, 2003: 98). 58 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen …дистанцируется, и от внутренней информации, которую говорящий принимает за достоверную. Известен, например, косвенный наклонительный модус прибалтийско-финских языков (финского, эстонского, ливского), согласно которому причастные формы в предикативном употреблении выражают эвиденциальное значение, то есть дистанцированность говорящего, например, эст. Ma lugevat «Якобы я читаю; говорят, что я читаю; будто бы я читаю» (с причастным окончанием -vat5). В последнее время число теоретико-лингвистических и типологических исследований эвиденциальности и ее маркирования значительно возросло6. Однако обращает на себя внимание, что исследования, ориентированные на индоевропейское языкознание, за некоторыми исключениями7 до сих пор почти не уделяли внимания вопросу эвиденциальности — возможно, уже потому, что реконструируемый праиндоевропейский считался языком, в котором эвиденциальность не играла никакой роли, а эвиденциальные образования возникли лишь на более поздних этапах развития отдельных индоевропейских языков. Как известно, эвиденциальность как морфосемантическая категория представлена лишь в некоторых современных языках, в частности в албанском, болгарском, новоперсидском, новоармянском и литовском. Вероятно, следует предположить, что категория эвиденциальности была чужда праиндоевропейскому языку. Утверждение, что праиндоевропейскому инъюнктиву следует приписать исходное эвиденциальное значение, как недавно предположил Joseph (2003), на мой взгляд, пока имеет слишком мало оснований. Однако это не означает, что вопрос эвиденциальности совершенно неинтересен для индоевропеистов. Ведь одна из главных задач современного индоевропейского языкознания — исследовать, каким образом унаследованные языковые структуры привели к состоянию исторических отдельных языков. Вопрос о том, как может возникать эвиденциальность, — тема, почти не исследованная в индоевропейском языкознании. С типологической точки зрения следует учитывать два основных средства выражения эвиденциальности. Либо эвиденциальность син- 5 Ср. Hasselblatt (²2001: 135). 6 Z.B. Chafe und Nichols, Hrsg. (1986), Guentcheva, Hrsg. (1996, 2007), Johanson und Utas, Hrsg. (2000), Aikhenvald und Dixon, Hrsg. (2003), Aikhenvald (2004). 7 Vgl. Gren-Eklund (2000), Joseph (2003). Vgl. auch eine allgemeine Darstellung bei Ramat (1996). 59 Daniel Petit тетическая по своей природе и маркируется в самой глагольной форме, чаще всего посредством исходных форм перфекта, как, например, в болгарском (например, Иван спял «Иван якобы спит»8) или новоармянском (например, Gac‘er em «Я якобы ушел»9; в албанском, как известно, имеется особый наклонительный модус, так называемый адмиратив, который, помимо прочего, может иметь эвиденциальное значение (например, Punúakam «Я якобы работал»10). Либо эвиденциальность выражается аналитически посредством добавления обстоятельственных определений. Так происходит во многих современных языках, например в немецком (angeblich, vorgeblich), французском (apparemment, prétendument), английском (like), русском (будто), польском (rzekomo), бретонском (hervez), новоармянском (eyer) и т. д. Более сложные средства выражения редки; один пример встречается в ирландском: is cosúil «якобы» (< «есть видимость»). Как известно, категория эвиденциальности играет большую роль в балтийских языках, особенно в литовском. В литовском дистанцированность говорящего от содержания высказывания может выражаться двумя способами: синтетически — посредством так называемого относительного модуса (modus relativus) или аналитически — посредством наречных форм. Как известно, модус relativus предполагает употребление причастных форм в качестве сказуемых с эвиденциальным значением. Простой пример: (2a) Изъявительное наклонение, если говорящий считает истинность высказывания достоверной: Danutė dirba mokykloje «Дануте работает в школе». (2b) Причастие, если говорящий не считает истинность высказывания достоверной — либо потому, что она кажется ему сомнительной, либо потому, что он получил эту информацию не лично, а из внешнего источника. Danutė dirbanti mokykloje «Дануте якобы работает в школе». 8 Beispiel bei Guentcheva (1996: 54). 9 Beispiel bei Donabédian (1996: 90). 10 Beispiel bei Duchet und Pernaska (1996: 31–46). 60 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Литература о релятивном наклонении в литовском языке весьма обширна и разрозненна. Здесь я сошлюсь лишь на важную монографию Акселя Хольвоэта, Mood and Modality in Baltic (2007), одна из глав которой посвящена релятивному наклонению (с. 81–127)11. Часто предполагают, что релятивное наклонение возникло в результате контактов с прибалтийско-финскими языками. Однако с точки зрения языковой типологии следует отметить, что эвиденциальность часто происходит от исходных перфектных образований, что вполне могло бы относиться и к причастным формам балтийских языков, поскольку они играют важную роль в формировании перифрастических перфектов. Таким образом, вполне возможно и внутреннее объяснение. Помимо релятивного наклонения, в литовском языке существует целый ряд наречий и частиц, способных нести эвиденциальное значение. До сих пор их лишь в общих чертах собрали и исследовали в монографии Романа Рошко (1993), а также в важной статье Бьёрна Вимера (2007). Однако вопрос об их происхождении обычно не ставился. Предмет настоящего исследования — происхождение одной такой эвиденциальной частицы, а именно лит. nevà «якобы». 2. ЧАСТИЦА nevà: ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О происхождении литовской частицы nevà «якобы» до сих пор написано очень мало. Она лишь кратко рассматривается у Френкеля (LEW₁ 498); она полностью отсутствует в недавно вышедшем этимологическом словаре литовского языка Войцеха Смоциньского (2007). Даже филологические данные остаются малоизученными. Насколько мне известно, эта частица не засвидетельствована в древнелитовской письменности. Первые свидетельства относятся к XVIII веку. В рукописном словаре Якуба Бродовского (1713–1744) слово nevà «якобы» появляется впервые. В начале XIX века оно иллюстрируется следующим примером в словаре Кристиана Готлиба Мильке (1800: 564): (3) Кристиан Готлиб Мильке, Littauisch-deutsches und Deutsch-littauisches Wörter-Buch (1800): Neva būk nekaltas esas «словно он невиновен [якобы невиновен]» 11 Aus der älteren Literatur s. noch Ambrazas (1977). S. auch Wiemer (2006). 61 DANIEL PETIT В XIX веке слово постепенно появляется в литературе и, что интересно, сначала только в неформальной речи или в литературных жанрах, не отличающихся особой формальностью. Характерен, например, употребление nevà в сборниках сказок, в основе которых часто лежат разговорные диалектные варианты. Так, в Lietuviškos Pasakos Йонаса Басановичюса (1898: I, 178)12 находим: (4) Йонас Басановичюс, Lietuviškos Pasakos (1898): O tas vaikinas ir neva nusidavė girtu, atsigulęs ant lovos, kelinę tą užsimaukė ir neva miegti. «И парень притворился пьяным, лёг в постель, натянул на себя штаны и притворился спящим». В XX веке слово чаще встречается в литературных произведениях, особенно в романах и повестях, стремящихся передать разговорную речь, например у таких писателей, как Миколайтис-Путинас, Сруога или Тумас-Вайжгантас. Так, у Юозаса Тумаса-Вайжгантаса (1869–1933)13: (5) Юозас Тумас-Вайжгантас (1869–1933): Saviški, tušti Aleksio įrodymai labiau įtikindavo Jokūbą, negu labai išmintingi ir neva mokslingi privedžiojimai. «Свои, пустые доказательства Алексиса убеждали Якуба больше, чем весьма разумные и якобы научные умозаключения». Другой литературный жанр, в котором употребление nevà, по-видимому, предпочтительно, — это частная литература, например личные письма или мемуары, для которых характерен простой стиль, близкий к разговорной речи. Частица nevà встречается, например, в автобиографии восточнопрусского литовца Вилиуса Гайгалайтиса (1870–1945)14: (6) Вилиус Гайгалайтис (1870–1945): 12 Подобное употребление встречается в литовских сказках и рассказах Кристофа Юркшата (1898: 124). См. LKŽVIII 749. 13 Цитируется по LKŽVIII 749. 14 С. Каукиене (1997: 323). 62 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Buvome į blogą garsą įklampyti, neva neištikimi esanti? «Неужели мы приобрели дурную славу, будто были неверны?» Характерно, что до 1930-х годов XX века пуристы не рекомендовали частицу nevà или даже отвергали её как варваризм. В 1911 году знаменитый литовский грамматист Йонас Яблонскис написал в письме, что слово nevà в значении «как» (= lýg) некорректно15. В литовско-русском словаре Б. Серейскиса (1933: 511) частица nevà передана русскими словами будто, как-будто, будто-бы в значении «якобы» и проиллюстрирована примером: (7) Б. Серейскис, Lietuviškai-rusiškas žodynas (1933): Jie sako, neva aš sutrukdžiau visą dalyką. «Они говорят, будто я якобы сорвал всё дело». Однако Серейскис особо подчёркивает, что употребление nevà с относительным наклонением в значении «что… якобы…» менее корректно, чем стандартная конструкция kàd (+ относительное наклонение). Несколько лет спустя (в 1935 году) грамматист Юозас Балчиконис в рецензии упрекнул писателя Винцаса Миколайтиса-Путинаса за употребление nevà в одном из предложений его романа Altorių šešėly16. По мнению Балчикониса, nevà — это славизм; он неоднократно повторял то же мнение (см. RR₁ 148 и 331). Лишь в более поздних словарях это слово фиксируется как нейтральное. В большом словаре Нидерманна, Сенна, Салиса и Брендера (1951: II 180) приводится множество примеров, например: (8) Нидерманн, Сенн, Салис и Брендер (WISⅡ 180): žinios neva apie einančias derybas «известия о якобы ведущихся переговорах» (9) Нидерманн, Сенн, Салис и Брендер (WISⅡ 180): vaistai, kurie neva palengvina kentėjimą «лекарства, якобы облегчающие страдания» В нормативном словаре литовского языка (Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, DŽ ²2000: 423) значение nevà поясняется словами tarsi, lýg «так сказать, как» 15 Vgl. Piročkinas (1986: 164). S. auch Jablonskio laiškai, hrsg. von A. Piročkinas, Vilnius (1985: 28, 29). 16 Предложение Миколайтиса-Путинаса звучит так: jausdamasis neva kaltas «чувствуя себя будто виноватым» (Altorių šešėly, I 233, 6). 63 DANIEL PETIT и иллюстрируется двумя примерами, из которых здесь я приведу только один: (10) Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, DŽ ⁴2000 (ср. LKŽVIII 749): Atrodo, neva serga. «Кажется, будто он болен». In der heutigen litauischen Sprache ist der Gebrauch von nevà üblich. Roszko (1993: 53) und Wiemer (2007) führen mehrere Beispiele insbesondere aus der Presse an. Als charakteristisches Beispiel kann man folgendes vorbringen: (11) Roszko (1993: 54): Другие астронавты, высадившиеся на Луне, смеются над рассказами, в которых они будто бы встречались с пришельцами из других миров. «Другие астронавты, высадившиеся на Луне, насмехаются над историями, в которых они якобы должны были встретиться с обитателями других миров».17 В конце концов, неудивительно, что частица nevà довольно хорошо засвидетельствована в литовских диалектах, поскольку диалектные записи, сделанные преимущественно начиная с 1950-х годов XX века, представляют собой достоверное воспроизведение разговорной речи. В так называемых «капских» или «занадыкских» диалектах, относящихся к западной зоне верхнелитовского наречия (вблизи реки Novà), частица nèva (nèva) употребляется часто. Поскольку в этом диалекте модус реляттива почти полностью утрачен, nèva (nèva) обычно сочетается с формами индикатива. Значение часто является эвиденциальным, что видно из следующего примера: (12) Занавыкский диалект Гришкабудиса (ZŠŽII, 270): Мол, это действительно просит корова пастуха, девушка смотрит. «Якобы солдаты просят попить, но на самом деле разглядывают девушек». Примечателен контраст между nèva «якобы» и iš tikro «на самом деле» 17 Ср. польский перевод Roszko: Inni astronauci, którzy wylądowali na Księżycu, śmieją się z opowieści, w których niby się spotkali z przybyszami z innych światów. 64 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Однако примечательно, что næva (nėva) в том же диалекте иногда имеет более общее значение («так сказать, как») без эвиденциального оттенка, например: (13) Занавыкский диалект Гришкабудиса (ZŠŽII 270): Jiz dė:ši[m] mǟ:tu: nėva gā:vo:. «Он добрался примерно [< так сказать, как] десять лет». В том же диалекте иногда встречается и вариант nėvago·s (nėvagos)18, например: (14) Занавыкский диалект Гришкабудиса (ZŠŽII 270): Nėvago·z bān̄do· stūba· pasistatīt. «Якобы он пытается построить дом». Другие примеры (см. LKŽVIII 749) демонстрируют явное преобладание диалектных источников. Таким образом, есть основания предполагать, что частица nevà «якобы» — это народное слово, которое лишь поздно вошло в письменный язык, особенно в сочинения, ориентированные на языковую норму, или пуристические тексты. Это также может объяснить тот факт, что, насколько мне известно, слово никогда не засвидетельствовано в древнелитовской литературе: эта литература, почти исключительно религиозная по своему характеру, относится к высокому стилю. Примечательно, что представители определённой пуристической традиции отвергали nevà как неправильное слово или даже как славизм. Эту особенность частицы nevà должен учитывать каждый, кто занимается вопросом её происхождения. 3. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧАСТИЦЫ nevà Прежде чем попытаться ответить на вопрос о происхождении частицы nevà, я хотел бы обратить внимание на одну особенность её употребления. Nevà может выполнять в предложении две функции: выступать в роли наречия (15a = нем. якобы, польск. rzekomo) или союза (15b = нем. что...якобы, польск. jakoby). Вот два примера из монографии Roszko (1993: 53): 18 Другие примеры см. в Senkus (KD 130) и LKŽVIII 749, 65 DANIEL PETTIT (15a) Roszko (1993: 53): Pateikiama ano meto statistika, kuri neva turi parodyti, kaip en tuziastingai balsavo Lietuva. «Приводится статистика того времени, которая якобы должна показать, с каким энтузиазмом голосовала Литва». 19 (15b) Roszko (1993: 53): Ėmė sklisti gandai, neva nedirbs M. M. Mažvydo nacionalinė biblioteka. «Начали распространяться слухи, что Национальная библиотека имени М. М. Мажвидаса якобы не будет работать». 20 Эту двойственность, на мой взгляд, можно объяснить переанализом первоначально паратактических конструкций. Пример 10 (atrodo, neva serga «кажется, будто он болен») действительно допускает оба толкования: либо nevà является наречием в бессоюзной конструкции («кажется, он якобы болен»), либо союзом придаточного предложения («кажется, что он болен»). Именно в таких контекстах могло возникнуть употребление nevà в качестве союза. Первоначально nevà, вероятно, было только наречием. Что касается происхождения nevà, то прежде всего необходимо учесть несколько фактов. Начнём с ударения. В современном литовском языке ударение обычно падает на последний слог (nevà), но известен и диалектный вариант с ударением на первом слоге (nèva). Это колебание весьма примечательно. Подобная акцентная вариативность в грамматическом неизменяемом слове труднообъяснима. Кроме того, вариант nèva противоречит характерному для литовского языка звуковому закону, согласно которому гласный e (а также a) в интервокальной позиции в открытом слоге удлиняется и получает циркумфлексное ударение: следовало бы ожидать *nèva (как, например, в лит. kèvalas «яичная скорлупа», klèvas «клён», drẽvę вин. п. «полость в стволе дерева» и т. д.), а не nèva с грависом. Как известно, в литовском языке гравис обозначает ударные краткие гласные. Очевидно, ожидаемого удлинения здесь не произошло. Ещё одна проблема заключается в том, что последовательность *-ev- перед заднеязычными- 19 Roszko: Приводится статистика того периода, которая якобы должна показать, насколько энтузиастично должна была голосовать Литва. 20 Roszko: Начали распространяться слухи, будто Национальная библиотека имени М. Мажвидаса не будет работать. 66 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen гласный в литовском языке регулярно переходит в *-av-; *-ev- сохраняется только перед гласным переднего ряда. Поэтому, например, имеется sāvas «свой, собственный» (< праиндоевр. *seu̯-o-, греч. ἐός) в противоположность devyni «девять» (< *dev-in- со вторичным удлинением до *dev-yn- по аналогии с aštuoni «восемь» < праиндоевр. *h₁neṷ-n̥, лат. nouem). Сохранение последовательности *-ev- перед задним гласным *-a в nevà требует объяснения21. Все эти проблемы можно разрешить, если предположить, что nevà составлено из двух первоначально независимых слов *nè + *và. Только это предположение объясняет, почему гласный è внутри слова не удлинился: первоначально он находился не внутри слова, а в конце самостоятельного слова (*nè), и в этой позиции рассматриваемое удлинение не происходило. Это предположение также объясняет, почему последовательность *ev не перешла в *av: слияние *nè и *và в одно слово должно быть позднее звукового изменения *ev > *av перед задним гласным. Наконец, колебание ударения (nevà / nèva) вполне объяснимо, если предположить, что здесь изначально представлены два самостоятельных слова: оно отражает ударение либо первого, либо второго компонента. Следовательно, Nevà, вероятно, следует считать поздним слиянием двух самостоятельных слов *nè + *và. В свете этих фактов естественно предположить, что первый компонент nevà продолжает праиндоевропейское отрицание *nè. Примечательно, что некоторые описанные выше особенности слова nevà имеют параллели в отрицании: в отрицании также не происходит удлинения гласного e (например, nèkalba «он не говорит»); звуковое изменение *-ev- > *-av- также не свойственно отрицанию (например, neválgo «он не ест»); наконец, ударение также подвижно (например, nèkalba / neválgo). То, что отрицание в этой структуре первоначально было самостоятельным, нисколько не удивительно; регулярное слияние в одно слово (например, лит. nesāko «он не говорит») является вторичным22. Теперь возникает вопрос, какую роль отрицание могло сыграть в возникновении эвиденциальной частицы. Здесь начинаются типологические трудности. В литовском языке есть другие частицы, имеющие эвиденциальное значение 21 Вариант navà встречается очень редко. 22 В праистории балтийских языков отрицание ещё было самостоятельным словом. Об этом свидетельствуют следы тмезиса в древнепрусском (д.-прус. neggi «ещё, и не» < *ne-gi + глагол, III 31₄, 33₃, 45₉, 109₄), а также в литовском (например, nesidúoda «он не даётся» < *ne-si-dúoda). 67 DANIEL PETIT ть23. С семантической точки зрения эти частицы можно разделить на несколько подгрупп. Они могут быть глагольными формами, в частности относиться к семантическому полю речи, например sāko (< «говорят», от sakyti «говорить»), tarši (< «ты скажешь», от tārti «говорить»), tārtum или tarýtum (< «ты сказал бы», также от tārti «говорить»). Они также могут основываться на глаголе существования būti «быть» — в относительном наклонении (esą, причастие действительного залога, наст. вр.) или в повелительном наклонении (būk, с вариантом būktai, возможно, по образцу рус. будто). Эвиденциальность может выражаться и частицами сравнения, например lýg «как» (с вариантом lýg-tai). Помимо nevà, наиболее распространённой частицей является esą. Различие между этими двумя частицами, по-видимому, состоит в том, что nevà выражает большую дистанцию говорящего по отношению к сообщаемому, чем esą. Этот вопрос требует более тщательного изучения. Те же категории обнаруживаются и в других индоевропейских языках, где эвиденциальность выступает как маркированная категория. Эвиденциальные частицы часто восходят к глагольным формам со значением «говорить, сказать», например нем. angeblich (< angeben), фр. prétendument (< prétendre), польск. rzeko-mo (< rzec «говорить»), хетт. -ua(r)- (< *-uorh₁-, ср. греч. εἴρω «говорить»)24. Столь же часто эвиденциальные частицы возникают из первоначальных частиц сравнения, например англ. like (< «как»), рус. якобы (< jako «как» + условная форма by). Иногда эвиденциальные частицы происходят от глаголов существования (ср. рус. будто < повел. накл., ед. ч., 2-е л. *bǫdi + -to) или от глаголов со значением казаться, представляться (ср. фр. apparemment, ирл. is cosúil «кажется»). В бретонском hervez «якобы» первоначально является предлогом «согласно, по словам», указывающим на косвенный источник информации25. Сопоставление с неиндоевропейскими языками подтверждает те же тенденции в образовании эвиденциальных частиц. Однако примечательно, что ни одна эвиденциальная частица не образована отрицательным способом. И это, вероятно, не случайно. Эвиденциальность выражает различные степени дистанции, которая может разделять говорящего и сообщаемое. Она не обязательно подразумевает или, по крайней мере, не в первую 23 Zu den evidentialen Partikeln des Litauischen s. grundsätzlich Wiemer (2007). 24 Zum Hethitischen s. Kloekhorst (2008: 958). 25 Ср. Hemon (1975: 94): «согласно». 68 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen В некотором смысле это предполагает отрицание реальности. С типологической точки зрения установлено, что нигде эвиденциальность не рассматривается как отрицание непосредственного опыта. Вторая типологическая трудность связана с интерпретацией второго элемента -và. Если предположить, что это изначально было самостоятельное слово, напрашивается предположение, что оно тождественно дейктической частице và «вон! здесь! вот! смотри!». Эта частица, довольно часто употребляемая в разговорной речи, отличается своим просторечным характером. В старолитовской литературе она полностью отсутствует; первые свидетельства ее употребления относятся к концу XIX века (см. Büga, RRI 328, RRII 47). По своей функции она напоминает формы, относимые в других языках к категории так называемых презентативных частиц, например рус. вот, лат. ecce, франц. voici, voilà и т. д. Функция таких форм состоит в том, чтобы подчеркнуто дейктически представить реальность, непосредственно находящуюся перед глазами. В большинстве случаев và можно перевести французскими презентативами voici или voilà. Примеры: (16a) Jan Otrębski, GJLIII 371: Và, ką aš radau. «Вот что я нашёл!» (франц. «Voici ce que j’ai trouvé!») (16b) Аукштайтский диалект Пивашюная (см. LKŽXVII 763): Dabar và laiko y[ra]. «Теперь и впрямь есть время» (франц. «Voilà, il y a du temps.») (16c) Аукштайтский диалект Пивашюная (см. LKŽXVII 763): Aš và pinigų turiu. «Вот, у меня есть деньги!» (франц. «Voilà, j’ai de l’argent.») Вариант vã (с удлинением гласного) засвидетельствован реже, например: (17) Аукштайтский диалект Мяжишкяя (см. LKŽXVII 763): Vã keturi arkliai – pasigauk kątrą nori. «Вот четыре лошади — бери любую, какую хочешь» (франц. «Voici quatre chevaux – prends celui que tu veux!») Если предположить, что между và и nevà существует этимологическая связь, следует отметить, что обе формы отличаются одним и тем же просторечным характером. Обе поздно засвидетельствованы, сначала только в разговорных текстах или диалектных записях, обе принадлежат 69 Daniel Pettit очевидно, к разговорной речи. Я предполагаю, что за это отвечает частица và и что nevà обязана ей именно этим характером. То, что nevà некоторые литовские грамматисты считали славизмом, вероятно, связано с ошибочным представлением, будто và заимствовано из русского в значении «вот, смотри!». Однако это предположение необоснованно. Буга (RRII 46, RRIII 826) справедливо считает và исконно литовским словом (savas žodis). Заимствование из русского дало бы не và, а vàt. Эта форма vàt действительно встречается в некоторых литовских диалектах26, но ее нельзя отождествлять с частицей và. В лучшем случае можно предположить, что và и vàt из-за полной синонимии и фонетического сходства стали вторично восприниматься как свободные варианты одной и той же частицы. Об их изначальном тождестве говорить не приходится. Примечательно, что наряду с và / vàt нет соответствующей пары nevà / *nevàt27. Наряду с và существуют варианты с другими дейктическими или эмфатическими частицами, например vàge (LKŽXVII 814), vàgi (LKŽXVII 815) и т. д. По модели niekadà / niekadõs «никогда, ни разу» к và была образована форма с удлиненной ступенью võs (см. LKŽXIX 957)28. Аналогичным образом наряду с *neva-gà (с частицей -gà) образовался вариант nèvagos, засвидетельствованный, в частности, в диалектах Шакяй, Гейстарай, Жалиойи (близ Вилкавишкиса). Возможно, к этой группе относятся и другие варианты, например vaĩ (LKŽXVII 831), vaigi (LKŽXVII 847), vajè (LKŽXVII 980), vajãĩ (LKŽXVII 979), хотя остается неясным, действительно ли здесь представлена та же частица, поскольку значение несколько отличается. Vaĩ и vajè скорее выражают возглас удивления. Наконец, следует указать и на вариант vè (LKŽXVIII 460), имеющий в точности то же значение, что и và («вот, смотри!»), и чаще всего засвидетельствованный в жемайтских диалектах; вариант vègi (LKŽXVIII 502) встречается крайне редко. Как следует реконструировать исходный конечный гласный (*và или *vè), едва ли можно решить ввиду неустойчивости чередования гласных в морфологии частиц. 26 См. примеры в LKŽXVIII 391. 27 Форма nèvat действительно изредка засвидетельствована в литовских диалектах, но только как заимствование из польского nawet «даже». Ср. ZŠŽII 270. 28 Эта форма встречается очень редко (вероятно, из-за омонимии с широко распространенной частицей võs «едва, вряд ли»). 70 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Происхождение частицы và неясно. Вероятно, первоначально это был дейктический корень. В других индоевропейских языках имеются дейктические или анафорические частицы, относящиеся к корню *uo-, например рус. его «вот, смотри!», сербохорв. ево «вот, вот смотри!» (из *e-uo). Можно, например, предположить, что và продолжает нейтральную форму этого корня в адвербиальном употреблении, например праиндоевропейское *uo(d) «таким образом, так» (или с локативным значением «здесь»). Следует упомянуть и различные местоименные формы, восходящие к *e/o-uo-: слав. *ovo- (церк.-слав. овъ... овъ ὁ μέν, ὁ δέ, рус. овый, сербохорв. òvāj, словен. όv, чеш. ov, польск. ów «этот»; ср. также старопольск. owo «вот»), индо-иран. *ava- (авест. auua-, древнеперс. ava- «этот», др.-инд. avóṣ род. п. двойств. ч. «тех двоих»29. Возможно также родство с усилительной частицей древнеиндийского языка vává «как раз, несомненно, именно» (с редупликацией и двойным ударением). Следует считать неясным, относится ли сюда также др.-инд. váí «истинно, воистину» (ср. авест. uōi «воистину» Y 36, 3) или можно ли непосредственно сопоставить его с лит. véi «вот, смотри!», пока не выяснена структура частицы30. Между прочим, следует отметить, что в древнеиндийском языке частица váí может отрицаться; ср. ná váí «истинно не, вовсе не, никак не» RV + (см. также авест. na-ua «совсем не»). Итак, напрашивается предположение, что nevà состоит из двух частей {отрицание nè + презентатив và}. Однако здесь возникает вторая типологическая трудность. Известно, что с типологической точки зрения презентативные частицы в большинстве языков не допускают отрицания. Например, во французском языке нельзя отрицать voici, voilà: наряду с voici/voilà des fleurs форма *voici/voilà pas des fleurs невозможна31. В латинском языке наряду с 29 Траутман (BSW 20), Васмер (III 116-117), Хоффманн и Форссман (1996: 167), Кент (1953: 85). Рус. сом сюда не относится, поскольку его следует трактовать как *v-oto (с протезой *v-) и сравнивать с польск. oto «то же самое». 30 В литовском языке véi может быть по аналогии с néi «не, как будто» (< *nei с неясным акутом). 31 Следует отметить, что во французской разговорной речи возможно отрицание voilà, но только в форме риторического вопроса: voilà-t-il pas, ср. Voilà-t-il pas Monsieur qui ricane déjà? (Мольер, «Тартюф», I 1), ср. также Voilà-t-il pas de quoi pousser des cris sinistres! (Виктор Гюго, «Рюи Блаз», III 5). Другие примеры см. у Гревисса (¹²1986: 642, § 387). Однако презентативная частица voilà сама по себе не допускает отрицания. 71 Daniel Petit Презентатив ecce «вот, смотри!» не имеет отрицательного соответствия *non ecce. То же касается русского презентатива вот, которому не соответствует *невот, а также лит. štai, которое также употребляется изолированно (нет формы *neštai). Роберт Форест (2000: 21–31) показал, что невозможность отрицания презентативных частиц — почти универсальное явление в языках мира. Например, в языке фульбе (Африка) предложение вроде padao i «вот поле!» (фр. «voilà un/le champ») не допускает отрицания. Построение отрицательной структуры *ne-và на основе презентатива và было бы типологически несообразным для литовского языка. Эта ситуация наглядно демонстрирует проблемы, с которыми сталкивается современная индоевропеистика. Что делать, если этимологическая реконструкция противоречит языковой типологии? Сегодня уже нельзя просто мириться с типологически невозможными явлениями и вести себя так, будто их не существует. Типологические противоречия следует считать столь же убедительными, как и данные исторической фонетики и морфологии. В нашем конкретном случае это означает следующее: если реконструкция nevà как {отрицание nè + презентатив và} оказывается типологически невозможной, значит, она каким-то образом сформулирована неверно и ее необходимо заменить другой реконструкцией. Проблема, на мой взгляд, заключается в отрицании nè. По двум указанным выше причинам отрицание здесь неожиданно. Во-первых, эвиденциальность нигде не выражается посредством отрицания реальности. Во-вторых, презентативная частица, такая как và, обычно не допускает отрицания. Следовательно, можно предположить, что nè выполняет иную функцию, а не функцию отрицания. 4. ОТРИЦАНИЕ И СРАВНЕНИЕ В ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКЕ Известно, что отрицательная частица *nè в балтийских языках может также выполнять сравнительную функцию. Этот вопрос уже стал предметом нескольких исследований. Здесь я особо отмечу важную статью Жоржа-Жана Пино о отрицании и сравнении в ведийском языке (1985), в которой приводится также много балтийского материала (см. особенно с. 131–132)32. В современном литовском языке эта сравнительная 32 S. auch Pinault (1989: 53–74). Viel Material auch bei Būga (RR, 470–471). 72 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen функция почти исключительно ограничивается сравнительными конструкциями, в которых дополнение вводят расширенные формы отрицания nẽ или negù (реже nekâip). Примеры из старолитовского (18a) и современного литовского языка (18b): (18a) J. Bretkūnas, Postilė (1591: 37, 17–18)33 Tassai daug geresnis ira nei wissu praraku Seno Sokano. «Этот гораздо лучше, чем все пророки Ветхого Завета» (18b) Верхнелитовский диалект Науяместиса (LKŽVIII 621) Geriau duoti, negu prašyti. «Лучше давать, чем просить». В литовском литературном языке в этой функции используются только nẽ или negù (а также nekâip), однако в старых текстах и диалектах после форм сравнительной степени иногда встречается и простое nè, например: (19) Jakob Brodowski, Lexikon Germanico-Lithvanicum et Lithvanico-Germanicum (1713–1744)34 Keturios akys daugiaus mato ne viena. «Четыре глаза видят лучше, чем один». Помимо сравнительных конструкций, в которых отрицание nè выполняет функцию сравнительной частицы (ср. параллельную конструкцию: сравнительная степень + kaîp «как»), более свободное употребление nè в качестве сравнительной частицы («как») можно обнаружить лишь в старых текстах35. Например, в первом литовском словаре (Sirvydas DTL III 84) встречается: (20) Konstantynas Sirvydas, Dictionarium trium linguarum (³1643), статья jakoby: Ne zerketas žiba. «Он блестит, как зеркало». В XVIII веке такое же употребление встречается у Я. Бродовского (1713–1744): 33 Beispiel und Analyse bei Leskien (1903: 111). 34 См. LKŽVIII 596. 35 См. LKŽVIII 597. 73 Daniel Petit (21) Якоб Бродовский, Lexikon Germanico-Lithvanicum et Lithvanico-Germanicum (1713–1744): Auga vaikai ne giroj medžiai. «Дети растут, как деревья в лесу». Расширенные формы отрицания также могут выполнять эту функцию, например: (22) Высоколитовский диалект Сувалкского Науместиса (Būga RRIII 826): piktas nēi velnias «злой, как дьявол» Эта амбивалентность отрицания nè («не / как») представляет собой архаичную черту литовского языка. Параллель обнаруживается в ведийском языке, где частица ná, как известно, может выступать либо в качестве отрицания36, либо в качестве сравнительной частицы37. В «Ригведе» сравнительное употребление ná засвидетельствовано даже чаще, чем отрицательное; в этом значении ná в зависимости от контекста конкурирует с iva (iva употребляется после гласного, ná — после согласного)38. Следует предположить, что сравнительная функция возникла вторично из отрицательной функции, а именно в результате переосмысления так называемых «отрицательных сравнений» (comparaisons négatives). Возьмём в качестве примера вслед за Pinault (1989: 64) RV VI 10.2: (23) RV VI 10.2 Ghṛtám ná śúci matáyah pavante. «Чистые, как топлёное масло, проясняются (мои) мысли». Первоначально это предложение следовало понимать как отрицательное сравнение, примерно так: «Не топлёное масло чисто, чисты мысли, которые проясняются». Позднее его переосмыслили: «Чистые, как топлёное масло, проясняются (мои) мысли». Эта стилистическая фигура — отрицательное сравнение — встречается также в литовской народной поэзии- 36 Например, RV IV 30.19: ná tát te sunnám āṣṭave «этой твоей добродетели нельзя достичь [словами]». См. Pinault (1985: 115). 37 Например, RV VI, 10.2: Ghṛtám ná śúci matáyah pavante «чистые, как топлёное масло, проясняются (мои) мысли». См. Pinault (1989: 64). 38 Zum Vedischen vgl. Pinault (1995–1996, 1997, 2004). 74 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen … широко распространено. В качестве простого примера приведём отрывок из старого собрания народных песен: (24) August Leskien и Karl Brugmann, Litauische Volkslieder und Märchen (1882: 16): Neí vėjes púte, «Не ветер дул, neí šódai užė, не сады шумели, tik aužulai lingáva только дубы раскачивались». Это значит: «Дубы раскачивались, как дул ветер, как шумели сады». Можно предположить, что эта тенденция к переосмыслению отрицательных сравнений существовала уже в индоевропейском языке. Это объясняет тот факт, что во многих языках отрицание до сих пор функционирует как частица сравнения в сравнительных конструкциях; ср., например, англ. than (<þat + отрицание ne), англ. (США) he is taller nor me и т. д. Теперь возникает вопрос, может ли nevà восходить именно к такому сравнительному употреблению отрицательной частицы. Этот подход позволил бы разрешить типологические трудности, которые мы подробно обсуждали в этой статье. Не раз отмечалось, что эвиденциальные частицы часто происходят от частиц сравнения, как, например, лит. lýg (<«как»). С типологической точки зрения ничто не препятствует предположению, что в основе частицы nè в nevà действительно лежит сравнительная функция. Такого мнения придерживался уже Fraenkel (LEWI 498), переводивший nè в nevà как «словно, как». С точки зрения образования формы можно провести параллель с kaĩp và, которое в некоторых литовских диалектах употребляется в значении «как, например» (= в литературном языке kaĩp antai). В отличие от và, описывающего реальность, непосредственно находящуюся перед глазами («точно так, как я вижу это здесь и сейчас hic et nunc»), частица сравнения nè в nevà вносит семантический оттенок неопределённости и неточности («примерно так, лишь в сравнительном смысле так, более или менее так, но всё же не так»), благодаря чему она могла легко стать средством выражения эвиденциальности. Таким образом, происхождение nevà представляет интерес для типологов языков постольку, поскольку показывает, как эвиденциальная частица возникла в результате процесса сравнения на основе презентативной частицы; это, разумеется, может пролить некоторый свет на феномен эвиденциальности в целом. 75 Daniel Petit ЛИТЕРАТУРА Aikhenvald, A. u. R. M. W. Dixon, Hrsg., 2003: Studies in Evidentiality. Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins. Aikhenvald, A. 2004: Evidentiality. Oxford: Oxford University Press. Ambrazas, V. 1977: Nietiesioginės nuosakos (modus relativus) paplitimas ir kilmės problema. Lietuvių kalbotyros klausimai 17, 7–54. Balčikonis, J. 1935: Kelios pastabos dėl V. Mykolaičio-Putino romano „Altorių šešėly“ kalbos. Gimtoji kalba 3 = RR1 144–146. Balčikonis, J. 1978–1982: Rinktiniai raštai I–II. Vilnius: Mokslas. Barnes, J. 1984: Evidentials in the Tuyuca verb. International Journal of American Linguistics 50, 255–271. Basanavičius, J. 1898: Lietuviszkos pasakos. I Band. Chicago. Bretkūnas, J. 1591: Postilla, Tatai esti Trumpas ir Prastas Ischguldi̇mas Euangeliu, Königsberg. In: O. Aleknavičienė, Hrsg., Jono Bretkūno Postilė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2005. Brodowski, J. 1713–1744: Lexicon Germanico-Lithvanicum et Lithvanico-Germanicum. Manuskript. Būga, K. 1958–1961: Rinktiniai raštai, hrsg. von Z. Zinkevičius (RR). Band I, 1958; II, 1959; III, 1961. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Chafe, W. u. J. Nichols, Hrsg., 1986: Evidentiality: The Linguistic Coding of Epistemology. Norwood, New Jersey: Ablex Publishing Corporation. (Advances in Discourse Processes, 20.) Dabartinės lietuvių kalbos žodynas (DŽ). 4-е издание. Vilnius: Mokslas, 2000. Dendale, P. u. J. Nuyts, 1994: Bibliographie sélective de l’évidentialité. Langue française 102, 121–125. Donabédian, A., 1996: Pour une interprétation des différentes valeurs du médiatif en arménien occidental. In: Guentcheva, Hrsg., 87–108. 76 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Duchet, J.-L. u. R. Pernaska, 1996: L’admiratif albanais: recherche d’un invariant sémantique. In: Guentcheva, Hrsg., 1996, 31–46. Forest, R., 2000: Ce qui ne se nie pas dans les langues. Mémoires de la Société de linguistique de Paris, N.S., La négation: une ou multiple?, 4, 21–31. Fraenkel, E., 1962–1965: Litauisches etymologisches Wörterbuch (LEW), I. Band, A-privekiuoti; II. Band, prივykėti-žvolgai. Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht. Gren-Eklund, G., 2000: Evidentiality and Typology: Grammatical Functions of Particles in Burmese and the Early Stages of Indo-European Languages. In: Johanson u. Utas, Hrsg., 367–381. Grevisse, M., 121986: Le bon usage. Брюссель: Duculot. Guentchéva, Z., Hrsg., 1996: L’énonciation médiatisée. Louvain, Paris: Peeters. (Bibliothèque de l’Information Grammaticale.) Guentchéva, Z., Hrsg., 2007: L’énonciation médiatisée II. Louvain, Paris: Peeters. (Bibliothèque de l’Information Grammaticale.) Hagège, C. 1995: Le rôle des médiaphoriques dans la langue et le discours. Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 90, 1–19. Hasselblatt, C. 22001: Grammatisches Wörterbuch des Estnischen. 2-е, полностью переработанное издание. Висбаден: Harrassowitz. Hémon, R. 1975: A Historical Morphology and Syntax of Breton. Dublin: The Dublin Institute for Advanced Studies. Hoffmann, K. u. B. Forssman, 1996, 22004: Avestische Laut- und Flexionslehre. 2. Auflage. Innsbruck. (Innsbrucker Beiträge zur Sprachwissenschaft, 115.) Holvoet, A., 2007: Mood and Modality in Baltic. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. Johanson, L. u. Utas, U., Hrsg., 2000: Evidentials. Turkic, Iranian and Neighboring Languages. Berlin: Mouton de Gruyter. Jones-Bley, K., M. E. Huld, A. Della Volpe u. M. Robbins Dexter, Hrsg., 2003: Proceedings of the Fourteenth Annual UCLA Indo-European Conference, Los 77 Daniel Petit Лос-Анджелес, 8–9 ноября 2002 г. Вашингтон, округ Колумбия, Институт изучения человека. (Серия монографий Journal of Indo-European Studies, 47.) Joseph, B. D. 2003: Evidentiality in Proto-Indo-European? Building a Case. In: Jones-Bley, Huld, Della Volpe u. Robbins Dexter, Hrsg., 2003, 96–111. Jurkschat, K. 1898: Litauische Märchen und Erzählungen. Heidelberg. Kaukiene, A. 1997: Klaipėdos krašto vakarų aukštaičių tarmė. Klaipėda: Klaipėdos universiteto leidykla. Kent, R. 1953: Old Persian, Grammar, Texts, Lexicon. New Haven, Connecticut: American Oriental Society. Kloekhorst, A. 2008: Etymological Dictionary of the Hittite Inherited Lexicon. Leiden: Brill. Lazard, G. 1956: Caractères distinctifs de la langue tadjik. Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 52, 117–186. Lazard, G. 2000: Le médiatif: considérations théoriques et application à l’iranien. In: Johanson u. Utas, Hrsg., 2000, 209–228. Leskien, A. u. K. Brugmann, 1882: Litauische Volkslieder und Märchen. Straßburg: Trübner. Leskien, A. 1903: Litauische Partikeln und Konjunktionen. Indogermanische Forschungen 14, 89–113. Lietuvių kalbos žodynas (LKŽ), 1941–2001, Vilnius, Mintis (I-II: 1968–1969, 2. Auflage), Valstybinė enciklopedijų, žodynų ir mokslo literatūros leidykla (III–VI: 1956–1962), Mintis (VII–IX: 1966–1973), Mokslas (X–XX: 1976–2001), hrsg. von J. Balčikonis, später von K. Ulvydas und J. Kruopas. Mielcke, Ch. G. 1800: Littauisch-deutsches und Deutsch-littauisches Wörter-Buch. Königsberg: Hartungsche Hofbuchdruckerei. Niedermann, M., A. Senn, A. Salys u. F. Brender, 1932–1968: Wörterbuch der litauischen Schriftsprache (WLS). Heidelberg: Winter. Otrębski, J. 1956–1965: Gramatyka języka litewskiego (GJL). 3 Bände. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe. 78 Zum Ausdruck der Evidentialität im Baltischen Pinault, G.-J. 1985: Négation et comparaison en védique. Bulletin de la Société de linguistique de Paris 80, 103–144. Pinault, G.-J. 1989: Les voies de la comparaison védique. In: P. Valentin, Hrsg., La Comparaison. Actes du colloque tenu les 23 et 24 septembre 1984 par le Département de linguistique à l’Université de Paris-Sorbonne. Paris: Presses Universitaires de Paris-Sorbonne (Linguistica Palatina, Colloquia, III), 53–74. Pinault, G.-J. 1995–1996: Distribution des particules comparatives dans la Ṛk-Saṃhitā. Bulletin d’Études Indiennes 13–14, 307–367. Pinault, G.-J. 1997: Distribution de la particule négative ná dans la Ṛk-Saṃhitā. Bulletin d’Études Indiennes 15, 213–246. Pinault, G.-J. 2004: On the usages of the particle iva in the Ṛgvedic Hymns. In: A. Griffiths u. J. E. M. Houben, Hrsg., The Vedas: Texts, Language and Ritual. Proceedings of the Third International Vedic Workshop, Leiden, 2002. Groningen: Forsten, 285–306. Piročkinas, A. 1986: Jono Jablonskio kalbos taisymai. Kaunas: Šviesa. Ramat, P. 1996: „Allegedly John is ill again“: stratégies pour le médiatif. In: Guentcheva, Hrsg., 1996, 287–298. Roszko, R. 1993: Wykładniki modalności imperceptywnej w języku polskim i litewskim. Warszawa: Polska Akademia Nauk, Instytut Slawistyki. Senkus, J. 2006: Kalbotyros darbai (KD). Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Sereiskis, B. 1933: Lietuviškai-rusiškas žodynas. Kaunas: Lapinas ir Volfas. Sirvydas, K. 1642: Dictionarium trium linguarum (DTL3), Vilnius, 3. Auflage. In: J. Kruopas, Hrsg., Pirmasis lietuvių kalbos žodynas. Vilnius: Mokslas, 1979. Smoczyński, W. 2007: Słownik etymologiczny języka litewskiego. Vilnius: Vilniaus universitetas. Trautmann, R. 1923: Baltisch-Slavisches Wörterbuch (BSW). Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht. 79 Daniel Petit Vasmer [Fasmer], M. 31996: Этимологический словарь русского языка. 4 тома. Санкт-Петербург: Azbuka. Wiemer, B. 2006: Evidencialumo kategorija lietuvių kalboje. Baltistica 41.1, 33–49. Wiemer, B. 2007 (в печати): Лексические маркеры эвиденциальности в литовском языке. Rivista di Linguistica 19.1. Willett, Th. 1988: A cross-linguistic survey of the grammaticalization of evidentiality. Studies in Language 12.1–2, 51–97. Словарь занавыкского говора (ZŠŽ), 2 тома. Вильнюс, Mokslas, 2003–2004. Daniel Petit Ecole Normale Supérieure, Centre d’études anciennes 45, rue d’Ulm. F-75005 Paris, France [email protected] 80