Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas

Acta Linguistica Lithuanica LXI (2009), 113 – 156 Конструкции связки и их грамматический контекст ROLANDAS MIKULSKAS Институт литовского языка Цель статьи — внести вклад в разработку удовлетворительной классификации связочных конструкций. Автор начинает с указания на то, что вербоцентрическая теория грамматики мало помогает адекватно анализировать связочные и родственные им конструкции. Обзор функций, выполняемых глаголом ‘be’ в рассматриваемых конструкциях, показывает семантическую взаимозависимость значения глагола и синтаксической рамки (структуры аргументов). С учетом этой взаимозависимости наиболее перспективным представляется подход в рамках грамматики конструкций или когнитивной грамматики. Автор утверждает, что умножение лексических значений глагола ‘be’ мало что дает для объяснения свойств отдельных конструкций; вместо этого следует сосредоточиться на аспектах синтаксической и семантической структуры, наиболее важных для предикации, и на их соотношении с функцией всей конструкции. В частности, применительно к связочным конструкциям особое внимание следует уделить семантическим и/или референциальным свойствам именных предикатов (адъективных или субстантивных). 1. ВВЕДЕНИЕ: ТРУДНОСТИ СИНТАКСИЧЕСКОГО АНАЛИЗА КОНСТРУКЦИЙ С ГЛАГОЛОМ BŪTI 1 1.0. Конструкциями связки обычно называют такие предложения, как Йонас грустен, Йонас — учитель и Йонас — тот учитель, который привил нам любовь к родному языку. При дальнейшем типологическом подразделении первые два предложения некоторые авторы относят к связочным конструкциям аскриптивного типа, а последнее — к эквативному типу (ср. Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 79). Стремясь к целостности грамматического описания, конструкции связки нередко рассматривают вместе с другими близкоструктурными конструкциями, предикативную основу которых также составляет финитная форма глагола 1Искренне благодарю Кристину Ленартайте, внимательно прочитавшую первоначальный вариант этой статьи и сделавшую ценные замечания. Разумеется, за недостатки статьи отвечаю только я сам. 113 ROLANDAS MIKULSKAS глагола būti. Обычно это локативная конструкция (Тетрадь находится в ящике / рядом с книгой; ее вариант со значением комитатива — Йонас с Бируте), экзистенциальная конструкция (В ящике / рядом с книгой есть тетрадь), посессивные конструкции обладания и принадлежности (соответственно У ребенка насморк / температура и Эта шапка принадлежит Антанасу), активная конструкция перфекта (В жизни лягушек я не пробовал), пассивные конструкции (перфектная и имперфектная) (Город был полностью разрушен во время ночного авианалета; Учитель Йонас был любим всеми детьми) и некоторые другие разновидности этих конструкций. В литературе проводятся различные типологические параллели как между перечисленными выше типами конструкций, так и при их сопоставлении с рассмотренными ранее связочными конструкциями. Так, не вызывает сомнений общая онтология экзистенциальных и локативных конструкций (ср. Holvoet 2005: 139–147). С точки зрения немаркированного актуального членения, значения глаголов и, наконец, синтаксической интерпретации с этими двумя типами сопоставимы два других упомянутых типа посессивных конструкций — обладания и принадлежности (ibid., 147–153). Некоторые случаи активных и пассивных конструкций с предикативными причастиями вполне обоснованно можно считать разновидностью связочных конструкций аскриптивного типа с адъективным предикативом (ср. Йонас всегда одет аккуратно и Йонас всегда аккуратен; Квартира совершенно заброшена и Квартира плохая). 1.1. Когда предложения понимаются как пропозиции, передающие определенное содержание, при их типологической классификации в первую очередь обращают внимание на назначение, или функцию, выражаемой ими пропозиции. Например, отдельные типы интранзитивных предложений предназначены для утверждения о состоянии, испытываемом референтом субъектного имени (Картофель варится), его существовании (В России еще остался картофель), статическом положении (локации) (Книга лежит на столе), приписывания этому референту какого-либо свойства (Комната тесновата) и т. д. При рассмотрении типов синтаксических конструкций исходят прежде всего из синтаксической интерпретации предложений, реализующих эти конструкции. Тип предложения в таком понимании может реализовываться несколькими синтаксическими конструкциями; например, пропозиция, констатирующая отношение обладания между двумя сущностями, может реализовываться двумя конструкциями — [NPNOM имеет NPACC (GEN)] и [NPDAT есть NPNOM (GEN)]), ср. У ребенка насморк / температура и У ребенка есть насморк / температура. Сторонники модели грамматики зависимостей, придерживающиеся вербоцентрической модели предложения, син- 114 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas При синтаксической интерпретации конструкций исходят из отношений зависимости, вытекающих из семантики глагола предложения, на основании которых определяют грамматические функции синтаксических единиц. Такой синтаксический анализ труднее осуществить в тех случаях, когда глагол предложения не обладает богатой семантикой и для выражения предикации предложения привлекаются различные элементы, дополняющие семантику этого глагола. Трудностей синтаксической интерпретации не избежать и при анализе предложений с глаголом быть, значение которого, даже в самых общих чертах, часто трудно уловить. Например, в работах по грамматике литовского языка при рассмотрении конструкций со связкой значение констатации тождества между двумя (референтными) сущностями (которое по существу совпадает с функцией связки в логической структуре пропозиции) признаётся только за глаголом быть в эквативной конструкции, тогда как глагол быть в аскриптивных конструкциях (в том понимании, которое принято здесь) считается «семантически пустым» (ср. Holvoet & Judžentis 2003: 32; Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 79–80). Понятно, что при таком подходе к анализу комплементу глагола «тождества» в эквативной конструкции Jonas yra tas žmogus, apie kurį tu kalbėjai — tas žmogus, apie kurį tu kalbėjai — приходится приписывать статус аргумента, как и именной группе подлежащего Jonas. Гораздо труднее, следуя этой логике, признать статус аргумента за адъективными или именными комплементами «семантически пустых» связок в аскриптивных конструкциях, тем более что, как признаётся и здесь, их уместнее называть предикативами. Чтобы обеспечить целостность описания конструкций со связкой, авторы работ по грамматике литовского языка предлагают приписывать глаголам аскриптивных конструкций и некоторые «значения эквативного типа» (Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 80). Интуитивно решение приписать глаголам всех конструкций со связкой некоторое значение «тождества» кажется обоснованным (к этой проблеме я вернусь в третьей части статьи и попытаюсь убедительнее обосновать эту интуицию). Однако упомянутые авторы умалчивают о последствиях такого решения: так и остаётся неясным, «возводятся» ли комплементы вновь выделенных предикатов «тождества» в аскриптивных конструкциях до статуса аргумента или по-прежнему остаются предикативами. 1.2. По сходному пути синтаксической интерпретации в работах по грамматике литовского языка идут и при сопоставлении предложений с конструкциями экзистенциального и локативного типов Stalčiuje yra sąsiuvinis и Sąsiuvinis yra stalčiuje (Holvoet 2005: 139–147). В первом предложении глаголу быть признавая «эг- 115 ROLANDAS MIKULSKAS значение «существования», локатив stalčiuje становится «периферийным обстоятельством». Во втором предложении, при отсутствии каких-либо оснований приписывать глаголу būti какое-либо значение, тот же локатив неизбежно становится «обязательным обстоятельством», поскольку без него не была бы выражена основная предикация предложения (точнее говоря, эту предикацию выражает локативная морфема имени, дополняющего глагол). Поскольку предикацию существования любого объекта действительности трудно представить без указания на его местоположение, интуитивно такой синтаксический анализ кажется не соответствующим реальному положению вещей. Кроме того, одно и то же распределение грамматических функций в конструкциях обоих типов, по-видимому, проистекает из одной и той же семантики глагола būti, охватывающей и утверждение существования локализованного предмета, и локализацию существующего предмета. Иными словами, такому глаголу в обеих конструкциях — экзистенциальной и локативной — следует приписать значение «локализованного / локализуемого существования». 1.3. Согласно той же логике, при синтаксической интерпретации конструкции обладания типа mihi est (архаичной, но всё ещё употребляемой в литовском языке) (Jam buvo tik septyneri metai) и конструкции принадлежности (Šis rašiklis yra mano) в работах по грамматике литовского языка Lietuvių kalbos gramatikos darbuose эти две посессивные конструкции с типологической точки зрения приходится оценивать по-разному. Если признать за глаголом būti в первой конструкции значение «существования», то посессор, кодируемый дательным падежом имени, jam, имеет статус аргумента, и эта посессивная конструкция рассматривается как разновидность экзистенциальной конструкции. Поскольку глаголу būti во второй конструкции, выражающей принадлежность, не приписывается какое-либо конкретное значение, посессор, кодируемый родительным падежом, mano, приходится считать «обязательным модификатором», приравнивая тем самым это имя по грамматической функции и синтаксическому статусу к «обязательному обстоятельству» локативной конструкции; в силу такой синтаксической интерпретации рассматриваемая конструкция становится ближе к конструкции локативного, а не посессивного типа (см. Holvoet 2005: 151–153). Вправе ли мы спросить, помогают ли параллели, проводимые при таком синтаксическом анализе между конструкциями с очевидно различным назначением, правильно оценить их типологическую принадлежность? Ведь анализ интерпретационных возможностей таких предложений, как Onutės žalios akys, показывает, что при благоприятных контекстуальных условиях родительный падеж посессора в них может иметь и статус аргумента (Mik alskas 2006b: 41–50). На возможность без потери смысла заменить родительный падеж «вынесенного» посессора дательным падежом «вынесенного» посессора (по существу совпадающим с дательным падежом в древней конструкции типа mihi est) указывает и Holvoetas (ibid., 159), 116 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas обсуждая зафиксированный в диалектах пример Bijūnėliui žali lapai, ср. Bijūnėlio žali lapai. Действительно, хотя генитив и датив в литовском языке образуют достаточно четкую функциональную оппозицию, в некоторых синтаксических контекстах эти падежи кодируют очень близкие значения. Например, роль предикативного бенефицианта, обозначаемая дативом, может без существенной потери смысла быть перекодирована в соответствующий посессор в генитиве, ср. Šis kambarys yra jums / jūsų. (ситуация распределения комнат между гостями). Даже адноминальный генитив в некоторых случаях может интерпретироваться как внешний (на уровне предложения), а не как внутренний (на уровне именной группы) посессор, ср. Profesoriaus portfelis pūpso ant stalo ir Asistentas palaikė profesoriaus / profesoriui portfelį, — только в первом предложении статус атрибутивного генитива не вызывает сомнений. Такое контекстуальное сближение функций генитива и датива не должно удивлять: ведь дативные роли — реципиент, адресат, бенефициант и экспериенцер, предполагающие косвенное участие в профилируемом предложением событии, — легко могут расширяться до роли посессора2. Хотя это функциональное сближение генитива и датива, проявляющееся лишь в специфических синтаксических контекстах, в языке довольно маргинально, оно могло бы побудить попытаться интерпретировать генитив и в упомянутой посессивной конструкции принадлежности (Šis rašiklis yra mano) как внешнего посессора, тем самым признав за ним статус аргумента. Такой анализ этой конструкции был бы желателен, поскольку тогда обе рассматриваемые конструкции — обладания и принадлежности — можно было бы считать двумя разными инстанциациями, по существу, одного и того же посессивного отношения. К сожалению, как мы увидим далее (разд. 2.2.2.1), при более внимательном рассмотрении структуры и генезиса конструкции принадлежности ее анализ в этом желательном направлении представляется маловероятным: предикативная функция генитива и его «атрибутивная» природа в рассматриваемой конструкции не позволяют безоговорочно считать его аргументом глагола būti и заставляют искать другие альтернативы интерпретации этого генитива. 2Весомый аргумент в пользу функционального сходства генитивного и дативного падежей в индоевропейских языках представляет гипотеза, выдвинутая Джеффри Хейгом относительно происхождения эргативных конструкций прошедшего времени в иранских языках. По мнению этого лингвиста, эргативное маркирование (англ. alignment) в конструкциях прошедшего времени развилось из древнеперсидской конструкции типа manā kartam (давно обсуждаемой в литературе и по-разному интерпретируемой), которая изначально была конструкцией внешнего посессора (External Possessor Construction). Именно этот генитив (manā), имеющий в конструкции статус внешнего аргумента, естественным образом перенял функции дативного падежа, уже исчезнувшего в древнеперсидском языке, прежде всего — бенефактивную (Haig 2008: 41–88). 117 ROLANDAS MIKULSKAS 1.4. Этот краткий обзор проблем, возникающих при применении метода глаголоцентрического анализа к конструкциям с глаголом būti, показывает, что одних лишь ресурсов глагольной семантики недостаточно для адекватного определения типологической принадлежности таких предложений. Выводы о структурных общностях между отдельными типами рассматриваемых конструкций, получаемые в ходе такого анализа, порой могут даже затушёвывать функции, выполняемые этими конструкциями в языке. Чтобы типологические характеристики, приписываемые данным конструкциям, в большей степени соответствовали интуитивно воспринимаемому их назначению, следует внимательнее рассмотреть семантическую природу их глагольных комплементов и референциальные свойства употребляемых в них именных групп. Определить тип той или иной конструкции помогают также порядок слов, характерный для инстанцирующих её предложений, и соответствующее ему немаркированное актуальное членение. Все эти факторы тем или иным образом отражают назначение отдельных типов конструкций в языке, иными словами, функционально мотивированы. Говоря о значении актуального членения предложения для типологии предложений, хочется отметить, что немаркированным следует считать лишь такое актуальное членение, которое коррелирует с определённостью препозиционной именной группы и неопределённостью постпозиционной именной группы. Только такое актуальное членение может рассматриваться как неотъемлемое свойство семантической структуры предложений, классифицируемых с типологической точки зрения (обоснование этой мысли см. Mikulskas 2006b: 34–41). Типология конструкций связки, представленная в третьей части этой статьи, будет обоснована не столько синтаксической интерпретацией, вытекающей из семантики их глаголов, сколько раскрытием семантической природы предикативов и функциональным анализом референциальных свойств именных групп, употребляемых в этой позиции. Но прежде, во второй части, мы попытаемся глубже рассмотреть семантику глагола būti, употребляемого во всех упомянутых выше конструкциях. 2. СЕМАНТИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА ГЛАГОЛА BŪTI 2.0. Лишь более тщательное исследование семантических свойств глагола būti, употребляемого в упомянутых выше конструкциях, позволит яснее увидеть, в какой мере этот глагол можно считать фактором, определяющим синтаксический каркас конструкций (то есть структуру аргументов), или, в терминах формальной семантики, семантическим функтором (этот термин широко употребляется и авторами Lietuvių kalbos gramatikos darbų autorių, см. Hov oet & Judžentis 2003: 15t.; Holvoet & Semėnienė 2004: 15; Hov oet & Judžentis 2005: 16t.). Разумеется, применение к глаголу предложения термина «семантический функтор» предполага- 118 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas ет глаголоцентрическую модель предложения. Сторонники этой модели исходят из предположения, что структура аргументов, субкатегоризующая глагол предложения (англ. subcategorization frame), предсказуема (выводима) из его так называемого лексического значения. Понятно, что применение глаголоцентрической модели в синтаксическом анализе проблематично, когда лексическое значение глагола трудно определить (это мы уже видели на примерах, рассмотренных выше). Но во всех ли случаях, когда глагол предложения с семантической точки зрения кажется полнозначным, из его значения можно вывести те особенности синтаксической структуры, которые в конечном счёте и определяют типологическую принадлежность этого предложения? Иными словами, адекватно ли раскрывает синтаксический анализ, основанный на понимании глагола предложения как семантического функтора, структурные и семантические особенности конструкции, которую инстанцирует это предложение? 2.1. В языке нетрудно найти конструкции, глаголы которых было бы неточно называть семантическими функторами, поскольку «субкатегоризующая эти глаголы структура аргументов» отнюдь не на сто процентов предсказуема на основании их семантики. Хорошим примером в этом отношении служат так называемые локативные альтернации: вполне обоснованно можно утверждать, что конфигурации аргументов в этих чередующихся конструкциях в значительной степени зависят от того, какой элемент профилируемой предложением ситуации кодируется как прямое дополнение, тогда как значение глагола уже корректируется в соответствии с соответствующей конструкцией (утверждая это, мы вместе с Adele Goldberg (1995) признаём своеобразие значения конструкции как синтаксической структуры и его приоритет по отношению к значению глагола предложения), ср.: (1) Отец с сыном (за день) сложили дрова конусом (то есть сложили определённое количество нарубленных дров (кучу) в форме конуса). (2) Отец с сыном (за день) сложили конус из дров. Глаголы в этих конструкциях можно соответственно определить как (su)krau-ti1 «раскладывать (сыпучие предметы) в форме конуса» и (su)krau2 «формировать конус (из сыпучих предметов)» (возможность вставить в оба предложения обстоятельство времени, указывающее продолжительность действия складывания, свидетельствует о том, что это действие не мгновенно: результат достигается не сразу, а постепенно, шаг за шагом формируя и увеличивая конус из дров). Итак, рассматривая эти чередующиеся конструкции, точнее было бы говорить о связи их глаголов с соответствующими структурами аргументов отношениями взаимной, а не односторонней зависимости сло- 119 ROLANDAS MIKULSKAS tyki, t. y. ne apie prado ir priedo (angl. head: dependent) santykį (plg. Croft 2001: 248). Žinoma, nereikėtų išleisti iš akių, kad abiejose konstrukcijose vartojamų veiksmažodžių krauti1 ir krauti2 reikšmės pagrįsta gali būti laikomos dviem skirtingomis vienos, bendresnės, reikšmės realizacijomis. Pagrindas tokios bendros reikšmės postulavimui atsiranda, kai suvokiame, kad alternuojančių konstrukcijų perteikiami semantiniai turiniai tėra to paties (malkų krovimo į kūgį) scenarijaus skirtingi aspektai (ar profiliai). Ši bendroji reikšmė (ją Seizi Iwata, skirdamas nuo frazės lygmens reikšmės (angl. Phrase Level Meaning), siūlo vadinti leksinio prado lygmens reikšme (angl. Lexical Head Level Meaning); žr. Iwata 2005: 361–363) apima būtinuosius to krovimo scenarijaus elementus: krovėją, kraunamą objektą, būdingą krovimo formą, atitinkamai įkūnijančius bendresnius semantinius vaidmenis — agentą, muverį, (paskirties) lokatyvą. 2.1.1. Ещё труднее применить понятие семантического функтора к глаголам так называемых дитранзитивных (двухобъектных) конструкций английского языка и чередующихся с ними конструкций каузированного движения, ср.: (3) Она подарила своему парню новый Mercedes. (4) Она подарила новый Mercedes своему парню. Трудно было бы утверждать, что изменения структуры аргументов в этих двух конструкциях и связанные с ними различия в значении конструкций выводятся из, по-видимому, одного и того же глагола to give. Было бы вполне обоснованно утверждать, что различия в значении рассматриваемых конструкций обусловлены разными структурными рамками, в которых употребляется по существу один и тот же предикат, соответственно [give NP NP] и [give NP [to NP]]: в этих структурах позицию прямого дополнения занимают существительные, представляющие разные семантические роли, соответственно реципиента или перемещаемый объект. Разумеется, если стремиться к точности, следует признать, что значение глагола to give в рассматриваемых конструкциях в определённой степени зависит от свойственной каждой из них особой «субкатегоризующей рамки». Эта зависимость проявляется яснее, когда в рассматриваемых конструкциях употребляются глаголы, сильнее акцентирующие траекторию передаваемого объекта, например: (5) Они отправили мне ещё одну брошюру. [send₁ NP NP] (6) Мы отправили новое письмо всем заявителям. [send₂ NP [to NP]] Можно утверждать, что в значении предиката send₁ более отчётливо выражен семантический компонент воздействия на реципиента (его личную сферу), поскольку в предложении профилируемой ситуации в качестве ограничителя (прямого дополнения) выбирается сам реципиент, тогда как в значении предиката send₂, когда в качестве ограничителя профилируемой предложением той же ситуации выбирается перемещаемый объект, подчёркивается траектория его движения (к реципиенту). 120 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas В качестве ориентира профилируемой ситуации (прямого объекта) выбирается сам реципиент, а в значении предиката send2, когда ориентиром той же ситуации, профилируемой предложением, выбирается перемещаемый объект, подчеркивается траектория его движения (по направлению к реципиенту). Однако и в этом случае можно было бы предположить, что в сознании носителя языка вполне реально существует более общее значение send, охватывающее оба эти значения и обозначающее вызванное агентом перемещение объекта из его сферы в сферу реципиента. Но вряд ли было бы верно утверждать, что такое абстрагированное значение санкционирует структуру аргументов той или иной конструкции. С другой стороны, поскольку об отдельных семантических вариантах глагола отправлять (send1 и send2) в рассматриваемых конструкциях можно говорить лишь постольку, поскольку их поддерживают различные структурные рамки этих конструкций, называть эти предикаты семантическими функторами можно лишь с большими оговорками (ср. Langacker 2008: 239–244). По-видимому, точнее было бы сказать, что лексическое значение глагола отправлять (определяемое определенной семантико-интерпретационной рамкой) совместимо с семантическими спецификациями обеих конструкций. 2.1.2. Далее, стремясь определить значения, которые глагол быть может иметь в различных конструкциях, мы будем опираться на практику синтаксического анализа рассмотренных чередующихся конструкций. Мы делаем это по двум причинам. Во-первых, очевидно, что значения, приписываемые рассматриваемому глаголу, во многом зависят от характера конструкций, в которых он употребляется. Во-вторых, некоторые конструкции с глаголом быть вполне обоснованно можно считать чередующимися: например, можно предположить, что raison d’être сосуществования двух конструкций — экзистенциальной и локативной — заключается в том, чтобы подчеркнуть различные аспекты по существу одной и той же ситуации «локализованного существования». Группируя на подобном основании и другие рассматриваемые конструкции, мы сможем приписать глаголам отдельных таких групп более общие значения, тем самым избежав постулирования «бессодержательных» лексем в тех случаях, когда конкретное значение глагола быть труднее определить3. 2.2. Перейдём к более подробному рассмотрению значений глагола būti, имеющихся у него в уже упомянутых конструкциях. Трудно представить, как та или иная кон- 3 Эта принципиальная установка принимается в соответствии с фундаментальным постулатом когнитивной грамматики — требованием Содержания (иначе — Символическим тезисом), — запрещающим оперировать в грамматическом описании бессмысленными языковыми единицами (подробнее см. Langacker 1987: 97–98; Taylor 2002: 38–60; ср. Mikulskas 2006a: 40). 121 ROLANDAS MIKULSKAS Конфигурация структуры аргументов могла бы выводиться из следующих ниже конструкций с глаголом быть, ср.: (7) Йонас грустный. (8) Йонас — учитель. (9) Йонас — тот учитель, который привил нам любовь к родному языку. (10) Тетрадь находится в ящике / рядом с книгой. (11) В ящике / рядом с книгой находится тетрадь. (12) У ребёнка насморк / температура. (13) Эта шапка принадлежит Антанасу. Эти предложения, весьма различные по структуре и назначению, объединяет то, что, по-видимому, начало (clausal head) всех их образует составной глагол (как мы увидим далее, это утверждение не относится к конструкциям (11) и (12)). Он состоит из финитной формы глагола быть и комплемента этого глагола, обозначающего содержание предикации предложения. Как видно из примеров, комплемент глагола быть может представлять собой согласуемое с субъектом прилагательное или существительное в именительном падеже, косвенный падеж существительного либо предложную конструкцию. В модели грамматики зависимостей главными членами (началом предложения) перечисленных выше конструкций считаются только глаголы-связки, а их обязательные комплементы (комплементы локативной природы, выраженные косвенными падежами или предложными конструкциями, могут также называться обязательными обстоятельствами, обязательными модификаторами или предикативными модификаторами; последний термин, пока лишь как рабочий, принят в Новой грамматике литовского языка, см. Holvoet & Mikulskas 2009b: 8–12) здесь стремятся приравнять по рангу к субъектному комплементу глагола (ср. Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 74–80). Для такого синтаксического анализа рассматриваемых предложений глагол-связку необходимо считать семантическим функциотором, то есть приписать ему определённое значение, позволяющее рассматривать комплементы связки быть как её зависимые элементы, или аргументы. Действительно, учитывая коммуникативное назначение рассматриваемых конструкций и приписывая им значения исходя из этого, мы могли бы приписать соответствующие значения и их связкам. Так, в конструкции (7) глаголу быть можно было бы приписать значение «аскрипции», в конструкции (8) этот глагол имел бы значение «включения», а в конструкции (9) он выражал бы референциальное тождество субъекта и предикативного имени; этому глаголу можно было бы приписать значение «эквации». Как мы увидим далее (разд. 3.4–3.4.2), есть основания говорить 122 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas о структурном и онтологическом сходстве этих трёх конструкций, приписывая им (а следовательно, и их связкам) более общее значение «тождественности». Эти три конструкции мы также могли бы более обобщённо называть конструкциями тождества. С другой стороны, в конструкциях тождества проявляется структурная функция глагола būti — функция связки (ср. лат. orig. copula — связь, узы, связующее звено, соединение). В рассматриваемых конструкциях этот глагол, вообще говоря, обозначает определённое отношение (отношение тождества) между двумя сущностями. Поэтому можно утверждать, что эти две сущности, кодируемые в предложении именной группой субъекта и прилагательным либо именем в составе предикатива, образуют необходимые аргументы глагола būti, употребляемого в конструкциях тождества, или его структурную рамку. И всё же в данном случае точнее было бы говорить о взаимной зависимости предиката «тождества» и соответствующей структурной рамки (конструкции тождества). 2.2.1. Конструкция (10) представляет тип локативных предложений, а конструкция (11) — тип экзистенциальных предложений. Особенности этих типов предложений, их различия и сходства в последнее время довольно широко анализировались и обсуждались в литовской литературе (ср. Holvoet 2005: 139–147; Mikulskas 2006b: 34–41). Нетрудно заметить структурное сходство таких конструкций, как (10) и (11), и осознать их общие онтологические истоки. Действительно, локализовать где-либо можно лишь тот предмет, существование которого не вызывает сомнений (о том, что существование референта именной группы субъекта в локативной конструкции пресуппонируется, свидетельствует определённая интерпретация этой именной группы в начале предложения), а утверждение о существовании предмета трудно представить без его локализации, пусть даже самым общим образом. Логика взаимосвязи существования предмета и его локализации проста: если предмет вообще существует, то обычно он существует в каком-либо конкретном месте (разумеется, в предложении это место может лишь подразумеваться или пониматься обобщённо). Различные значения этих конструкций в основном обусловлены обратным порядком слов в них и соответствующим ему немаркированным актуальным членением, позволяющим интерпретировать именную группу субъекта в локативной конструкции как определённую, а в экзистенциальной — как неопределённую. (Эффект неопределённости, связанный с экзистенциальной предикацией, широко обсуждается в литературе; см. Lyons 1999: 236–246; ср. Mikulskas 2006b: 36–38.) Глаголам в этих конструкциях можно приписать соответственно значения «локализации» и «существования». Особенно легко приписать глаголу būti значение «существования», когда по мере развития дискурса он оказывается в фокусе, или реме, ср.: (14) [В ящике есть тетрадь со счетами?] Да, та тетрадь со счетами в ящике есть. 123 ROLANDAS MIKULSKAS Хотя порядок слов в этом предложении формально напоминает порядок слов в локативных предложениях, его актуальное членение маркировано (на это указывает и глагол, выделенный контрастным ударением): экзистенциальный характер предложения легко распознаётся — его рему составляет только предикат есть, подтверждающий существование (тетради со счетами) (в ящике). Этот пример заставляет обратить внимание на одну важную особенность экзистенциальной конструкции, отличающую её от других рассматриваемых здесь конструкций: в ней экзистенциальную предикацию выражает по существу один глагол būti. Для понимания этой предикации место предмета, существование которого утверждается, в предложении может и не уточняться. Между тем в остальных конструкциях, включая и три рассмотренные ранее конструкции тождества, употребление глагола būti без соответствующего комплемента трудно представить. И это понятно, поскольку такие комплементы — неотъемлемая часть выражаемой этими конструкциями предикации. Например, в конструкциях (10), (12) и (13) основная предикативная нагрузка ложится даже не на именной комплемент, а на его падежную морфему или предлог. Всё это позволяет предположить, что в экзистенциальной конструкции проявляется ещё одно базовое (наряду со значением «тождества», упомянутым в разд. 2.2) значение глагола būti — «существования». В генетически близкой экзистенциальной конструкции локативной конструкции значение «локализации» глаголу būti можно приписать лишь метонимически, поскольку здесь задача указания на локализацию референта субъекта, то есть основной предикации, возложена на падежную морфему локатива при именной группе, выступающей предикативным модификатором, либо на управляющий этой именной группой предлог. Поэтому можно даже утверждать, что по крайней мере онтологически экзистенциальная предикация первична по отношению к локативной, даже если с точки зрения формального выражения нередко наблюдается обратное: в литературе указывается, что для выражения экзистенциальной предикации часто используются структурные возможности локативных конструкций. В качестве примера часто приводятся экзистенциальные конструкции английского языка there is / there are (ср. There is still hope; There is only one God.): использование в этих конструкциях локативов для выражения экзистенциальной предикации отчасти объясняется действием концептуальной метафоры СУЩЕСТВОВАНИЕ — ЭТО ЛОКАЦИЯ (ЗДЕСЬ) (ср. The baby has arrived, т. е. появился на свет, придя к существованию) (Radden & Dirven 2007: 277). Поскольку мы не умеем утверждать существование предмета, не предполагая одновременно и его локализацию, структурное сходство обоих типов конструкций вполне понятно. Однако если есть основания считать, что значение «существования» для глагола būti является базовым, то есть основания утверждать, что онтологически экзистенциальные конструкции первичны по отношению к соответству- 124 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas ющим им локативным конструкциям. Структурное сходство экзистенциальных и локативных конструкций (по крайней мере, в литовском языке) можно объяснить тем, что интерпретация содержания выражаемых конструкциями обоих типов предикаций опирается фактически на одну и ту же концептуализационную основу, важнейшими элементами которой являются существование предмета в действительности и локализация предмета в действительности. В экзистенциальной конструкции утверждается факт реальности предмета — его существование в действительности. Тем самым он вводится и в «действительность» дискурса (отсюда и требование предварительной неопределённости референта). При образовании локативной пропозиции на основе экзистенциальной альтернативное актуальное членение устраняет утверждение существования из профиля предложения (теперь оно лишь подразумевается). При переориентации синтаксиса экзистенциальной конструкции на выражение локализации глагол būti в новой (локативной) конструкции естественным образом утрачивает и свою первичную функцию утверждения существования. Следует обратить внимание, что вместе с этой утратой предикат, приспособленный к выражению локализации предмета, освобождается от обязанности, существенной для экзистенциального предиката, — квантифицировать предмет, существование которого утверждается. В экзистенциальной конструкции эта квантификация выражается через неопределённость именной группы субъекта и отчётливо видна при употреблении имени во множественном числе или при отрицании предиката, когда такая именная группа неизбежно принимает форму родительного падежа неопределённого количества⁴; ср. В ящике есть тетради; В ящике есть (какая-то) тетрадь > В ящике нет (никакой) тетради. Референт именной группы субъекта в локативной конструкции в принципе не может быть квантифицирован, поскольку здесь он однозначно идентифицирован; поэтому при отрицании предиката конструкции именная группа сохраняет форму именительного падежа, ср. (Та) тетрадь не в ящике. Правда, это предложение звучит неестественно, но лишь потому, что в локативной конструкции естественно отрицать не её глагольный предикат, а локатив, выражающий в ней основную предикацию; ср. (Та) тетрадь находится не в ящике. Значение «локализации» глаголу локативной конструкции, как уже упоминалось, можно приписать лишь косвенно, метонимическим путём⁵. Здесь де- 4 Тест на родительный падеж при отрицании довольно успешно применяется (по крайней мере, в русском и литовском языках) для диагностики экзистенциальных предикатов (см. Holvoet 2005: 141–145). 5 Говоря, что значение «локализации» приписывается глаголу būti в локативной конструкции метонимическим путём, я ни в коем случае не хочу отрицать реальность этого значения. Таким образом я намерен лишь подчеркнуть его несамостоятельность, его исключительно коллокативную природу. Само собой разумеется, что в словосочетаниях, а тем более в коллокациях, значения слов частично или полностью «перекрываются». В когнитивной гра- 125 ROLANDAS MIKULSKAS следует отметить, что в некоторых случаях глагол локативной конструкции сохраняет исходное значение «существования», ср.: (15) [Где (ещё) есть тетрадь?] (Их (= тетрадей) есть) в ящике. Назначение таких предложений, как это, — подтвердить предполагаемое существование предмета. Используя структурные возможности локативной конструкции, это достигается в предложении предельно экономно — указанием места нахождения этого предмета. Таким образом, такое предложение формально является локативным, однако с функциональной точки зрения его следует считать экзистенциальным (подробнее о специфике таких предложений см. Mikulskas 2006b: 40–41). Общая онтология локативной и экзистенциальной конструкций позволяет утверждать, что значения их глаголов эманируют из более общего значения глагола быть, которое можно определить как «локализованное / локализуемое существование». 2.2.2. Конструкции (12) и (13) представляют разные разновидности посессивных предложений. В них выражаются соответственно отношения обладания и принадлежности. В грамматике теорию валентности, обосновывающую составное построение языковых структур из более простых единиц (Langacker 1987: 277–327), этот феномен «перекрытия» объясняет в терминах семантического уточнения, или элаборации: одно (обычно более содержательное) языковое выражение, присоединяясь к другому (обычно более абстрактному), семантически уточняет, или элаборирует, соответствующую семантическую субструктуру последнего; эта субструктура описывается как схематический контур содержания первого выражения и называется местом элаборации (англ. elaboration site, сокращённо — e-site). Привычность (или грамматичность) сочетания зависит от когнитивной заметности элаборируемой субструктуры, которая, в свою очередь, зависит от укоренённости в употреблении (узусе) сочетаний данного типа. Применяя эти когнитивные термины для описания сочетания глагола быть с локативом в локативной конструкции и обоснования возникающего в этом сочетании значения «локации» у глагола, получим примерно следующее объяснение. Постоянное пространственное отношение между двумя сущностями, обозначаемое локативной морфемой (или соответствующим предлогом), в конструкции — между двумя именными референтами, элаборирует соответствующую семантическую субструктуру глагола быть, суть которой состоит лишь в схематически профилируемом пространственном отношении. Поскольку в конструкции глагол имеет финитную форму, он обозначает процесс, профиль которого, говоря когнитивными терминами, составляет одна и та же схематическая пространственная ситуация, последовательно сканируемая во времени. Именно этот профиль глагол быть приобретает в сочетаниях с локативами, что и позволяет говорить о его значении «локации». При образовании сочетания глагола со схематическим значением «локативный» с локативом конкретного значения формируется локативный предикат, наследующий от финитной формы глагола измерение процессуальности, или, проще говоря, временности (в случае инфинитива (ср. В десять часов нужно быть в институте) пространственные положения, расположенные на временной оси, воспринимаются холистически, поэтому здесь следовало бы говорить об одновременности отношения, профилируемого сложным предикатом (быть в институте); ср. Langacker 2008: 118. 126 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas Предикативное отношение обладания в древней конструкции типа mihi est в литовском языке выражается редко — вместо неё утвердилась конструкция типа habere, ср. У ребёнка насморк / температура (Holvoet 2005: 148–151). Предикативное отношение принадлежности также может выражаться эксплицитно — употреблением в предложении глагола принадлежать, ср. Эта шапка принадлежит Антанасу. На первый взгляд кажется, что глаголы быть в обеих рассматриваемых конструкциях требуют комплементов, поэтому можно было бы утверждать, что предикаты этих конструкций являются составными, соответственно — дат. + быть и быть + род. Тогда глаголам быть в этих конструкциях, подобно локативной конструкции, можно было бы метонимически приписать значения «обладания» и «принадлежности» соответственно. Этот метонимический подход, конечно, не лучший способ описать значение глагола в предложении (определяя лексическое значение глагола быть исходя из функции его комплемента, мы ничего нового о его семантике не раскрываем). Кроме того, начальная позиция дательного комплемента в первой конструкции заставляет предположить, что этот комплемент не образует с глаголом быть составного предиката: предикатом предложения служит только глагол быть, а дательный комплемент является аргументом этого предиката. Разумеется, тогда глаголу быть в конструкции (12) следует приписать самостоятельное значение. И для этого есть основания. На типологические параллели между посессивными, экзистенциальными и локативными конструкциями в литературе давно обращали внимание (см. Clark 1978: 87; ср. Holvoet 2005: 148–153). Посессивную конструкцию типа mihi est и рассмотренную ранее экзистенциальную конструкцию объединяет общая специфика немаркированного актуального членения: в обоих случаях именная группа субъекта помещается в реме, а позицию темы занимает в одном случае дательный аргумент, в другом — локатив. Есть основания полагать, что в обеих конструкциях глагол быть имеет по существу одно и то же значение «существования». Онтологию такого значения в рассматриваемой посессивной конструкции можно обосновать следующим образом: конструкция типа mihi est выражает пропозицию «интенционального» («бенефактивного»?) существования, иначе говоря, здесь утверждается существование чего-либо, направленное в личную сферу посессора6. Логика здесь проста: если предмет существует в чьей-либо личной сфере (ЕСТЬ У КОГО-ЛИБО), то это лицо распоряжается этим предметом, то есть ВЛАДЕЕТ им. Такое посессивное и экзистенциальное пропо 6 Это утверждение подтверждается тем, что литовский язык сохранил конструкции обладания типа mihi est преимущественно именно в тех случаях, когда дательный посессор может восприниматься также как бенефициарий (малефициарий), испытывающий воздействие посессума, или как экспериенцер, ср. также Маме будет радость, что ты приехал! 127 ROLANDAS MIKULSKAS Сближение позиций не должно удивлять: ведь и в некоторых конструкциях с глаголом иметь фактически утверждается не о том, что кто-либо чем-либо обладает, а о нахождении чего-либо в чьей-либо личной сфере; ср.: (16) У нас дома есть мыши. В этом предложении «посессор», имплицируемый окончанием глагола, мы (вместе со своей средой обитания — дома), прежде всего помогает локализовать место, где находятся мыши, и поэтому, как и во многих других посессивных конструкциях, фактически выполняет лишь функцию точки отсчёта (reference point) (подробнее о роли этого когнитивного понятия в процессах восприятия и его значении в онтологии посессивных конструкций см. Langacker 2000: 171–202). Важно отметить, что локатив в предложениях такого типа, как (16), является обязательным элементом, или неотъемлемой частью этой (фактически экзистенциальной) конструкции: здесь он уточняет область действия точки отсчёта, обозначенной существительным-посессором, или, иначе говоря, определяет поле когнитивного поиска. Именно обязательность локатива в этой конструкции заставляет считать её скорее экзистенциальной, чем посессивной, тем более что и локативной такую конструкцию считать нельзя: ведь предложением У нас дома есть мыши мы сообщаем почти то же, что и экзистенциальным предложением В нашем доме есть мыши, только в первом предложении употребление предиката иметь дополнительно выражает озабоченность присутствием мышей в среде обитания «посессора» (мы); иными словами, присутствие мышей дома в некотором смысле «актуально» для его обитателей, можно сказать, оно затрагивает их личную сферу. Итак, здесь мы имеем утверждение о сходном типе «интенционального» существования, как и в ранее рассмотренной конструкции типа mihi est: только в одном случае из исходно посессивной конструкции (16) выводится импликация об утверждении существования, а в другом, наоборот, из исходно экзистенциальной конструкции (12) имплицируется посессивное отношение. Следует обратить внимание, что языковую функцию и типологическую принадлежность этих конструкций определяют именно данные импликации, а не «лексические» значения употреблённых в них глаголов. Этот факт наводит на мысль, что при определении типа той или иной конструкции, помимо значения употреблённых в ней глаголов, не менее важны другие семантические элементы, задающие направление концептуализации конструкции (а значит, и её общее значение, или функцию), такие как модификаторы места или длительности действия и т. п., которые сторонники глаголоцентрической модели часто относят к периферии предложения. Важность таких «периферийных» элементов для альтернативной интерпретации составных предикатов и, соответственно, для концептуализации всей конструкции мы сможем ещё раз подтвердить далее, анализируя конструкции с предикативными причастиями (см. разделы 2.5.1.1., 2.5.2.). 128 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas Это мы увидим позднее, анализируя конструкции с предикативными причастиями (см. разделы 2.5.1.1., 2.5.2.). 2.2.2.1. Обнаружилось, что нет никаких сколько-нибудь веских оснований интерпретировать генитив в конструкции принадлежности (13) (Антанаса) как внешнего посессора и тем самым приписывать ему статус аргумента глагола быть: очевидно, что генитив вместе с этим глаголом образует составной предикат конструкции. Не хотелось бы метонимически приписывать глаголу этой конструкции и значение «принадлежности», поскольку в конструкции принадлежности другого типа оно эксплицитно выражается самим глаголом принадлежать. Как уже отмечалось, в литературе подчёркивается структурное сходство конструкции принадлежности с предикатом быть + ген. с ранее рассмотренной локативной конструкцией с предикатом быть + лок. Отмечается, что, во-первых, обе конструкции связаны сходной немаркированной моделью актуального членения: и существительные, обозначающие посессора, и существительные в локативе находятся в реме этих конструкций; во-вторых, основная предикативная нагрузка в обеих конструкциях приходится на морфему косвенного падежа (или соответствующего предлога) именного комплемента глагола быть: в первом случае — на посессивный генитив, во втором — на локатив (или локативный предлог). Структурный параллелизм обеих конструкций станет ещё очевиднее, если учесть, что значения, соответствующие морфемам падежа (или предлога), выражающим в них основную предикацию, являются для этих морфем исконными: как функция локатива неотделима от обозначения места, так и функция генитива неотделима от выражения родства, собственности (принадлежности), части / целого или, в более общем смысле, посессивного отношения. Возникает вопрос: можно ли найти подходящее семантическое объяснение структурному сходству конструкции принадлежности с локативной конструкцией? Иными словами, есть ли веские функциональные и когнитивные основания интерпретировать рассматриваемую посессивную конструкцию «локативно»? Ведь если бы конструкцию принадлежности можно было считать разновидностью локативной конструкции, тогда и глаголу быть в ней можно было бы без труда приписать значение «локации», тем самым, кстати, уменьшив число омонимичных форм этого глагола в описании. Исследуем эту возможность. Вспомним, что посессивное отношение обычно выражается генитивом в атрибутивном именном словосочетании; можно даже утверждать, что в интересующей нас конструкции принадлежности употребление генитива в предикативной позиции заимствовано из соответствующего атрибутивного именного словосочетания, то есть Шапка Антанаса > Эта шапка — Антанаса. Когнитивная- 129 ROLANDAS MIKULSKAS В когнитивной грамматике анализ посессивного именного словосочетания основывается на упомянутом понятии точки отсчёта (reference point) (Langacker 1991: 167–180). Суть этого анализа состоит в предположении, что в посессивном именном словосочетании генитивом (в английском языке — морфемой -’s или предлогом of) кодируется не только и не столько посессор, сколько когнитивно более заметный референт, облегчающий идентификацию другого референта, представляющего интерес для участников коммуникации. Таким образом, так называемая посессивная конструкция используется в языке также для нужд именной референции: денотат генитива в ней часто обозначает не столько отношение посессии, сколько способствует распознаванию референта другого имени («посессума») (действительно, в предложении Кто-то украл велосипед мальчика не обязательно говорится о велосипеде, принадлежащем мальчику, — это мог быть и велосипед, одолженный у друга; ср. также в этом отношении предложение Мой поезд прибывает ровно в десять). Важно отметить, что, хотя когнитивное понятие точки отсчёта значимо не только для одной грамматической конструкции, его можно определить независимо от языкового выражения, поскольку оно отражает общую специфику процесса восприятия: менее знакомые референты обычно распознаются через другие, более знакомые нам референты, которые так или иначе связаны с первыми и могут указывать на них. Функцию точки отсчёта нетрудно истолковать и «локативно», тем более что во многих случаях, особенно когда содержание посессивной предикации составляет отношение целого и части, значение места существительного, кодируемого генитивом, и функция точки отсчёта в посессивной конструкции естественным образом совпадают; ср. окно дома, край стола и т. д. Учитывая когнитивное назначение именной посессивной конструкции, можно утверждать, что «посессум» в ней естественным образом локализуется в окружении когнитивно более доступного «посессора». Вероятно, и в предикативной позиции генитив, выражая отношение принадлежности, полностью сохраняет эту более общую когнитивную функцию точки отсчёта. Тем не менее назначение рассматриваемых конструкций — не уточнение референции посессума: здесь он выражен субъектным именем с дескрипцией определённости, то есть его референт по крайней мере в актуальном дискурсивном пространстве уже идентифицирован. Было бы натянутым объяснением утверждать, что в предложении (13) шапка локализуется относительно Антанаса. И это понятно: хотя генитив конструкции принадлежности этимологически можно связать с генитивом соответствующего атрибутивного словосочетания, сама функция этой конструкции в языке иная. Обычно к ней прибегают, когда в ходе коммуникации возникает необходимость указать владельца уже известного участникам общения предмета. Поэтому посессум в конструкции принадлежности прототипически 130 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas неодушевлённый предмет, а посессор — лицо или (реже) животное (ср. Этот поводок принадлежит нашему Пифу). Функция рассматриваемой конструкции и её иконически отражается в немаркированном актуальном членении предложения, которое её инстанцирует: в реме называется владелец предмета, представляющий интерес для участников коммуникации. О том, что назначение выражаемого в конструкции принадлежности посессивного отношения в языке отличается от его назначения в атрибутивных именных группах, свидетельствуют также семантические ограничения, действующие для этой конструкции. В конструкции принадлежности обычно не выражаются отношения так называемого неотчуждаемого владения (англ. inalienable possession), или части и целого, ср. Твои глаза красивые, но ??Красивые глаза — твои.7 А генитив атрибутивной именной группы, профилирующей именно отношение части и целого, как мы видели, естественно может интерпретироваться «локативно» — как точка отсчёта для объекта, локализуемого в пространстве. Всё это показывает, что нет ни функциональных, ни когнитивных оснований интерпретировать генитив посессора в конструкции принадлежности как точку отсчёта местоположения посессума, выраженного именной группой в позиции субъекта. Именно по этим семантическим причинам мы не можем считать рассматриваемую конструкцию разновидностью локативной конструкции. Тогда глаголу būti в этой конструкции остаётся метонимически приписать несамостоятельное значение «принадлежности»8, хотя, как мы видели, в языке есть глагол priklausyti, способный передавать это значение самостоятельно, без поддержки конструкции. Но такая синонимия глаголов, употребляемых в разных конструкциях, неудобна лишь для тех, кто упорно продолжает придерживаться тезиса о глаголе предложения как семантическом функторе. 2.3. Рассмотрев семантические свойства глагола būti в конструкциях (7)–(13), видим, что предикативный потенциал этого глагола даёт мало оснований для типологической классификации рассматриваемых конструкций. Только в конструкциях (11), 7 Dėl ribotos tokių pasakymų kalboje galimybės žr. Mikulskas (2006b. 42–43). 8 Разумеется, если бы мы внимательнее присмотрелись к онтологии конструкции принадлежности, то могли бы считать приписываемое её глаголу būti «ad hoc» значение «принадлежности» разновидностью или инстанциацией одного из фундаментальных значений этого глагола — значения «тождества», хорошо засвидетельствованного в связочных конструкциях, ср. Эта шапка — Антанаса вещь, — такое расширение конструкции (13) не является совершенно произвольным, поскольку оно хорошо согласуется с генитивным происхождением этой конструкции как атрибутивной. С другой стороны, чрезмерное подчёркивание этой онтологической параллели затмило бы посессивное назначение рассматриваемой конструкции и соответствующие ему аспекты синтаксической и семантической структуры конструкции, которые и определяют её идентичность. 131 Rolandas Mikulskas (12) «экзистенциальным» предикатам можно было бы признать относительную самостоятельность, позволяющую приписать их комплементам статус аргументов9. Значения глагола būti в других рассмотренных конструкциях слишком сильно зависят от характера конструкции, в которой они употребляются. Ни имеющееся в этих конструкциях значение «тождества», ни значения «местоположения» и «принадлежности» глагола būti не настолько самостоятельны, чтобы ему можно было заранее приписать какую-либо аргументную структуру («субкатегоризующую рамку»): сам по себе этот глагол едва ли может считаться семантическим функтором синтаксической структуры — финитного предложения, как это нередко делается при анализе предложений, начинающихся с глаголов с более содержательным лексическим значением. По-видимому, в конструкциях тождества, локативных и принадлежности имеет смысл говорить только о синтаксической дистрибуции СОСТАВНЫХ ПРЕДИКАТОВ. Действительно, в конструкции (аскриптивной), приписывающей определённый признак референту именной группы в позиции субъекта, например Ученик прав, именно предикативное прилагательное, называющее этот признак, а не управляющая им связка определяет, какими семантическими свойствами должна обладать именная группа, чтобы занимать позицию субъекта. Это означает, что в данной и подобных конструкциях отношение комплементации связывает именную группу в позиции субъекта (ученик) не непосредственно с глаголом būti, а со всем составным предикатом (быть правым). Соответствующая конституентная структура (порядок построения предложения из составляющих) формально отражает такой синтаксический анализ рассматриваемых конструкций, ср. [УченикSUBJ [есть [прав]]PRED], или [NPSUBJ [V [Adj]]PRED. Очевидно, что при таком анализе началом предложения (англ. clausal head) в конструкциях тождества мы будем считать не глагол-связку būti, а всю составную структуру, образуемую этим глаголом с адъективным или именным комплементом. Строго говоря, в контексте такого синтаксического анализа не вполне точно называть глагол būti «связкой» (этот традиционный термин используется по аналогии с анализом пропозиции тождества как логической структуры), поскольку здесь его первичная функция — не связывать два сущностных компонента пропозиции тождества, а придавать выражаемой прилагательным или существительным (предикативом) предикации предложения процессуальное, или временно́е, измерение. Это существенное свойство глагола необходимо финитному предложению (то есть предложению, которое посредством показателей грамматического времени, лица и модальности соотносится с ситуацией речи 9 Тем не менее и эти предикаты нельзя считать полноценными семантическими функторами по отношению к таким аргументам, поскольку их экзистенциальная интерпретация в значительной мере зависит от прагматических свойств конструкций, в которых они употребляются, таких как порядок слов в предложении и соответствующее ему немаркированное актуальное членение. 132 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas ситуацией («основанием», англ. ground), образовать). Чтобы подчеркнуть грамматическую функцию глагола būti в рассматриваемых конструкциях, мы могли бы назвать его грамматическим спецификатором. В разрабатываемой сейчас Новой грамматике литовского языка спецификатором называется глагол būti в составе составного предиката в активном предложении перфекта, ср. В жизни лягушек я ни разу не ел. Термин «спецификатор» применяется здесь также при анализе других сочетаний, компоненты которых занимают разные позиции относительно внутренних и внешних синтаксических связей. Опираясь на критерии определения функтора, базы и вершины, предложенные Арнольдом Цвики (Zwicky 1993: 292–315), в Новой грамматике при описании синтаксиса упомянутых сочетаний различают внутреннюю вершину сочетания и внешнюю вершину сочетания (или базу). Спецификатор выполняет роль вершины только внутри сочетания (см. Holvoet & Mikulskas 2009a: 10–13). В образовании перфектных форм литовского языка глаголу būti обычно приписывается функция вспомогательного глагола, в основе совпадающая с определением грамматического спецификатора. Аналогичным образом спецификаторами можно было бы называть и вспомогательный глагол būti в пассивной конструкции (перфектной и имперфектной), ср. Город был полностью разрушен во время ночного авианалёта; Дом всё ещё строился, когда произошла авария. Тем не менее, говоря о конструкциях тождества, мы придерживаемся традиционного термина «связка». Хотя грамматическая функция глагола-связки būti несомненна и сопоставима с функцией вспомогательного глагола būti в упомянутых аналитических формах10, его структурная функция в конструкциях тождества также очевидна: она позволяет говорить об относительной самостоятельности такого глагола по отношению ко второму компоненту составного предиката и приписывать ему упомянутое значение «тождества». Дополнительный аргумент в пользу отделения глагола-связки от вспомогательного глагола (спецификатора), как мы увидим далее (разд. 2.5.1.–2.5.2.1.), даёт также возможная альтернативная интерпретация конструкций с предикативными причастиями. Когнитивный анализ составных предикатов, употребляемых в этих «двусмысленных» конструкциях, позволяет выделить две семантические структуры глагола būti: одну, в которой он выполняет функцию вспомогательного глагола, и совершенно иную, в которой он выступает связкой. 10 Термин «аналитические (глагольные) формы» для обозначения сочетаний глагола būti с причастиями я здесь и далее использую в силу его общепринятости; этим не подразумевается особый парадигматический статус таких форм в литовском языке (ср., в отличие от этого, Holvoet & Semėnienė 2004: 36–41). 133 ROLANDAS MIKULSKAS 2.4. Сказанного о семантике глагола būti должно быть достаточно для вывода о том, что по такому глаголу мы не можем судить о характере конструкций, в которых он употребляется, и при разграничении типов конструкций с глаголом būti на его семантические свойства мы можем опираться лишь в незначительной степени. Более или менее отчетливые очертания лексического значения глагол būti приобретает лишь в конкретной конструкции. Таким образом, значение конструкции абсолютно или почти абсолютно доминирует над этой лексемой. Используя терминологию грамматики конструкций, рассматриваемые конструкции можно определить как ориентированные на потребности дискурса синтаксические структуры, обладающие функционально мотивированным актуальным членением и особым значением. В грамматике конструкций принято считать, что в конструкции, обладающие относительно самостоятельным значением, могут интегрироваться только те глагольные лексемы, семантика которых, или, точнее, представляемые этими лексемами семантико-интерпретационные фреймы, это допускает (Принцип семантической когерентности (The Semantic Coherence Principle); Goldberg 1995: 50). В зависимости от значения (от характера семантико-интерпретационного фрейма) по сути один и тот же глагол может интегрироваться в несколько конструкций (ср. чередующиеся конструкции, рассмотренные в разделах 2.1–2.1.1). Поскольку в конкретной конструкции могут употребляться только предикаты определенной семантики, то, рассматривая вопрос с перспективы глагола, можно утверждать, что характер конструкции хотя бы отчасти также зависит от значения глагола. Вряд ли при определении значений глагола būti мы могли бы опираться на какие-либо легко распознаваемые семантико-интерпретационные фреймы, структурирующие знания о тех или иных ситуациях внеязыковой действительности. Из-за чрезмерной абстрактности значения возможности «семантической совместимости» этого глагола исключительно широки и конкретно раскрываются лишь при употреблении его в той или иной рассмотренной ранее конструкции. Например, возможность употребить глагол būti в аскриптивной или эквативной конструкции свидетельствует о совместимости его значения с семантикой определенной пропозиции тождества, а возможность употребить этот глагол в локативной или посессивной конструкции типа mihi est — о совместимости его значения с семантикой определенной пропозиции существования. Справедливости ради следует отметить, что возможны некоторые изменения внутренней семантической структуры глаголов, употребляемых в рассматриваемых конструкциях, связанные лишь с выбором их грамматической формы. Эти изменения могут даже обусловливать морфосинтаксическую форму комплемента глагола, тем самым корректируя и синтаксическую форму самой конструкции, ср.: 134 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas (17) Сынок, будь стойким. (18) Будь человеком, не веди себя так. Императив употребленных в этих предложениях глаголов обусловливает не только их видовые свойства, но и изменения их лексического значения. Эта форма по существу имперфективного глагола būti обозначает действие перфективной природы (то есть такое действие, которое в принципе может быть завершено или длительность которого может быть ограничена). Поэтому предикат būk здесь означает активное действие, предполагающее контроль со стороны субъекта. Значение этого предиката в рассматриваемых примерах можно было бы определить соответственно как «вести себя определенным образом» и «вести себя как кто-либо». Однако было бы слишком смело утверждать, что эти изменения значения глагола, связанные с выбором его грамматической формы, существенно меняют аргументную структуру конструкции, а значит, и ее типологическую принадлежность. 2.5. Гораздо более серьезные последствия для типологической принадлежности конструкций тождества может иметь альтернативная интерпретация их составных предикатов. В литературе широко обсуждаются случаи, когда причастия (преимущественно перфектного значения), составляющие семантическую основу таких предикатов, в рассматриваемых конструкциях могут восприниматься и «по-адъективному», и «по-глагольному». Так, в работах по грамматике литовского языка (Holvoet & Pajėdienė 2004: 134), рассматривая две возможные интерпретации предложения Esu įsitikinęs, kad esama ir gerų, ir blogų žmonių, отмечают, что мы понимаем это предложение по-разному в зависимости от того, воспринимаем ли причастие įsitikinęs как адъективный предикатив, управляемый связкой esu, или же понимаем сочетание esu įsitikinęs как аналитическую форму глагола (которую здесь склонны называть глагольным сочетанием). Таким образом, в одном случае мы имеем конструкцию аскриптивного типа, в другом — конструкцию перфекта. Рассмотрим такие чередования конструкций подробнее. 2.5.1. Сначала рассмотрим употребление причастий действительного залога в рассматриваемых конструкциях. Здесь двояко могут интерпретироваться формы таких причастий, образованные от непереходных глаголов, поскольку они могут фиксировать конечное состояние референта субъектного именного выражения, испытавшего воздействие определенного действия. Эта фиксация приобретенного субъектным референтом состояния и составляет семантическую основу «адъективной» интерпретации рассматриваемой причастной формы. Следует отметить, что такое глагольное прилагательное может занимать и свойственную этой части речи атрибутивную позицию в именной группе, ср. Уверенные в своей правоте люди нам не нужны. Внутреннюю семантическую структуру составного предиката, интерпретируемого «по-адъективному», 135 ROLANDAS MIKULSKAS предиката esu įsitikinęs когнитивными терминами можно описать следующим образом. Перфектная форма причастия įsitikinęs здесь профилирует только конечную (результативную) стадию произошедшего акта убеждения: этот профиль можно приравнять к профилю других прилагательных, обозначающих статическое отношение. Сущность внутренней семантической структуры глагола esu, который придает этой адъективной предикации процессуальное измерение, состоит в том, что с течением времени (в мысленном представлении) сканируется все тот же профиль статического отношения, понимаемого абстрактно (следовательно, этот глагол обозначает имперфективное действие). При образовании составного предиката конкретное содержание причастной формы семантически уточняет, или элаборирует, соответствующую абстрактную субструктуру глагола. Элаборируемая субструктура (место элаборации) выбирается свободно, поскольку все элементы внутренней структуры имперфективного глагола (все позиции профилируемого абстрактно понимаемого статического отношения) с течением времени не меняются. 2.5.1.1. «Глагольную» интерпретацию рассматриваемой причастной формы могут вызвать на первый взгляд незначительные элементы предложения, обычно относимые к периферии его синтаксической структуры, ср. Не раз esu įsitikinęs, kad esama ir gerų, ir blogų žmonių. В этом предложении адвербиальный модификатор ne kartą, обозначая повторение в прошлом события, профилируемого составным предикатом esu įsitikinęs, одновременно указывает на то, что у каждого такого повторяющегося события были начало и конец, то есть определенная длительность. В когнитивных терминах причастие в этой составной форме профилирует все стадии произошедшего акта убеждения, которые при образовании составного предиката элаборируют все соответствующие элементы внутренней структуры глагола esu; их можно представить как позиции некоторого (воспринимаемого лишь абстрактно) глагольного отношения, последовательно сканируемые с течением времени. Глагол būti с такой семантической структурой, как и подобает вспомогательному глаголу, безразличен к перфективности / имперфективности. Обозначает ли составной предикат перфективное или имперфективное действие, зависит исключительно от видовой природы глагола, лежащего в основе образования причастия и составляющего базу семантической интерпретации: например, предикат (не раз) esu įsitikinęs обозначает перфективное действие, а предикат (не раз) esu girdėjęs (tą melodiją) — имперфективное действие11. 11 Perfektyvumą / imperfektyvumą čia ir kitur suprantu langakeriškai (Langacker 2002: 85–91), kaip veiksmažodžio žymimo proceso vidinę sandarą charakterizuojančią sąvoką, kuri nepainiotina su kalbamomis analitinėmis formomis reiškiamo 136 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas 2.5.2. «Адъективно» могут интерпретироваться и причастия страдательного залога в пассивной конструкции. В таком случае эта конструкция по существу ничем не отличается от конструкции связки с аскриптивным предикативом. Причастия страдательного залога, занимающие позицию адъективного предикатива в конструкции связки, как и другие прилагательные, могут употребляться и атрибутивно, ср.: (19) Мы увидели, что город полностью разрушен. (20) Полностью разрушенный город выглядел ужасно. (21) Эти грибы съедобны. (22) Мы узнаём съедобные грибы. «Глагольно» интерпретируемые причастия страдательного залога превращают конструкцию связки в пассивную конструкцию. Такую интерпретацию, помимо благоприятного контекста, могут обусловить адвербиальные модификаторы, изменяющие длительность действия, предполагаемого причастием12, ср.: (23) Город во время ночного авианалёта был полностью разрушен. (24) Собранные и засоленные поздней осенью, эти грибы в зимние месяцы с удовольствием употребляются в пищу. Составные предикаты этих предложений был разрушен и съедобны следует считать аналитическими формами глаголов, образующих основу причастий (разрушить и есть). Когнитивное описание образования таких форм во многом могло бы быть сходным с приведённым ранее описанием образования аналитических форм глагола с причастиями действительного залога. Прежде всего отметим, что понятие перфекта. Последнее обычно характеризуется способностью глагольной фразы с помощью более или менее грамматикализованных средств фиксировать значимость для участников коммуникации действия, происходившего / завершившегося до момента речи. Поскольку категория перфективности / имперфективности определяет присущие конкретному глаголу возможности выражения вида, её не следует отождествлять и с категорией предельного / непредельного вида, фиксирующей дихотомию реализации этих возможностей (ср. Mikulskas 2005: 26–27). 12 Такие модификаторы можно употреблять не со всеми типами предикатов. Например, из двух предложений Деревня со всех сторон была окружена лесами и Беглец наконец был окружён полицией лишь во втором предложении длительность действия, обозначаемого составной глагольной формой был окружён, может быть модифицирована. В силу специфики предикации протяжённых объектов (см. Mikulskas 2005: 32–38) в первом предложении та же форма может обозначать только статическое пространственное положение (расположение лесов кольцом вокруг деревни). Из-за этого семантического ограничения «глагольная» интерпретация причастной формы в рассматриваемой конструкции по существу совпадает с её «адъективной» интерпретацией (подробнее об этом явлении см. Langacker 2002: 145–147). 137 ROLANDAS MIKULSKAS Подобно ранее рассмотренному случаю с причастиями страдательного залога, интерпретируемыми «глагольно», интегрированный глагол būti становится безразличным к различию перфективности / имперфективности — составной предикат наследует эти аспектуальные свойства от глагола, составляющего рабочую основу причастия (ср. buvo (sugriautas / griaunamas ir buvo matytas / matomas), поэтому такой глагол būti вполне заслуженно может называться вспомогательным глаголом или спецификатором13. Пассивная конструкция с причастиями страдательного залога прошедшего времени отличается от соответствующей конструкции с причастиями страдательного залога настоящего времени тем, что первая конструкция, как и рассмотренная ранее конструкция с причастиями действительного залога, предназначена для выражения перфекта. Поскольку перфектное причастие этой конструкции, профилируя только последнюю стадию действия, испытываемого субъектным референтом, соответствующим пациенсу в активной конструкции, способно фиксировать конечное состояние этого пациенса, такое причастие легко может восприниматься как прилагательное, и тогда пассивная конструкция превращается в связочную конструкцию атрибуции. 2.5.2.1. Возможность адъективной интерпретации причастий страдательного залога настоящего времени в пассивной конструкции, по-видимому, следует связывать с возможностью модальной интерпретации обозначаемого этими формами атемпорального комплексного глагольного отношения; в случае пропозиций общего характера она возникает при удалении из профиля предложения агентивного аргумента, ср.: Эти грибы всегда были съедобны для обитателей леса > Эти грибы всегда были съедобны > Эти грибы съедобны (т. е. эти грибы можно есть). Эта возможная цепочка семантического развития показывает, каким образом постоянно испытываемое пациенсом (грибами) действие может переосмысливаться как возможность или пригодность этого пациенса испытывать данное действие; это свойство глагольного происхождения уже относится к семантической области адъективной денотации. Причастие страдательного залога настоящего времени, интерпретируемое «адъективно», как и его «глагольный» эквивалент, профилирует все стадии действия, испытываемого пациенсом (разумеется, воспринимаемые холистически, как того требует атемпоральная природа причастий; см. Langacker 2008: 117–122), однако, в отличие от последнего случая, все стадии действия, предполагаемого таким «прилагательным», воспринимаются как идентичные. Иначе гово- 13 О том, что при образовании аналитической формы семантическая структура вспомогательного глагола лишь приспосабливается к причастной форме, интерпретируемой «глагольно», свидетельствует тот факт, что сами эти формы могут выполнять функцию предикатов нефинитных предложений, ср. Долго допрашиваемый, он наконец признался. 138 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas В этом смысле из семантической структуры такого новоиспечённого глагольного прилагательного устраняется идея развития, существенная для перфективного действия (разумеется, если сам глагол, от которого образовано причастие, перфективен; ср., однако, пример (26) ниже). Поэтому профиль всей последовательности идентичных положений глагольного отношения (стадий действия) во время интерпретации «адъективного» причастия по существу приравнивается к постоянному (статическому) отношению, выражаемому адъективной предикацией14. О том, что причастия страдательного залога настоящего времени, интерпретируемые «адъективно», носители языка в связочных конструкциях воспринимают уже почти как обычные прилагательные, свидетельствуют и встречающиеся случаи образования степеней сравнения этих форм, ср.: (25) Эти книги являются самыми продаваемыми / наиболее продаваемыми. (26) Это мороженое — самое любимое у детей. Предложение (26) интересно здесь и в другом отношении: в нём, в отличие от других обсуждаемых случаев, по-прежнему употребляется генитив агентивной природы (кратко — агентивный генитив) (детей). Однако, по-видимому, в этом отношении всё не совсем так, как кажется на первый взгляд. Синтаксический статус этого генитива уже не тот, что у генитива агенса в соответствующей пассивной конструкции Это мороженое детьми любимо (или Детьми это мороженое любимо), поскольку в предложении (26) он образует с глагольным прилагательным трудноразложимое сочетание. На это указывает необычность формы превосходной степени в пассивной конструкции, ср. Это мороженое детьми наиболее любимо, но?Это мороженое детьми любимее всего (??Детьми это мороженое любимее всего). В литературе такой агентивный генитив, связанный с адъективным причастием страдательного залога, описывается в терминах включения, или инкорпорации (см. Keenan & Dryer 2007: 344–345; ср. Holvoet 2001: 47). Рассматривая вопрос о происхождении генитива агенса в пассивных конструкциях балтийских языков, Аксель Холвоет обращает внимание на то, что в латышском языке сохранились архаичные связочные конструкции типа [māja [ir [tēva celta]]], в которых агентивный генитив отчасти включён во фразы перфектных причастий страдательного залога (интерпретируемых «адъективно» в предикативной позиции — R. M.). По словам Холвоета, такой генитив двойственной природы — отчасти посессивный, отчасти агентивный («авторский») — в литовском 14 Адъективная предикация обычно выражает отношение между денотатом существительного и некоторой областью в качественном пространстве (цвета, вкуса, запаха и т. д.) либо некоторой точкой нормативной шкалы в количественном пространстве (длины, высоты, ширины и т. д.) (см. Langacker 2008: 116). 139 ROLANDAS MIKULSKAS В языке путем реанализа, вероятно, посессивные конструкции стали полноценным генитивом агенса, ср. [namas [buvo [tėvo pastatytas]]] > [namas [buvo [tėvo] pastatytas]] (подробнее см. Holvoet 2001: 45–58). В литовской пассивной конструкции позиция генитива агенса не фиксирована, и бывшую конструкцию происхождения в таких обстоятельствах трудно распознать. Однако, как показывает пример (26), иногда в языке может использоваться конструкция с частично инкорпорированным генитивом. Вероятнее всего, такое (частичное) включение генитива в предикативную группу является вторичным и связано с атемпорализацией форм страдательного причастия в пассивной конструкции. В предложении (26), в отличие от предложения (21), генитив агенса при интерпретации формы причастия настоящего времени страдательного залога как «прилагательного» нельзя опустить из-за семантической специфики глагола megti, предполагающего наличие оценивающего лица: вместо опущения этот генитив соотносится с предикативной группой. Значение такого «агентивного» генитива можно сопоставить с функцией dativus iudicantis, который также часто употребляется с показателями степени (Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 89), ср. Šie ledai yra vaikams skaniausi. Впрочем, позиция такого датива в предложении не является строго фиксированной (ср. Šie ledai vaikams yra skaniausi; Vaikams šie ledai yra skaniausi). Когда формы причастия настоящего времени страдательного залога интерпретируются «как прилагательные», интегрированная с ними финитная форма būti соответственно превращается из вспомогательного глагола в связку, которой свойственна семантика имперфективного глагола15. 2.5.3. Анализ конструкций с причастными предикатами лишь подтвердил уже выявленный ранее факт: для типологической классификации как связочных, так и близких к ним конструкций важны не столько их финитные глаголы, сколько 15 Имперфективность, помимо связки, присуща и семантике глаголов būti в других рассмотренных ранее конструкциях; прежде всего в этом отношении со связкой сопоставимы глаголы локативных и посессивных конструкций, придающие временное измерение постоянному пространственному или посессивному отношению, обозначаемому их комплементами. То, что в некоторых конструкциях эти глаголы могут быть перфективированы определенными грамматическими средствами (например, при употреблении императива, оптатива или кондиционала (ср. Jeigu tu būsi (būtum) kantrus, aš tau viską papasakosiu (papasakočiau))), лишь подтверждает их имперфективную природу. Таким образом, в этом отношении глаголы būti не только связочных, но и других конструкций, профилирующих статический процесс, можно противопоставить вспомогательным глаголам аналитических форм, профилирующих динамический процесс: последние индифферентны к противопоставлению перфективности и имперфективности. 140 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas семантические возможности интерпретации его комплемента, а также другие факторы, коррелирующие с этими возможностями и побуждающие к той или иной концептуализации конструкций (которые могут фиксироваться и в виде постоянных элементов конструкции, например обстоятельств времени в перфектной конструкции, ср. Per ilgą savo gyvenimą visko esu matęs, или обстоятельств места в экзистенциальной конструкции, ср. Mūsų sodyboje turime šeškų). Подробная классификация связочных конструкций, представленная в третьей части статьи, опирается именно на анализ возможностей семантической и референциальной интерпретации компонента предикации, выражаемого рассматриваемыми конструкциями и имеющего ключевое значение для раскрытия характера этой предикации. Обсуждая типологические свойства связочных конструкций, их предикатные комплементы мы будем называть обязательными предикативами, подчеркивая тем самым, что природа выражаемой ими комплементарной предикации в основе своей та же, что и у комплементов других глаголов с неполноценной семантикой, ср. Jonas yra liūdnas и Jonas atrodo liūdnas. Называя адъективные элементы связочных конструкций (обязательными) предикативами, мы также отграничиваем их от причастных комплементов аналитических глагольных форм в активных (перфектных) и пассивных (перфектных и имперфектных) конструкциях. Применение понятия предикатива к адъективным и именным комплементам связочных конструкций (особенно если связать это понятие со свободными предикативами) также предполагает определенную, пусть и незначительную, самостоятельность выражаемой ими предикации и предикации тождества, выражаемой глаголом-связкой būti, в архитектонике сложного предиката; в этом отношении соответствующие компоненты аналитических форм, несомненно, теснее связаны между собой. 3. ТИПОЛОГИЯ СВЯЗОЧНЫХ КОНСТРУКЦИЙ 3.0. Как видим, различия в интерпретации глагола-связки būti не могут служить независимым критерием для разграничения типов связочных конструкций. В этой ситуации, по-видимому, гораздо целесообразнее выбрать в качестве критерия классификации семантические или референциальные свойства комплементов связки — адъективных или именных предикативов, выражающих в таких предложениях основную предикацию; именно эти свойства создают предпосылки для выражения той или иной пропозиции посредством по сути одной и той же по структуре связочной конструкции. В силу этого мы интуитивно воспринимаем все связочные предложения как реализации одного структурного архетипа, приспособленного для выражения пропозиций тождества. 141 ROLANDAS MIKULSKAS 3.1. Вероятно, мы не ошибемся, если утверждаем, что центр (или, скажем, прототип) этого структурного архетипа составляют предложения, принадлежащие к аскриптивной конструкции, в которой выраженная прилагательным основная предикация (адъективный предикатив) приписывает референту именной группы субъекта определенный качественный или количественный признак, ср.: (27) Это решение было глупым. (28) Дерево высокое. (29) Дом деревянный. Как и глагол, прилагательное — часть речи относительной природы: оно локализует абстрактно воспринимаемый предмет в определенном качественном или количественном пространстве, а часто также измеряет его относительно той или иной качественной или количественной шкалы, предполагающей определенную норму. Из относительной природы прилагательного вытекает и его предикативный потенциал: подобно глаголу, прилагательное может выражать в предложении основную предикацию. Прилагательное в позиции предикатива сообщает о состоянии референта, обозначенного именной группой субъекта; его протяженность во времени (процессуальность) в данном случае помогает выразить финитная форма глагола-связки. Учитывая все это, предрасположенность прилагательных к предикативному употреблению не должна удивлять. Как известно, в позиции предикатива прилагательные могут выражать не только основную (первичную), но и дополнительную (вторичную) предикацию (Holvoet & Tamulionienė 2005: 117–121; Holvoet & Mikulskas 2009b: 5–8). 3.2. Сложнее объяснить предикативную функцию существительных, или, шире говоря, именных слов, употребляемых в связочных конструкциях. Ведь при определении категории существительного его существенным функциональным признаком обоснованно считается референциальность, то есть отсылка к объектам действительности. В предложении референциальность именной группы (то есть именного слова) следует понимать как указание на референтов участников глагольного отношения в действительности или их идентификацию. Итак, очевидно, что предназначение существительных в языке (за исключением некоторых случаев¹⁶) — обозначать не отношения между объектами, а сами объекты. Между тем предикативный потенциал глаголов и прилагательных (а в более широком смысле — также предлогов и наречий) связан именно с выражением того или иного отношения. Однако приведенные далее предложения вполне обычны для языка, ср.: 16 Имеются в виду существительные, предполагающие отношения части и целого, родственные или иные социальные отношения, например (valties) dugnas, (nuotakos) tėvas, (būrio) vadas и т. п. (подробнее см. Holvoet & Mikulskas 2009a: 16–17). 142 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas (30) Йонас — учитель. (31) Йонас — наш учитель. (32) Йонас — наш учитель литовского языка. (33) В этом квартале Йонас — наш учитель литовского языка. (34) Йонас — тот учитель, который привил нам любовь к родному языку. Естественно спросить, как существительные, не имеющие относительной природы, могут выражать основную предикацию в этих предложениях? Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, сначала обратим внимание на то, что и «именная» предикация в представленных здесь предложениях неоднородна. С функциональной точки зрения эти предложения можно разделить на те, которые выражают отношение включения между своими именными референтами, и те, которые выражают между такими референтами отношение тождества; последние, в противопоставлении аскриптивным, также называются эквативными предложениями. Первый тип наиболее ярко представлен предложением (30), а второй — предложением (34). Другие предложения можно отнести и к тому и к другому типу: их интерпретация зависит от внешних (контекстуальных) обстоятельств. Формально оба предложения обозначают отношение тождества между дескрипциями, задаваемыми именными группами субъекта и предикатива. Структурное тождество обоих типов предложений подтверждается также возможностью двоякой интерпретации некоторых случаев. Однако назначение таких предложений, как (30), — сообщить, что референт именной группы субъекта является членом более широкого класса референтов, обозначаемого именной группой предикатива. Для выражения такого отношения включения не требуется, чтобы именная группа субъекта в связочной конструкции обозначала уникально идентифицируемый референт, а именная группа предикатива интерпретировалась неопределённо, как в примере (30): достаточно, чтобы охват референции второй именной группы был шире, чем первой, ср.: (35) Дельфины — млекопитающие. Обе именные группы в этом примере, вероятнее всего, следует интерпретировать неопределённо, хотя формы множественного числа в таких генеративных утверждениях могут обозначать как некоторое, неопределённое количество референтов, удовлетворяющих дескрипции типа, так и всех референтов, удовлетворяющих этой дескрипции типа, то есть выступать названием уникального класса референтов (ср. Mikulskas 2006a: 52–54). Из-за более широкой референции именной группы предикатива, санкционирующей отношение включения, предикативный потенциал в предложениях первого типа воспринимается легче, чем в предложениях второго типа, в которых (как, например, в предложении (34)) утверждается тождество двух уникально идентифицируемых референтов. 143 ROLANDAS MIKULSKAS Возможно, поэтому первые интуитивно часто относят к аскриптивному типу копульных конструкций (ср. Holvoet & Čižik-Prokaševa 2005: 79). Действительно, когда референт именной группы в позиции субъекта в таких предложениях относится к более широкому классу референтов, метонимически он может ассоциироваться с существенным признаком членов этого класса. Когда предикативное существительное в конструкции инклюзивного типа и предикативное прилагательное в конструкции аскриптивного типа связаны словообразовательным отношением, такая метонимическая связь между членом класса и составляющим его признаком становится практически неизбежной, и значения обеих конструкций мало различаются, ср.: (36) Petras yra kvailys. (37) Petras yra kvailas. Однако далеко не во всех случаях можно констатировать такие пары, основанные на словообразовательных отношениях, на основании которых мы могли бы отнести копульные конструкции, выражающие отношение включения, к аскриптивному типу. Кроме того, трудно не обратить внимания на то, что функциональная нагрузка копулы в конструкциях аскриптивного и инклюзивного типов различается: в конструкции первого типа назначение этой финитной формы глагола прежде всего грамматическое, а в конструкции второго типа она также выражает отношение тождества, онтологически важное для всей пропозиции17. Ведь согласимся, что логически отношение включения — лишь разновидность более общего отношения тождества: именной референт включается в более широкий класс на основании некоторой обобщённой характеристики (дескрипции типа), отождествляющей его с другими членами этого класса. Итак, мы подошли к мысли, что ранее выделенные два типа предложений с копулой — инклюзивные и эквативные — объединяет не только именные предикативы, но и общая онтология. Похоже, предложения с копулой и именными предикативами стоит рассматривать как единый тип. Тем не менее остаётся без ответа вопрос о том, каким образом имена неисоотносительной природы способны выражать основную предикацию таких предложений? Иными словами, откуда берётся их предикатный потенциал? 17 Разумеется, поэтому, анализируя копульные конструкции с именными предикативами, мы могли бы приписать их копулам значения «включения» или «тождества», однако тогда мы сильно отдалили бы их от аналогичных конструкций с адъективными предикативами, в которых функция копулы прежде всего распознаётся как грамматическая. Следовательно, если мы хотим рассматривать все копульные конструкции как, по существу, один и тот же структурный архетип, во всех случаях следует подчёркивать структурную, а не семантическую функцию копулы в них. 144 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas 3.2.1. Если содержание дескрипций, задаваемых именами в позиции предикатива, мы понимаем как инстанциацию подразумеваемого ими типа18 (а инстанцированный пример всегда указывает на свой тип), то их соотносительный характер легко доказать: такие имена репрезентируют отношение между отдельным (инстанцированным) представителем типа и самим типом (или между соответствующими дескрипциями). Эффект включения (и предикатный потенциал именного предикатива) создаётся включением референта имени в позиции субъекта в более широкий круг референтов, определяемый дескрипцией типа, через отношение тождества с инстанциацией типа. По понятным причинам отсылка предикативного существительного к дескрипции типа (и соотносительный характер этого существительного) легче воспринимается в тех случаях, когда оно интерпретируется как неопределённое и неспецифическое, то есть как имя, обозначающее свободно выбираемого представителя типа19. Однако и определённые предикативные имена так называемых эквативных конструкций по-своему указывают на дескрипции соответствующих типов (хотя бы потому, что по определению референты этих имён являются уникально идентифицируемыми инстанциациями своих типов). Поскольку в этих конструкциях дескрипция типа, задаваемая предикативным именем, имеет гораздо более узкую референцию, чем в случае неопределённости (например, в предложении (34) её задаёт вся рестриктивная группа учитель, который привил нам любовь к родному языку, которая на практике здесь может иметь только один референт), отношение включения, которое они выражают, труднее воспринимать — здесь оно сведено к минимуму. Однако различие между дескрипцией типа и инстанциацией этого типа, значимое для соотносительного понимания предикативного имени, и в данном случае может быть легко воспринято, особенно если эта инстанция, как в примере (34), эксплицитно маркируется показателем определённости тот. Следовательно, в обоих случаях можно говорить о соотносительном характере имени и вытекающей из него предикативности, возникающей благодаря занимаемой им синтаксической позиции — позиции предикатива. 18 Plačiau apie tipo ir jo instanciacijos skirtį žr. Langacker (1991: 51–73); plg. Mikulskas (2006a: 34–35). 19 Отношение тождества, обозначаемое такими предложениями, как Jonas yra mokytojas, можно рассматривать и как прямое включение индивида (Йонаса) в более общий класс (учителей), который в данном случае назывался бы простым существительным (а не именем!) mokytojas. В пользу такого анализа свидетельствуют также примеры из некоторых языков с артиклями, ср. фр. Jean est professeur (но ср. англ. John is a teacher), однако его труднее применить к эквативным конструкциям, определённое предикативное имя которых указывает на дескрипцию типа лишь опосредованно, через инстанциацию уникально идентифицируемого представителя этого типа (ср. Langacker 1991: 69). 145 ROLANDAS MIKULSKAS 3.2.2. Следует сказать несколько слов о таких предложениях, как (31), (32) и (33), которые в зависимости от того, интерпретируется ли их предикативная именная группа как определённая или неопределённая, могут соответственно трактоваться как выражающие отношение эквации или включения. Рассмотрим эти примеры по порядку. Предложение (31), по-видимому, допускает равновероятную интерпретацию обоими способами. Дело в том, что важная для интерпретации этого предложения идеализированная когнитивная модель ШКОЛЫ (ICM; Lakoff 1987: 68–76) в принципе поддерживает такую ситуацию, при которой референт посессора нашего (класс школы) может иметь нескольких учителей, поэтому посессивная дескрипция наш учитель не обязательно обозначает уникально идентифицируемого индивида. А дескрипция наш учитель литовского языка в предложении (32) в рамках той же ICM ШКОЛЫ склоняет к определённой интерпретации; тогда предложение выражало бы эквативное отношение тождества, поскольку в классе средней и старшей школы обычно есть один учитель по каждому предмету. Однако и в этом предложении референт упомянутой дескрипции может оказаться не уникально идентифицируемым, например, если посессор наш обозначает здесь всех учеников школы, а в школе ведь может быть несколько учителей литовского языка. На первый взгляд анализ предложения (33) не должен отличаться от анализа рассмотренного ранее предложения (32). Однако, по-видимому, обозначенный дескрипцией наш учитель литовского языка тип учителя в примере (33) скорее воспринимается как определённая роль, которую в конкретный период выполняет, или инстанцирует, единственный индивид. Этот случай известен в литературе как ролева́я определённость20; возможность единственного референта, характерная для этого явления, сближает предложение (33) с эквативной конструкцией. 3.2.3. Подводя итог сказанному, копульные конструкции можно разделить на два основных типа: аскриптивные и конструкции тождества. Их различие в сущности зависит от того, какие слова — прилагательные или существительные — выступают в них в качестве предикативов. Такая типология копульных конструкций, основанная на различиях частей речи, весьма прозрачна и мотивирована тем, что прилагательные в силу своей соотносительной природы по сути предрасположены к пред- 20 Fauconnier (1985: 35–81) išvesta vaidmens (angl. role) ir jos vertės (angl. value) skirtis laikytina skirties „tipas vs. instancijacija“ specifine atmaina. Vaidmens apibrėžtumas išplaukia iš jo unikalumo tam tikros istoriškai nulemtos pasaulio tikrovės tipe. Vaidmens apibrėžtumą natūraliai perima ir jo vertės, įgyjamos per to pasaulio tipo instancijas konkrečiu laikotarpiu (plačiau žr. Langacker 1991: 71–73; plg. Mikulskas 2006a: 54–55). 146 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas занимать позицию предикатива и выражать основную предикацию предложения, тогда как существительные приобретают такую способность, только заняв позицию предикатива. Далее, в зависимости от того, интерпретируется ли именная часть предикатива в них определённо или неопределённо, конструкции тождества можно подразделить на конструкции эквативного и инклюзивного подтипов. 3.3. Наконец, следует также обсудить некоторые периферийные случаи конструкций со связкой, в которых предикативами выступают только имена собственные, ср.: (38) Позвольте представиться, я Йонас Петрайтис. (39) Я Йонас. (40) Меня зовут Йонас. (41) Меня зовут Йонас. (42) Наш учитель — Йонас Петрайтис. Имена собственные обычно несут дескрипцию определённости, то есть их референтом является уникально идентифицируемое лицо. Однако это не обязательно так. Референт имени собственного может быть незнаком слушателю; тогда говорящий произносит это имя с показателем неопределённости, ср. Наш учитель — такой Йонас Петрайтис, — в этом примере референт имени собственного — конкретное, но неопределённое лицо. Однако нетрудно представить себе предложение со связкой, в котором имя собственное интерпретируется неспецифически, ср. Эти два озорника — Суткаи, — в этом примере существительное в позиции предикатива обозначает всю семью или род, в котором обычно больше двух членов, поэтому инклюзивный характер пропозиции здесь легко понять. По-видимому, гораздо проблематичнее анализ тех конструкций со связкой, в которых имя собственное в позиции предикатива обозначает единственный, хотя и неопределённый, референт. Как следует понимать относительный характер таких именных предикативов? На дескрипцию какого типа указывает имя собственное или какой тип может воплощать денотат имени собственного? Каким бы семантически бедным ни было описание типа, представленного именем собственным, с теоретической точки зрения оно существенно. Рассмотрим в этом отношении предложение (38): произнося его, субъект я, вероятно, хочет сообщить слушателю не своё имя, а представить себя как лицо, уникально связанное с этим именем. Однако, помимо уникальной идентификации, имя Йонас Петрайтис также указывает на то, что его носитель — мужчина литовской национальности. Помимо национальности и пола, а иногда также происхождения или положения в обществе, уменьшительная форма имени может указывать и на молодой возраст его носителя (ср. Антанукас, Петрайчёкас) и другие подобные характеристики, к которым 147 ROLANDAS MIKULSKAS обычно мы не обращаем внимания, употребляя имена. Однако эти «незначительные» детали составляют эмпирическую основу, пусть и минимальную, для установления отношения инстанциации между репрезентируемым ими типом лица и его конкретным представителем. Типовая дескрипция, задаваемая именем собственным, особенно легко распознаётся тогда, когда это имя в обществе связывают с исторически значимой ролью его носителя. Предикатный потенциал такого имени, употреблённого в позиции предикатива, очевиден, ср.: (43) Он — Витаутас Ландсбергис, и этим всё сказано. Наконец, импликации, связанные с именами собственными, могут положить начало употреблению имён собственных в нарицательном значении. Когда такие имена выступают предикативами в связочных конструкциях, сомнений в их предикатном потенциале уже не возникает, ср.: (44) Этот мой мальчик — настоящий эйнштейн. 3.3.1. Предложение (39) можно считать ответом на вопрос Как вас зовут? или ответом на вопрос Кто вы? В первом случае анализ предложения следует связать с анализом таких предложений, как (40) и (41), а во втором — с обсуждавшимся анализом предложения (38). Действительно, иначе при интерпретации предложения (39) его предикатив Йонас обозначает конкретного индивида, который, кроме того, имплицитно может быть однозначно идентифицирован как ранее упомянутое лицо; эта импликация узнавания может рассматриваться как описание типа, инстанцируемого именем собственным, — при необходимости её можно выразить и эксплицитно, ср.: (45) Я тот самый Йонас, который звонил вам вчера. 3.3.2. Поскольку рассмотренные предложения выражают отношение тождества между двумя однозначно идентифицируемыми референтами — лицами, их вполне обоснованно можно считать инстанциациями связочной конструкции эквативного подтипа. По существу, от таких предложений ничем не отличается и предложение (42), если только не считать его ответом на вопрос Как зовут вашего учителя? Однако с первого взгляда кажется, что в этом предложении выраженное отношение тождества между двумя именными референтами отличается от ранее рассмотренных случаев. Действительно, если считать это предложение ответом на вопрос Кто ваш учитель?, именная группа субъекта является неопределённой и, по-видимому, имеет более широкий объём референции, чем имя собственное в позиции предикатива. Соотношение объёмов именных групп в таком предложении 148 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas обратно тому, что наблюдалось в ранее рассмотренных случаях выражения отношения включения (ср. Йонас Петраитис — (наш) учитель). Однако если именную группу субъекта наш учитель в рассматриваемом предложении трактовать как определённую роль (ср. раздел 3.2.2), которую в конкретный период может выполнять (инстанцировать) только один индивид (пусть даже неизвестный слушающему), то проблема онтологической возможности отношения тождества между двумя референциями, кажущимися различными по объёму, разрешается: отношение тождества выражено между двумя специфическими референтами, только референт именной группы-предикатива (имени собственного) ещё может обозначать однозначно идентифицируемое лицо. 3.3.3. Когда предложение (39) означает то же, что и предложения (40) и (41), отношение тождества в нём выражено не между референтом однозначно идентифицируемого говорящего от первого лица (я) и носителем имени собственного (Йонас) — конкретным лицом мужского пола, инстанцирующим индивида (литовца), — а между (однозначно идентифицируемым носителем имени) и самим именем. Иными словами, здесь объектом пропозиции тождества становится не сам человек, а лишь определённый, апеллятивный аспект его личности. Этот аспект эксплицитно выражен в парафразах предложений (40) и (41). Следует помнить, что референт именной группы субъекта (конкретное лицо) может категоризироваться в том или ином аспекте и в других предложениях связочной конструкции со значением включения, например через указание на его профессию, социальный или семейный статус и т. п. (ср. Я уже пенсионер / дедушка). Понятно, что референт именной группы-предикатива в таких предложениях, как (39), (40) и (41), — само имя собственное — не является однозначно идентифицируемой сущностью, ср.: (46) Я — Йонас, и мой сосед тоже Йонас. (47) Меня зовут Йонас, и моего соседа тоже зовут Йонас. Относительный характер имён собственных, выступающих предикативами (и их предикативный потенциал) в рассматриваемых предложениях можно объяснить тем, что здесь они выражают отношение между именем, данным конкретному лицу (Йонас), и местом этого имени в ономастиконе (религиозная традиция, распространённость и т. п.) либо его импликационным потенциалом (исторические, культурные ассоциации и т. п.) — именно эти последние аспекты и составляют типовую дескрипцию имени собственного per se. Все такие предложения вполне обоснованно можно отнести к связочной конструкции инклюзивного подтипа типа тождества, но, сохраняя их специфику, можно выделить их как разновидность апеллятивных связочных предложений. Таким образом, и периферийные случаи связочных конструкций так или иначе могут быть отнесены к ранее рассмотренным типам и подтипам. 149 ROLANDAS MIKULSKAS 3.4. Разделяя конструкции со связкой на типы по семантическим (частеречным) и/или референциальным свойствам употребляемых в них предикативных слов, мы интуитивно руководствовались предположением, что выделяемые типы и подтипы конструкций представляют собой различные инстанциации по сути одного и того же структурного архетипа. Именно на этом предположении основывалось использование в обсуждении терминов «прототип» и «периферия». Однако, рассматривая особенности выражения предикации в различных конструкциях со связкой и их разновидностях, мы обратили внимание и на различное языковое назначение этих конструкций, мотивирующее данные особенности. По правде говоря, названия выделенных типов и подтипов конструкций со связкой — аскриптивная, инклюзивная, эквативная конструкция — также образованы с учетом их различного назначения. Поэтому мы вправе спросить: имеют ли между собой что-нибудь общее конструкции, обладающие одинаковой формой — X есть Y, — но различным назначением? Иными словами, объединяет ли рассмотренные типы конструкций со связкой какое-либо общее значение, позволяющее отнести их все к одной категории, например к категории конструкций со значением тождества? Это фундаментальный вопрос. Действительно, в зависимости от того, как мы на него ответим, мы будем говорить либо о омонимии совершенно различных конструкций, либо об отдельных типологических инстанциациях одной и той же конструкции. 3.4.1. Рассматривая различные разновидности предложений со связкой и именными предикативами, мы подчеркнули их онтологическое сходство, позволяющее говорить и об общем для них структурном значении — отношении тождества. Но ведь это же отношение тождества по-своему лежит в основе и онтологии предложений со связкой и адъективными предикативами. Как мы уже отмечали, предикация, выражаемая прилагательным, имеет относительный характер. Проще говоря, эту предикацию нельзя воспринимать (и описывать) автономно, как существующее само по себе свойство; ее можно понимать лишь как характеристику (качественную или количественную) некоторого предмета. Следовательно, в семантической структуре прилагательного всегда предполагается место для абстрактно понимаемого предмета, и мы не слишком отступим от истины, если представим структуру предложения Jonas yra protingas в виде Jonas yra protingas daiktas (žmogus). Итак, можно утверждать, что приписывание свойства референту именной группы подлежащего в предложениях аскриптивного типа также осуществляется посредством утверждения отношения тождества. Только здесь один из участников отношения тождества инстанциируется не в физической действительности, а лишь в ментальном пространстве импликаций — это референт существительного, подразумеваемого предикативным прилагательным. Однако в предложениях со связкой инклюзивного подтипа положение в этом отношении сходное: можно обоснованно предположить, что один из участников отношения тождества, профилируемого такими предложениями, — 150 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas именной предикатив — инстанциируется в действительности лишь по структурным соображениям. Действительно, включение референта именной группы подлежащего в более широкий класс референтов, удовлетворяющих дескрипции определенного типа, или, иными словами, отнесение его к определенному типу однородных сущностей, существующему только в ментальном пространстве, структурно возможно в конструкции со связкой лишь посредством свободно выбираемого представителя этого типа, инстанцируемого в действительности именно для этой цели. В более широком смысле такая «структурная» инстанциация и составляет функциональную мотивацию неспецифической референции неопределенной именной группы (ср. Langacker 1991: 68). Очевидно, что референт такой именной группы не существует за пределами предложения и также является ментальным феноменом, хотя и в несколько ином смысле, чем субстантивный элемент, подразумеваемый семантической структурой предикативного прилагательного. 3.4.2. Подводя итог, можно утверждать, что в рассмотренных случаях конструкций со связкой профилируемое отношение тождества представляет собой общий для всей категории элемент значения, позволяющий наряду с упомянутыми ранее конструкциями со значением локативности, существования и принадлежности говорить также о конструкциях со значением тождества, глаголам-связкам в которых во всех случаях свойственна по сути одна и та же структурная функция выражения тождества (или значение «тождества»). Однако этот общий элемент значения, лежащий в основе структурного архетипа конструкций со связкой, не препятствует их функциональной дифференциации. Как мы видели, в зависимости от того, с чем отождествляется референт именной группы подлежащего в конструкциях со связкой, они могут выполнять функции приписывания свойства референту, включения референта в класс или сопоставления двух специфических референтов, то есть эквации. 4. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ 4.1. Статью хочется завершить более общим рассуждением о том, насколько предикативный потенциал глагола būti способствует функциональной дифференциации конструкций, в которых он реализуется. Ведь для адекватной классификации этих конструкций, с одной стороны, необходимо учитывать их назначение, а с другой — трудно не принимать во внимание выявленное в ходе анализа определенное онтологическое сходство конструкций с различными назначениями, позволяющее объединять их в структурные архетипы. Проведенный во второй части статьи анализ возможных значений глагола būti в различных конструкциях 151 ROLANDAS MIKULSKAS позволяет определить его предикативный потенциал, или диапазон значений, опорными точками которого являются значение «существования», отчетливо засвидетельствованное в экзистенциальной конструкции, и значение «тождества», легко распознаваемое в конструкциях со связкой. «Лексические» значения глагола būti в других рассмотренных конструкциях, при определении которых приходится «тавтологически» опираться на семантику их комплементов или на соответствующую функцию конструкции, с точки зрения происхождения могли бы соотноситься с одним из упомянутых базовых значений. Действительно, как мы видели, есть основания связывать глаголы в локативной конструкции и конструкции обладания типа mihi est — хотя и по-разному — с предикацией существования (см. разделы 2.2.1, 2.2.2), а глагол в конструкции принадлежности — с предикацией тождества: ведь можно утверждать, что отношение принадлежности в последней конструкции реализуется подобно тому, как и в только что рассмотренной (раздел 3.4.1) аскриптивной конструкции со связкой, — посредством установления тождества между двумя сущностями, одна из которых лишь подразумевается (см. сноску 8). Эти соображения наводят на мысль, что все рассмотренные конструкции могут быть производными от двух структурных архетипов — экзистенциального и тождества. Поскольку предикативный потенциал глагола būti довольно ограничен, конструкции, приспособленные к различным коммуникативным потребностям и основанные на упомянутых структурных архетипах, могли образовываться посредством «внутренней» перестройки базовой структуры — реинтерпретации — либо путем ее «внешней» перестройки, например, посредством замены отдельных элементов структуры в соответствии с потребностью (так, если в архетипическую структуру тождества вместо предикатива «вписать» генитив посессора, получится конструкция принадлежности) и/или изменения ее немаркированного актуального членения (наиболее яркий пример — случай экзистенциальной versus локативной конструкции). 4.2. То, что одну и ту же базовую структуру, соответствующим образом перестроив, можно приспособить к потребностям нескольких разных пропозиций, наглядно демонстрируют подробно рассмотренные в последнее время в литовской научной литературе различные возможности интерпретации таких предложений, как Onutės (yra) žalios akys (см. Holvoet 2005: 153–159; Mikulskas 2006b: 41–50). Предложения этого типа обычно интерпретируются как конструкция приписывания человеку определенного атрибута; в таком случае, как можно полагать, она образована от соответствующей конструкции со связкой (ср. Onutės akys yra žalios) посредством вынесения темы. Однако в подходящем контексте упомянутое предложение может получать посессивную интерпретацию, близкую к конструкции обладания типа mihi est. Действительно, конструкция Onutei yra žalios akys в литовском языке 152 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas ещё не вполне чужда, хотя уже звучит необычно. Нельзя исключать мысль, что в литовском языке, по мере исчезновения старой конструкции обладания типа mihi est (из употребления её вытесняла набирающая силу более новая конструкция типа habere), дательный падеж в ней хотя бы эпизодически, когда это позволял контекст, мог заменяться родительным (о возможности функционального сближения этих падежей см. раздел 1.3). Следовательно, двоякая интерпретация упомянутой базовой структуры (Onutės (yra) žalios akys) может быть связана с двумя источниками её происхождения. Опираясь на упомянутые интерпретации, мы могли бы утверждать, что в языке существуют две омонимичные конструкции — приписывания атрибута лицу и посессивная конструкция обладания (разумеется, утверждая это, нам пришлось бы закрыть глаза на тот факт, что лишь первая интерпретация достаточно обычна в употреблении, чтобы её, несомненно, можно было назвать значением конструкции). Тогда глагол būti в этих омонимичных конструкциях следует связывать с двумя различными значениями базовых структур — «тождеством» и «существованием». Однако эти значения можно «усмотреть» только при одной или другой (формально) интерпретации одного и того же предложения. Поэтому, хотя таким образом они и «распознаются» как присущие упомянутым конструкциям, вряд ли они имеют какую-либо прогностическую ценность при установлении тождества этих конструкций. 4.3. Подобным образом и в конструкциях, рассматриваемых в статье, «распознаваемые» у употребляемых в них глаголов «базовые» значения, унаследованные от исходных структур, вряд ли могут существенно помочь в установлении тождества этих конструкций. Даже будучи распознанными, эти значения мало что говорят о функции новых конструкций, в которых употребляются данные глаголы. Кроме того, как мы не раз убеждались, при изменении функции конструкции часто меняются и семантические свойства её глагола: например, глагол локативной конструкции, онтологически (а возможно, и этимологически) связанный с предикацией существования, вследствие определённости именной группы в позиции субъекта уже не обладает необходимым для глагола экзистенциальной конструкции свойством квантифицировать её референт (см. раздел 2.2.1). Тем не менее семантика глагола būti лишь приспосабливается к значению конструкций, адаптированных / адаптируемых к различным коммуникативным потребностям. При определении тождества конструкции гораздо важнее те элементы её синтаксической и семантической структуры, которые обусловливают саму её пригодность для конкретной языковой функции, иначе говоря — её функциональную адекватность. Именно на эти элементы и стоит обратить более пристальное внимание при типологической классификации конструкций. 153 Rolandas Mikulskas LITERATŪRA Clark, E. V. 1978: Locational: Existential, locative, and possessive constructions. In: Greenberg, Ferguson & Moravcsik, eds., 1978, 85–126. Corbett, G. G., Fraser, N. M. & McGlashan, S. 1993: Heads in Grammatical Theory. Cambridge: Cambridge University Press. Croft, W. 2001: Radical Construction Grammar: Syntactic Theory in Typological Perspective. Oxford: Oxford University Press. Fauconnier, G. 1985: Mental Spaces: Aspects of Meaning Construction in Natural Language. Cambridge, Mass.: MIT Press (Bradford Books). Goldberg, A. E. 1995: Constructions: A Construction Grammar Approach to Argument Structure. Chicago: University of Chicago Press. Greenberg, J. H., Ferguson, Ch. A. & Moravcsik, E. A., eds., 1978: Universals of Human Language. Vol. 4: Syntax. Stanford: Stanford University Press. Haig, G. L. J. 2008: Alignment Change in Iranian Languages: A Construction Grammar Approach. Berlin – New York: Mouton de Gruyter. Holvoet, A. 2001: Once More the Baltic Genitive of Agent. Baltistica 35.1, 45–58. Holvoet, A. 2005: Intranzytivinių sakinių tipai: egzistenciniai, lokatyviniai ir posesyviniai sakiniai. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 139–160. Holvoet A. & Čižik-Prokaševa, V. 2005: Papildiniai ir aplinkybės. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 65–92. Holvoet, A. & Judžentis, A. 2003: Sintaksinių ryšių tipai. In: Holvoet & Judžentis, red., 2003, 11–35. Holvoet, A. & Judžentis, A. 2005: Sintaksinės priklausomybės tipai: papildymai ir patikslinimai. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 11–38. Holvoet, A. & Mikulskas, R., red., 2005: Gramatinių funkcijų tyrimai, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 3.) Holvoet, A. & Mikulskas, R., red., 2006: Daiktavardinio junginio tyrimai. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 4.) 154 Jungties konstrukcijos ir jų gramatinis kontekstas Holvoet, A. & Mikulskas, R. 2009a: Sintaksine priklausomybė (nepublikuotas rankraštis). http://www.lki.lt/LKI_LT/images/Padaliniai/Gramatikos_skyrius/Priklausomybe.pdf Holvoet, A. & Mikulskas, R. 2009b: Gramatinės funkcijos (nepublikuotas rankraštis). http://www.lki.lt/LKI_LT/images/Padaliniai/Gramatikos_skyrius/Gramatines%20funkcijos.pdf Holvoet, A. & Pajėdienė, J. 2004: Laiko kategorija ir laiko formos. In: Holvoet & Semėnienė, red., 2004, 121–140. Holvoet, A. & Semėnienė, L. 2004a: Linksnio teorijos pagrindai. In: Holvoet & Semėnienė, red., 2004, 11–33. Holvoet, A. & Semėnienė, L. 2004b: Rūšies kategorija: mediumas ir pasyvas. In: Holvoet & Semėnienė, red., 2004, 35–60. Holvoet, A. & Semėnienė, L., red., 2004: Gramatinių kategorijų tyrimai, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. (Lietuvių kalbos gramatikos darbai, 2.) Holvoet, A. & Tamulionienė, A. 2005: Antriniai predikatyvai. In: Holvoet & Mikulskas, red., 2005, 117–137. Iwata, S. 2005: Locative alternation and two levels of verb meaning. Cognitive Linguistics 16.2, 355–407. Keenan, E. L. & Dryer, M. S. 2007: Passive in the world’s languages. In: Shopen, ed., 2007, 325–361. Lakoff, G. 1987: Women, Fire, and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. Chicago – London: University of Chicago Press. Langacker, R. W. 1987: Foundations of Cognitive Grammar, vol. 1: Theoretical Prerequisites. Stanford, California: Stanford University Press. Langacker, R. W. 1991: Foundations of Cognitive Grammar, vol. 2: Descriptive Application. Stanford, California: Stanford University Press. Langacker, R. W. 2000: Grammar and Conceptualization. Berlin – New York: Mouton de Gruyter. 155 ROLANDAS MIKULSKAS LANGACKER, R. W. 2002: Concept, Image, and Symbol: The Cognitive Basis of Grammar. 2nd ed. Berlin / New York: Mouton de Gruyter. LANGACKER, R. W. 2008: Cognitive Grammar: A Basic Introduction. Oxford: Oxford University Press. LYONS, CHR. 1999: Definiteness. Cambridge: Cambridge University Press. MIKULSKAS, R. 2005: Išilginių objektų predikacijos pobūdis. Subjektyvaus judėjimo sąvoka. Acta Linguistica Lithuanica 52, 23–39. MIKULSKAS, R. 2006a: Apibrėžiamųjų būdvardžių aprašo perspektyva. In: HOLVOET & MIKULSKAS, red., 2006, 33–65. MIKULSKAS, R. 2006b: Pastabos dėl sintaksinio dviprasmiškumo sąvokos ir kiti susiję dalykai. Acta Linguistica Lithuanica 55, 1–53. RADDEN, G. & DIRVEN, R. 2007: Cognitive English Grammar. Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins Publishing Company. SHOPEN, T. 2007: Language Typology and Syntactic Description. Vol. 1: Clause Structure. 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press. TAYLOR, J. R. 2002: Cognitive Grammar. Oxford: Oxford University Press. ZWICKY, A. M. 1993: Heads, bases and functors. In: CORBETT, FRASER & McGLASHAN, eds., 1993, 292–315. Rolandas Mikulskas Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio 5, 10308 Vilnius, Lietuva [email protected] 156