M. Stryikowskio veikalo „Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi“ teonimai: „Chaurirari“

ROLANDAS KREGŽDYS Институт литовского языка Направления научных исследований: сравнительная грамматика балтийских и других индоевропейских языков, балтийская религия и мифология, источниковедение. ТЕОНИМЫ В ТРУДЕ М. СТРЫЙКОВСКОГО KRONIKA POLSKA, LITEWSKA, ŻMÓDZKA I WSZYSTKIEJ RUSI: CHAURIRARI Теонимы в труде М. Стрыйковского Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi: Chaurirari А Н Н О Т А Ц И Я В исследовании анализируются этимология теонима Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi, упомянутого в труде Матея Стрыйковского (1582), и развитие функций этого божества Chaurirari. Единственное до сих пор научно аргументированное описание происхождения имени этого бога предложил Владимир Топоров. К сожалению, реконструированное Топоровым *Kaur-aris — «божество рыжей масти (элемент символики огня), связанное с конём», — исходя из рабочей модели композита tatpuruṣa, является казуистическим, поскольку реконструированный второй компонент, балтийское *aris «конь», не засвидетельствован ни в одном письменном источнике балтийских языков. Такое толкование вызывает большие сомнения и с точки зрения мифологической мотивации, поскольку ни в религиозных системах балтов, ни славян не известен культ коня как божества (!!!) (за исключением рудиментарных пережитков тотемизма). На основании новой этимологии теонима и анализа функций божества утверждается, что имя божества Chaurirari не является ἅπαξ λεγόμενον, как считалось до сих пор. Можно предположить, что этот теоним отражает nomen proprium (теоним) Kaukarius «бог гор», зафиксированный в нескольких трудах лексикографов и деятелей культуры Малой Литвы XVIII века (словарях Якуба Бродовского и Кристионаса Готлиба Мильке). Помимо анализа упомянутого теонима, приводятся также этимологические описания ещё нескольких лексем, до сих пор, вероятно, ошибочно связывавшихся с Chaurirari (сущ. рус. диал. kaýp «деревянный молоток для оглушения рыбы», глаг. рус. диал. kaýpитъся — «сердиться; хмуриться, быть угрюмым, унылым; быть надменным; быть упрямым»). К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: tatpuruṣa-композит, ἅπαξ λεγόμενον; прогрессивная ассимиляция, регрессивная ассимиляция; морфофонетическая транспозиция, теоним. К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: tatpuruṣa-композит, ἅπαξ λεγόμενον; прогрессивная, регрессивная ассимиляция; морфофонетическая транспозиция, теоним. 50 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari А Н Н О Т А Ц И Я В исследовании рассматриваются вопросы этимологического анализа и краткого происхождения (а следовательно, и иерархического положения в балтийском пантеоне) теонима Chaurirari, упомянутого в труде Мачея Стрыиковского Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi (1582). Единственное научное исследование этого вопроса провёл Владимир Топоров. К сожалению, приходится констатировать, что реконструированный автором гипотезы сложный литовский *Kaur-aris «бог коней палевого окраса (элемент огненной символики)» на основе tatpuruṣa неприемлем, поскольку реконструкция опирается на не засвидетельствованное ни в одном письменном источнике по балтийской мифологии и религии балт. *aris «конь». Учитывая отсутствие культа бога-коня в балтийских и славянских религиозных системах, за исключением тотемических пережитков, такая интерпретация сомнительна с точки зрения мифологической мотивации. На основе новой этимологии теонима и анализа функций божества выдвинуто предположение, что Chaurirari нельзя считать ἅπαξ λεγόμενον. Лексему можно соотнести с nomen proprium (теонимом) Kaukarius «бог гатей», который упоминается в нескольких лексикографических словарях Малой Литвы XVIII века (тезаурусах Бродовского и Мильке). Помимо мифологемы, в исследовании анализируются рус. диал. кау́р «колотушка для выбивания рыбы» и рус. диал. кау́риться «дуться; морщиться, хмуриться; стоять торчком; упираться», ошибочно отнесённые к балтизмам. «[…] etiam interpretatio nominis habet acumen, cum ad ridiculum convertas, quamobrem ita quis vocetur […]» (Cicero De oratore 257) Впервые литовское и жемайтское божество Chaurirari упоминает в письменных источниках Матей Стрыиковский в труде Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi (Stryikowski 1582: 144): „Chaurirari końłki Bog, temu pietuchy rolłe, cerłtwe, rożney barwy ofiarowali, aby łę też konie takie mnożyły, á kiedy go o pokoy prołili od ich nieprzyjaciół [bo go też mieli za Boga woyny] iak Grekowie y Rzymianie Marła, tedy za piecem na łiodłach liedząc ofiary y modły mu czynili.“ Это предложение Доминикас Урбас (BRMŠ II 546) переводит так: «Chaurirari, бог коней; ему приносили в жертву петухов — крупных, сильных, разных цветов, чтобы и кони такими плодились, Straipsniai / Articles 51 ROLANDAS KREGŽDYS а когда молили его о мире, чтобы враги не нападали (ведь считали его и богом войны), как греки и римляне Марса, то, сидя за печью на сёдлах, молились ему и приносили жертвы». Это предложение ранее почти дословно перевёл на немецкий язык Вильгельм Маннхардт (1936: 330), а на русский — Владимир Топоров (Топоров 2000: 173). К сожалению, Урбас довольно свободно переводит начало предложения (польск. temu ‘поэтому’ (Linde V 616) он заменяет на ‘ему’, которое можно понять как дательный падеж указательного местоимения lie. ‘тот’), а конец интерпретирует сомнительно, поскольку сообщает сведения, о которых Стрыйковский даже не упоминает, тем самым искажая узуальное значение этой мифологемы: I. Он не пишет ни о каких «за печью», то есть о месте за печью: ведь ни литовцы, ни жемайты во времена жизни Стрыйковского — в XVI веке — не строили печей, за которые можно было бы забраться и там приносить жертвы (на этот весьма важный факт ранее обратил внимание Римантас Балсис (2006: 176)1), а определённым образом складывали груду немощёных камней (кру́шни — такими были печи не только в жилых помещениях, но и в бане и риге) в яме или на земляном полу либо просто разводили огонь в очаге избы или жилого дома (в открытых очагах; подробнее см. LE V 234); каменные печи стали заменять глинобитными и кирпичными лишь в середине XIX века (LE XIII 223–225). О тех же обстоятельствах, то есть о задымлённой избе без печей, пишет и Ян Длугош (Лонгин). Описывая быт литовцев, он утверждает, что те жили вместе со скотом в задымлённых избах: „Nulius illi stubarum aut aedificiorum nobilium, sed tantummodo tugurii unius usus [...]. In ea domo se, uxores, pignora, servos, ancillas, pecus, armentum, frumentum et omnem supellectilem condunt [...]“ (BRMŠ I 560–561) (см. также Łowmiański 1989: 82). О задымлённой избе рассказывает и Филип Каллимах: „[...] ignis in medio tugurii, circa quem accubitus ac discubitus sine loci alicuius electione aut observantia, neque ullius rei domesticae ordo aut disciplina“ (BRMŠ I 601). По словам Иоганна Боэмуса Аубийского, у литовцев нет пригодных для жилья домов: „Vaporaria seu stubas habent nullas“ (BRMŠ II 358). Сходные сведения приводит и Сигизмунд Герберштейн: „In humilibus casis, iisque oblongioribus vitam ducunt, in quibus ignis in medio conservatur [...]. Solent enim sub eodem, quo ipsi habitant, tecto, sine ullo interstitio pecora habere“ (BRMŠ II 393). Ян Ласицкий также рассказывает о задымлённом жилище («землянке»): „Mapalia, quae turres appellant, sursum angusta, atque qua fumus et foetor exeat, aperta, ex tignis, asseribus, stramine, corticibus faciunt, in his homines cum omni peculio, in pauimento tabulato stante, habitant“ (BRMŠ II 579). 1 Balsys (2006: 314) lygina Urbo pateikto vertimo informaciją su Łasickio veikale De Diis Samagitarum [...] neva panašiu mitologiniu faktu – dievo Pesseias slėpimusi už židinio tarp ką tik atsivesto prieauglio. Deja, Striykowskis nemini jokio židinio (žr. toliau), o Pesseias (šio teonimo kilmei skirtinas atskiras darbas) slepiasi ne tarp ką tik atsivesto prieauglio, mat lo. pullos reiškia visai kitą sememą (plg. Łasickis 1969: 42) – ją galima teisingai interpretuoti, tik tinkamai aprašius minėto teonimo kilmę (dar žr. Kregždys 2010: 51–52). 52 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII ALL_62_63_maketas.indd 52 2011.06.17 08:23:50 M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari Tiesa, Henrikas Łowmiańskis (1935: 43) teigia, kad diduomenės gyvenamieji pastatai (curiae, villae) labai skyrėsi nuo dūminėse pirkiose gyvenusiųjų. Deja, itin patikimų duomenų apie senuosius buitinius baltų pastatus nėra išlikę, išskyrus pasakojimus apie religinio pobūdžio statinius ir gyvenvietes (plačiau žr. Kregždys 2009: 131–133, 150–152). II. В BRMŠ приводится неверный перевод фразеологизма польск. za piecem liedząç, поскольку польск. za piecem siedzieć означает не «сидеть за печью», как указано в BRMŠ («сидя за печью [...]»), а «сидеть тихо = вести себя спокойно» (Linde IV 676). Кроме того, предложная конструкция na fjodłach означает не «сидя на седлах», а «верхом», ср. польск. siodło (метоним.) «для верховой езды» (Linde V 243). Следовательно, Stryikowskis подчеркивает, что богу приносили жертвы в тишине, то есть ведя себя спокойно. Итак, перевод фрагмента Stryikowskio, описывающего божество Chaurirari, представленное Urbo в Baltų religijos ir mitologijos šaltiniuose, нуждается в исправлении: «Chaurirari, бог лошадей; поэтому ему приносили в жертву крупных, сильных петухов разных цветов, чтобы и лошади рождались такими; когда же его просили спасти от врагов (ибо считали его также богом войны), как греки и римляне — Марса, то молились ему и приносили жертвы, сидя верхом и сохраняя спокойствие». Упоминание античных мотивов предполагает утверждение, что Stryikowskis приводит не аутентичные сведения, а вымысел: греческие и римские обряды в честь Ареса и Марса соответственно совершались шумно (ср. танцы жрецов-салиев (подробнее см. Zieliński 1999: 229; CM 505)), то есть функциональная (а также природная) коннотация этих богов связывалась с движением, шумом, страстностью (она определяла и плодородие людей) и т. п. (ср. Нильссон 1998: 154; Taxo-Годи 1999: 92, 112, 136, 151, 205, 229, 261, 289, 299, 526, 530, 596–597, 656; Zieliński 1999, 113, 115, 118–119, 354). Кроме того, не следует игнорировать давно известный факт, что Арес — божество не греческое, а фракийское2 (Taxo-Годи 1999: 289), жизненная сила которого высмеивается уже в «Илиаде». Можно осторожно предположить, что Stryikowskis пытался истолковать теоним неясного значения, связав его с похожими по звучанию словами литовского языка — возможно, лит. kãras «война», как это делали и позднейшие авторы, следовавшие за ним (см. ниже). Упомянутые им сведения о спокойном жертвоприношении, по-видимому, являются вымыслом самого автора, характерным для приверженцев новой веры, связывавших языческие обряды с христианской традицией (об этом см. Kregždys 2009, 141–142, 165–166). Поэтому утверждение Stryikowskio о военной функции божества, сопоставляемого с греческим Аресом и римским Марсом, следует, по-видимому, рассматривать как эссеистически-беллетристическое. Итак, можно осторожно утверждать, что аутентичными следует считать два факта: 1) имя божества — Chaurirari; 2) Chaurirari — «бог лошадей». 2 Следует отметить, что имя этого божества зафиксировано в письменных памятниках периода критской и микенской культур (Казанскене, Казанский 1986: 140–141), поэтому морфологическая структура слова может быть эллинской, однако особенности культа до сих пор склонны считать суперстратными, обусловленными воздействием народов Малой Азии. Straipsniai / Articles 53 ROLANDAS KREGŽDYS Balsys (2006: 134, 152, 154), aptardamas galimas Chaurirari skirtas apeigas, itin daug dėmesio skiria gaidžio aukojimui aprašyti. Jis taip pat išvardija beveik visus mėginimus paaiškinti teonimo kilmę: Dionizas Poška (LM I 41) jį suvokia kaip Szaurirar; Simonas Stanevičius (LM I 95) dėl lietuvių kalbai nebūdingos tokios fonetinės ir morfologinės struktūros lyties apskritai abejoja jos autentiškumu; Mannhardtas (1936: 339) atsargiai spėja, kad teonimą galima būtų skaityti kaip karorius ir sieti jį su lie. kàras „Krieg“. Algirdas Julius Greimas (1990: 418) vardo kilmės neaiškina, tik pripažįsta, kad iki šiol niekam nepavyko to padaryti, nors neatmeta galimybės mitologemą aiškinti kaip vieną Velino epitetą, t. y. anot jo, ši „karo žirgo [...] epifanija apibūdina neabejotinai vieną svarbiausių Velino funkcijų.“ Yra ir daugiau mėginimų atskleisti Chaurirari kilmę, tačiau jie nepagrįsti lingvistiškai, todėl ir nevertintini. Na, o Jonas Balys konstatuoja, kad šio teonimo reikšmės „sveiku protu jau niekas nebegalės išspręsti“ (JBR II 56). Tokio teiginio svarumu, žinoma, reikėtų labai abejoti, mat „[...] имя в своей тайне превышает способности «среднего» человека, находящегося вне пространства, в котором можно уразуметь тайну имени и именословия“ (Топоров 2004: 373). Последнюю и единственную попытку научно обоснованно описать морфологическое развитие имени этого божества предпринял Toporovas (Топоров 2000: 172–174; 2006: 190–194), выдвинув новую, но совершенно неправдоподобную гипотезу о происхождении слова3. Разумеется, следует согласиться с его весьма аргументированным утверждением (приводятся примеры из прусского и литовского языков: прус. chelmo «шапка» GrA 61 ↔ прус. kelmo «то же» GrG 40 (ср. PEŽ II 160) и др.) о произношении начального Ch- как K- (Топоров 2000: 174; 2006: 190), однако этимологический анализ теонима носит казуистический характер. Утверждая, что Chaurirari является результатом lapsus calami (ср. «[...] вторая половина имени (-rari) есть результат весьма распространённой графической ошибки удвоения слога [...]» (Топоров 2000: 174–175; 2006: 190)), он реконструирует форму *Kaur-aris «рыжеватое божество коня (элемент символики огня)», которая якобы предполагает две словообразовательные модели: 1) суффиксальное производное лит. *kaur- + суфф. -ar-is ← сущ. лит. kàuras «плесень, мох, лишайник» BŽ 371, J, Kl; «затвердевший слой жира на немытых сосудах» (LKŽe) либо сущ. лит. kàuras «волос, косматая шерсть» J, Jnš, VoL 327 (LKŽe) — следовательно, мифологема отражает цветовой денотат «сивизна, седина, рыжеватый оттенок»; 2) сложное слово лит. *kaur- «предмет цвета плесени» + лит. *arīs «конь» (~ церк.-слав. opь «жеребец», рус. opь «конь», чеш. oř, то же», гидронимы польск. Orz «приток реки Нарев», Orzyc «то же», старопольск. orz (см. также Фасмер III 155)). Первая гипотеза Toporovo с трудом поддается семантическому обоснованию, поскольку производное с суффиксом -ar- *Kaur-aris, судя по словообразовательным соответствиям этого суффикса в литовском языке, се- 3 До этого данный исследователь ограничивался нейтральным определением этой мифологемы: «[...] таинственного лошади-ного бога Chaurirari у Стрыйковского [...]» (ПЯ I 136). 54 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari мемное выражение должно отражать денотат референта и его коннотативное значение, то есть следовало бы реконструировать протосему *«заплесневелый предмет ↔ подобный плесени» или *«косматый (обросший) субъект» ~ сущ. лит. stābaras «сухой, прочный стебель» Ds, «какая-нибудь негодная вещь» Sb ← сущ. лит. stābas «статуя или какой-либо предмет, почитаемый как бог» DŽ, KB II 53 и др.; «статуя» S. Dauk.; «столб» M, L, Rtr и др.; «образ, форма» TlŽ; «паралич, апоплексия» SD 241, B и др. (LKŽe); сущ. лит. ùmaras «вихрь, буря» Q 496, K 474 ← прил. лит. ùmas «внезапный»⁴; сущ. лит. žābaras «хворостина, прут» Rsn и др., «мелкие ветки, молодые деревца, кусты» Jrb, «щебень, крупный гравий» Nms, Vkv ← лит. žābas «прут, хворостина, веточка» LV IV 677 и др.; «стебель, сухая палка» Kpr, Mžš и др.; «розга (для битья)» T, Š и др.; «куст, заросли» RtŽ, A. Baran. и др.; «веточка, из которой выращивают кустарник, растение» Šmn, Sur; «удила» K. Būg. и др. (LKŽe) (другие примеры см. Skardžius 1996: 302–304). Кроме того, приняв такую догадку Toporovo, пришлось бы реконструировать протосему *«бог лошадей цвета плесени». Исходя из этой гипотезы, следовало бы предположить, что в балтском пантеоне должны быть и божества лошадей других окрасов. К сожалению, в источниках по балтской религии и мифологии таких сведений нет, поэтому эта догадка нелогична. Вторая гипотеза морфологически невозможна (а значит, и этимологически — неразрывная связь этих двух уровней в последнее время постоянно подчеркивается (ср. PEŽ III 13; Откупщиков 2006: 216)), поскольку автор предположения для его обоснования привлекает анализ словообразования сущ. лит. лошадь «домашнее однокопытное животное, на котором работают, ездят, верхом ездят (Equus caballus)» R, K, Kp, Jnš, Jnšk, Gs, Rm, SD 30, B, Sk и др. (LKŽe) — подчеркнем, ошибочную структурную историю лексемы. Топоров утверждает, что лит. лоша́дь, латыш. ārkls «лошадь»⁵ (ME I 141) образовано с помощью суффикса -kl-, используемого для образования названий орудий (nomina instrumenti) (ср. латыш. ārkls и латыш. диал. ārkls «плуг» (см. ME ibd.; Breidaks 2006: 118)), и лит. *aris «лошадь». К сожалению, такое предположение в корне ошибочно, поскольку лит. лоша́дь является nomen qualitatis (как и сущ. лит. торгове́ц (см. далее)) и происходит не от лит. *aris «лошадь», никогда не существовавшего в балтийских языках (см. далее), и не от глагола лит. árt i «работать с лошадью, пахать плугом, рыхлить землю» SD 229, R и др.; «разрушать, рыть» LTR (An); «держать в своей власти, притеснять, угнетать» Arm, Vvr, Lp; «не соглашаться, ссориться» Tvr, Drs (LKŽe) (такое ошибочное толкование приводит Пранас Скаржюс (1996: 196) — по-видимому, ему последовал и Топоров), а от лит. ārklas «орудие для вспашки земли, соха, плуг» K, J и др. (LKŽe) (ср. Ambrazas 1993: 153), то есть предполагается протосемема *«тот, кто тянет плуг», ср. лит. pìrklas «покупка» SD 4 Возможно, исходной формой этого образования было не прил. лит. ūmas «внезапный», а сущ. лит. ūmas NdŽ, ūmas Dgl «внезапность, поспешность, быстрота, скорость» Jnš, Lk и др. (LKŽe). 5 Это латыш. ārkls «лошадь» отражает внутреннее изменение на семантическом уровне, когда одна из коннотаций референта обусловливает появление вторичного денотата, то есть «плуг» → «лошадь» (подробнее об этом изменении см. Kregždys 2010a: 24–25). Straipsniai / Articles 55 ALL_62_63_maketas.indd 55 2011.06.17 08:23:50 ROLANDAS KREGŽDYS 123 и др.; «плата за покупку» SP II 203–204 (LKŽe) (← гл. лит. pirkti «приобретать за деньги» H, Pb и др.; «заказывать особые службы за деньги» Žem, Rm, Rdn; «определённым образом приобретать, выигрывать» SP I 227, II 203 и др.; «справляться, спасаться, уплачивая чем-либо» Žd и др. (LKŽe) (ср. Skardžius 1996: 193 — иначе словообразование этого слова объясняет Ambrazas (1993: 98))) → сущ. лит. pirklỹs, -ė «тот, кто занимается покупкой и продажей вещей» Š, NdŽ, Sim, Tsk (LKŽe), то есть эти лексемы следует трактовать как флексионные производные — деноминативы (!!!). Необходимо обсудить и экстралингвистический фактор, указывающий на ошибочность гипотезы Toporovo, — отождествление лошади и тяглового животного. Каждый земледелец прекрасно знает, что на лошади, то есть жеребце, не только невозможно пахать, но и ездить верхом чрезвычайно опасно; для этого и было придумано объезживание лошадей, то есть превращение лошади в тягловое, рабочее животное. Ещё раньше на такую несовместимость семантем «лошадь» и «пахать» обратил внимание Макс Фасмер (Фасмер III 155). К сожалению, он не аргументирует своё утверждение, а лишь констатирует факт, что попытка связать сущ. рус. орь «лошадь» с гл. рус. opáть «пахать» неудачна. С этим утверждением Фасмера можно согласиться лишь отчасти: по-видимому, он совершенно прав, усматривая семантическую несовместимость этих слов, но ошибается в определении производящей основы. Нет никаких сомнений, что рус. опь «лошадь» — производное от гл. рус. opáть с тематическим формантом праслав. *i (подробнее о нём см. Хабургаев 1974: 194); таких отглагольных производных в русском языке очень много: сущ. рус. вонь «дурной запах» ← гл. рус. вонять «вонять» (Даль I 240), сущ. рус. хворь «боль, болезнь, недуг, печаль и др.» ← гл. рус. хворать «болеть, слабеть, хворать и др.» (Даль IV 545–546), сущ. рус. копь «шахта; место, где добывают руду, уголь, соль» ← гл. рус. копать «рыть, копать и т. п.» (Даль II 157) (отглагольное происхождение этих примеров можно обосновать не только уже упомянутой семантической коннотацией рус. копь, то есть отсылкой к совершённому действию, но и семемой сущ. рус. ломь «то, что сломано» ← гл. рус. ломать «разделять усилием, (с)ломать» (Даль II 264–265)) и др. Семантическая генеза сущ. рус. опь «лошадь» совершенно ясна. Оно отражает диалектную семему гл. рус. opáть «говорить хриплым голосом, лгать, болтать вздор и др.» — «ржать (издавать характерные для лошади звуки)» (ср. CPHF XXIII 330). Следовательно, можно утверждать, что сущ. рус. опь «лошадь» является не балто-славянским, а исключительно славянским отглагольным производным, поэтому реконструкция лит. *aris «лошадь» невозможна. Реконструированный Toporovo композит типа tatpuruṣa *Kaur-aris «рыжеватого цвета (элемент огненной символики) конское божество» вызывает большие сомнения и с точки зрения мифологической мотивации, поскольку ни в балтийских, ни в славянских религиозных системах не известен культ лошади — божества (!!!), если не считать рудиментарных пережитков тотемизма, которые Андрей Прохоров (Прохоров 2002: 423–424, 433, 437) склонен интерпретировать как эпизоды обожествления лошади, хотя никаких убедительных аргументов в пользу столь смелого предположения не приводит; некоторые утверждения этого исследователя просто поражают: стремясь во что бы то ни стало доказать существование поклонения зооморфному объекту на землях западных славян, он указы- 56 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari do savo sukurtą čekų mito interpretaciją (Прохоров 2002: 427), neturinčią visiškai nieko bendra su gyvulio kultu, mat vieną karžygio atributų – arklį – kažkodėl interpretuoja kaip dieviškumo simbolį (plačiau žr. Крегждис 2009: 265–266)6. Be to, rašytiniuose baltų religijos ir mitologijos šaltiniuose užsimenama apie baltų, o ne rusvų ar rausvų (ar dar kitokios spalvos) arklių svarbą prūsų kulto apeigose (o gal ir šių gyvūnų garbinimą), plg. Petro Dusburgiečio (BRMŠ I 335–336, 346) ir Simono Grünavo (BRMŠ II 80, 116–117) duomenis (dar žr. Beresnevičius 2006) (baltas arklys Rigvedoje simbolizuoja Indros žirgą, plg. jo epitetą s. i. haryā́çva ‚raitelis ant balto arklio‘ (RV VII 32, 14–15)). Taigi Toporovo hipotezė apie šios dievybės pirminę arklių globos funkciją taip pat koreguotina, mat mitologemos etiologinė ir etimologinė raida suponuoja šią funkciją esant antrinę (žr. toliau). На основании проведённого анализа можно утверждать, что предложенные Toporovo способы объяснения происхождения литовского божества Chaurirari нуждаются в существенной корректировке. При анализе морфологического развития теонимов необходимо учитывать специфические особенности словообразования, характерные для лексем религиозного культа и отражённые не только у Stryikows- 6 Утверждение Toporovo (ПЯ I 136), будто употребление кобыльего молока во время религиозных обрядов (элемент балтийского некрокульта) и погребение лошади вместе с умершим следует связывать с прусским культом лошади, имеет под собой некоторое основание, поскольку его автор связывает атрибуты божества с самим богом. Руководствуясь этой методикой, следовало бы утверждать и существование поклонения богине-пчеле, ведь во время тех же обрядов (погребальных — см. Kregždys 2010b: 13–14) бедняки пили не кобылье молоко, а мёд, приготовленный из пчелиного мёда: В описании путешествия Вульфстана из Хедебю (Шлезвиг) в Трусо (Восточная Пруссия), приведённом в повествовании (подробнее см. Kregždys 2011), говорится об исключительно важных фактах изготовления и употребления погребальных напитков западными балтами: 1) and se cyning and þa ricostan men drincað myran meolc, and þa unspedigan and þa þeowan drincað medo (SRP I 733) «и король, и самые богатые люди пьют кобылье молоко, а бедняки и рабы пьют мёд»; 2) and ne bið þær nænig ealo gebrowen mid Éstum, ac þær bið medo genōh «и у эстиев совсем не варят пива, но здесь достаточно мёда» (SRP ibd.). Следует подчеркнуть, что Вячеслав Иванов (Иванов 1974: 75–138), подробно описавший индоевропейскую мифологему «лошадь» (а также значение лошадей в погребальных обрядах; разумеется, многие положения, перечисленные в этой работе, в настоящее время дискуссионны (например, интерпретация последовательности жертвенных существ: человек → лошадь → бык; смысл принесения в жертву женщины; смысл покрытия лица богини, а не обычной девушки, как утверждает Иванов, слоем жира (которого Иванов вообще не рассматривает, хотя этот мотив имеет решающее значение); интерпретация мифологемы близнецов; значение правой лошади в упряжке для жертвоприношения и его смысл, а также многие другие мотивы)), не указывает ни на какие факты обожествления лошади. Следовательно, по-видимому, это рассуждение Toporovo следует считать нуждающимся в корректировке, хотя нет никаких оснований сомневаться в подлинности упомянутых этнографических мотивов (библиографию см. ПЯ I 136); ср. возможную культурную параллель в ареале западнославянских лехитов: в кашубских обрядах некрокульта также упоминается употребление кобыльего молока, однако Александр Гура (Гура 1997: 550), описавший их, не углубляясь в вопросы балтийской мифологии, переводит кашуб. pjic kobělim donotę как «пить кобылье месиво», хотя слово кашуб. donotę, неясное Гуре (перевод сочетания заканчивается вопросительным знаком), по-видимому, следует объяснять как субстантив прилагательного происхождения: кашуб. donota «молоко» ← кашуб. *do-j(e)n-ota «доение; молоко» (< суфф. -ota, ср. польск. wilg-ota «умеренная сырость, влажность» (Linde VI 235), польск. mork-ota «сырость» (Linde III 135); относительно значения ср. др.-инд. dóha «доение; молоко») < прил. западнослав. *doj(b)nъ «дойный» (< сущ. западнослав. *doja «доение» (< сущ. праслав. *doja «то же» < гл. праслав. *dojiti «доить, кормить грудью» (ЭССЯ V 53–54, 57)) → чеш. důje «то же» (ЭССЯ V 52)) → др.-польск. dojny «дойный» (1452 г.), польск. dojny «(арх.) связанный с доением; доимый» (ЭССЯ V 56). Straipsniai / Articles 57 ROLANDAS KREGŽDYS …кио обсуждаемого Chaurirari, но и многих других вар-сложных слов этого особого лексического пласта⁷. Один из основных факторов, обусловивших морфологическую структуру членов рассматриваемой лексико-семантической группы, — феномен табу, игнорирование которого ⁷ При обсуждении происхождения лексики сакральной сферы у различных индоевропейских народов необходимо учитывать морфофонетические изменения структуры слова на реконструируемом уровне (обусловленные также феноменом табу), которые привели к появлению нетипичных морфотактических цепочек (подробнее см. Маковский 1998: 155, 158–160). Игнорирование этих изменений, то есть применение атомистического метода анализа, приводит к многочисленным ошибкам; ср. существующие до сих пор описания происхождения божества киевского пантеона восточных славян Стрибог, не имеющие абсолютно ничего общего ни с описанием функций божества, ни с морфологической структурой теонима (подробнее см. Крегждис 2010: 212–215): создаются никогда не существовавшие формы, якобы относящиеся к лексическому пласту праиндоевропейского языка, морфологическая структура которых невозможна не только из-за особенностей фонотактического группирования сегментов, но и ввиду семантической необоснованности. Например, не сумев объяснить происхождение русского стрый (арх. стрый, стрый) ‘брат отца, дядя (брат отца)’, связываемого с этим божеством (Даль IV 340), Вячеслав Иванов и Тамаз Гамкрелидзе, поддерживая гипотезу Марка Вей (1931: 65–66; Вей 1958: 96) о слав. stri- < индоевр. *pətri- ‘отец’, реконструируют невероятную по своей структуре форму термина родства, якобы употреблявшуюся в праиндоевропейском языке: *–pʰ|h|h|r– // *pʰ|H|tʰ|h|r– (Гамкрелидзе, Иванов 1984: 538, 765, 777, 791). Очевидно, даже наиболее опытный специалист по фонологии не только не смог бы произнести эту форму, но и не смог бы обосновать возникновение такой структуры. Анализ этих лексем показал, что их происхождение совершенно не связано с терминологией родства, а считавшиеся до сих пор чрезвычайно древними рус. cmpūй (арх. cmpūй, cmpūй), Стрибог отражают поздние морфофонетические изменения древнерусского языка (подробнее см. Крегждис 2010: 214, 216). Наибольшее влияние на появление упомянутых, в сущности требующих корректировки предположений оказала поддержка Олегом Трубачёвым (Трубачев 2006: 20, 28, 49, 53, 201 (первое издание 1959 г.)) предположения французского лингвиста Вея о происхождении радикального str- с привлечением болг. пасторок, пастрок ‘отчим’ < *po-p(ə)tor (← *pātor, *pster ‘отец’). Освальд Шемереньи (Семереньи 1967: 15) решительно отрицал возможность выводить лит. tėvas ‘pater’ из *ptē-vas, радикальный элемент *ptē которого Йозеф Миккола (1908–1909: 124) считает вариантом индоевр. *patēr, тогда как рус. cmpūй ‘брат отца, дядя (брат отца)’ выводит из индоевр. *ptr- (< *ttr-). Это весьма спорное утверждение в своих работах развивали упомянутый выше Вей, Андре Вайян (1950: 82), Георгий Шевелёв (1964: 191), однако его решительно критиковали Кристиан Станг и др. (подробнее см. Семереньи 1967: 15). Совершенно справедливые и обоснованные сомнения Шемереньи (1977: 7) относительно выведения слав. *stryjb из индоевр. *pater Трубачёв опровергает следующими доводами: I. «[...] совершенно упускает из виду еще один вероятный славянский его континуант – болг. пастрок ‘отчим’ < и.-е. *pō-pətor-.» (Трубачев 2006: 201); II. «Этимологически прозрачно болг. пастрок ‘отчим’ < *po-ptor. Несколько затруднителен вопрос о развитии значения ‘пасынок’. Образование с суффиксом -ъkъ вряд ли восходит здесь к глубокой древности, ср. др.-чешск. pastore и болг. пастроче с суффиксом -е-, -ent-. Здесь не исключено первоначальное значение принадлежности (‘отчимов, неродной сын’ = ‘пасынок’). Обращает на себя внимание отсутствие pastorkъ в восточнославянских языках. Единичное др.-русск. посторъкъ, вероятно, заимствовано. Из южнославянских языков происходит алб. pasterk ‘пасынок’» (Трубачев 2006: 49); III. «С префиксом pa-: русск. паотец (В. И. Даль: ‘неродной отец, воспитатель приемыша’), ср. литовск. patevis ‘отчим’ – tevas ‘отец’. Сюда же, возможно, относится болг. пастрок, пастрокор ‘отчим’ < *popator» (Трубачев 2006: 27–28). К сожалению, все эти утверждения Трубачёва, по-видимому, требуют корректировки не только потому, что автор не приводит надёжного описания происхождения болг. пасторок, пастрок ‘отчим’, основанного на лингвистических аргументах, а не предположениях Вея, но и потому, что сопоставляет лексемы совершенно разного происхождения (см. ниже). Прежде всего следует отвергнуть обусловленное атомистическим анализом утверждение, будто лит. patėvis, patėvis ‘неродной отец, второй муж матери по отношению к детям от первого мужа’ K, SInt и др. (LKŽe) родственно рус. нао́мець ‘отчим, воспитатель приёмного ребёнка; второй отец’ (Даль III: 16) и болг. пастрок, пастрок ‘отчим’ (< индоевр. *popator). Происхождение всех этих слов различно: 1) лит. patėvis, patėvis ‘неродной отец, второй муж матери по отношению к детям от первого мужа 58 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryjowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari обусловливает возникновение a priori ошибочных теорий происхождения слов. Атомистический метод, до сих пор часто преобладающий в исследованиях ономастики, приводит к крайне негативной оценке объекта этой отрасли языкознания (и особенно его этимологического анализа): детям от первого мужа’ ← праеф. pa- + сущ. лит. tėvas ‘отец, мужчина (обычно женатый), имеющий детей’ Lex 90, SD 1104 и др.; ‘один из родителей’ Mžš; ‘супруг женщины, муж’ Šts и др.; ‘свёкор’ LKA I 195; ‘мужчина старшего возраста, пожилой человек (при обращении)’ NdŽ, Jdr, Plv; ‘создатель, творец’ A 1884, 244, DP 534 и др.; ‘пастух’ rš.; ‘слуга священника или монаха’ NdŽ, rš.; ‘титул служителя культа’ NdŽ, J. Marc.; ‘тот, кто заслужил уважение преданностью церкви, вере’ P, DP 5 и др.; ‘эпитет Бога’ WP 146, PK 16 и др.; ‘Бог’ Mž 105 и др.; ‘пчелиная матка’ LKA I 172 (LKŽe); этот праеф. pa- ≤ праеф. лит. po-, ‘служит для выражения отношений последовательности’ (см. Kregždys 2010a: 222 (сноска 190)), ср. лит. pósūnis ‘неродной сын, сын жены или мужа от предыдущего брака’ Lex84, SD242, Q507, R и др.; ‘пазушный побег, отпрыск’ Kb ↔ лит. диал. pãšūnis ‘пасынок’ Pb (LKŽe); лит. pódūkra, ‘падчерица’, дочь от предыдущего брака (по отношению к следующему супругу, вошедшему в эту семью), неродная дочь’ Krtv, Alk, Brs, Ds и др. ↔ лит. диал. padukra ‘падчерица’ Q 507 (LKŽe); лит. pamergė ‘подружка невесты на традиционной свадьбе’ Grž, Jnšk и др.; ‘(уничиж.) о разодетой девушке, которая ленится работать’ Lkš ↔ лит. диал. póm ergė, pomergė ‘подружка невесты’ Št и др. (LKŽe) и др.; рус. ná-отец ‘отчим, воспитатель приёмного ребёнка; второй отец’ отражает кальку (о морфологических и семантических кальках русского языка с греческого см. подробнее Шанский 1959: 201–203) гр. πάππος ‘дед (отец отца или матери); нижняя часть семян некоторых растений; первые волоски на подбородке (щетина); маленькая птица, в гнездо которой кукушка кладёт яйцо’ (Liddell, Scott 1882: 1302); ‘дед’ (поздн. // визант.) (Lampe 1961: 1006) — семема ‘маленькая птица, в гнездо которой кукушка кладёт яйцо’ обусловила появление значения ‘(приёмный) отец’ (то есть ‘птица, выращивающая не своего птенца’ → ‘человек, воспитывающий чужого ребёнка’). Со временем вследствие омофонии произошло контаминирование с гр. πάπας (πάππας, παπᾶς) ‘отец; почтительное обращение к священнику (и епископу) в Римской и Александрийской церквах’ (Lampe 1961: 1006; Дьяченко 1993: 406) → гр. *παπαδίτης (поздн. // визант.) ‘мальчик, воспитываемый священником’ (Lampe ibd.) (< гр. πάπας ‘священник’ + гр. διαζάω ‘жить, поддерживать жизненные силы’ (+ –της (формант nomina agentis)) → рус. диал. nána ‘дед; крёстный отец’ (СРНГ XXV 203). Следовательно, первый компонент рус. ná-отец ‘отчим, воспитатель приёмного ребёнка; второй отец’ — непосредственное отражение греческого церковного термина (существительного, а не префикса (!!!)), поэтому его ни в коем случае нельзя сопоставлять с литовскими соответствиями (образованиями с префиксом лит. po-), а реконструкция индоевр. *po-p(ə)tor ‘отчим’ невозможна (!!!). Tai nėra pirmoji Trubačiovo klaida vertinant slavų kalbų skolinius iš graikų kalbos (plačiau apie tai žr. Семереньи 1967: 20). Osvaldas Szemerényi (Семереньи 1967: 19) labai teisingai pastebėjo, kad „Наиболее серьезная ошибка заключается в том, что даже для признанных заимствований очень часто рассматривается лишь ближайший источник, тогда как не менее важно обнаружить и наиболее отдаленный, который может дать правильный этимон, «первичное значение»“ (šį teiginį galima suvokti ir kaip tiesioginio resp. substratinio elemento nustatymo būtinybės akcentavimą); 2) Постулат Трубачёва «Этимологически прозрачно болг. пастрок ‘отчим’ < *ро-pator», по-видимому, следует оценивать как шутку, поскольку эта южнославянская лексема не имеет абсолютно ничего общего с развитием индоевропейской терминологии родства: a) болг. náстpok, nacтopok ‘отчим’ (муж. р.) нельзя рассматривать отдельно от болг. náстроче ‘пасынок, падчерица’ (ср. р.) (с суфф. -ък-, -че (последний отражает первичную болгарскую палатализацию — см. Маслов 1981: 55)) — происхождение у них одно и то же, а именно от прил. болг. nбcтър, –pa, –po, –пу ‘пёстрый; неоднородный, составленный из различных элементов’ (Бернштейн 1953: 650) (с чередованием –ъ– ↔ –а– // –а– ↔ –ъ– (в безударной позиции (место ударения в староболгарских текстах и современном языке часто различается — Маслов 1981: 46)), ср. болг. настърва ‘пестрота’ (Бернштейн 1953: 520)) (глаг. болг. nбcтр я, –их ‘пестрить, выделяться (на фоне)’ (Бернштейн 1953: 650) // настъря ‘пестрить, рябить’ (Бернштейн 1953: 649)) + суфф. –áк– (словообразовательная модель nomina qualitatis (!!!) — см. Маслов 1981: 77); b) болг. пастрок (< *nбcт–b–pok (с поглощением –b– вследствие безударности, то есть «живого» чередования гласных — Straipsniai / Articles 59 ALL_62_63_maketas.indd 59 2011.06.17 08:23:51 ROLANDAS KREGŽDYS По мнению Радослава Катичича (Katičić I 48), многие описания происхождения ономастических лексем основаны на принципах народной этимологии, а Александра Суперанская (Суперанская 1986: 78) утверждает, что такие исследования всегда носят гипотетический характер — žr. Маслов 1981: 135)), насторок kilmę iš verb. bulg. пъстрѣя ‘marguliuoti, raibuliuoti‘ patvirtina -о- ↔ -е- kaita – labai senos bulgarų balsiko kaitos refleksija, plg. verb. bulg. лежа́ ‘gulėti; kalėti‘ ↔ subst. bulg. ло́же ‘patalynė‘ (plačiau žr. Маслов 1981: 53), t. y. adj. bulg. пъстр ‘nevienodas, sudarytas iš skirtingų elementų‘ + suff. -ъk- (↔-áк-) > subst. bulg. *пъстрък, ‘ne tos pačios giminystės žmogus ⇒ ne vienos motinos ir//ar tėvo vaikas resp. (pa-,į-)tėvis‘ > bulg. náстрок, насторок ‘patėvis‘ // bulg. náстроче ‘posūnis, podukra‘ (su radialinio -о-↔-у- // a ↔ъ // b↔ у- (bulgarų fonologinių kitimų ypatybės – plačiau žr. Маслов 1981: 37, 44)). На основании этого анализа можно опровергнуть утверждения Трубачёва относительно: I. возможности реконструкции праиндоевропейского *po-p(a)tor (← *pator, *pster ‘отец’ — таких форм в праиндоевропейском языке никогда не было и быть не могло (индоевропейские языки до сих пор не относятся к семитской языковой группе, которой свойственны авокальные фонологические цепочки из трёх и более консонантем (!!!)); II. происхождения русского стрий (арх. строй, стрый) ‘брат отца, дядя (брат отца)’: в результате контаминации гипокористического русского диал. ся ‘сестра’ (Тверь (Даль IV 383)) и субст. русского диал. тятя ‘отец; сестра’ (Рязань (Даль IV 456)) в русском языке могли возникнуть прил. рус. *се(я)стриной ‘принадлежащий отцу’ > и субст. рус. *се(я)стрина ‘то, что принадлежит отцу’ (о суфф. *-īn-ā см. Хабургаев 1974: 203–204) (→ субст. рус. сестренцынь ‘всё, что принадлежит им, что лично им принадлежит’ (Даль IV 179) — производное с суффиксами *-īn- + *-īk- (подробнее об этой словообразовательной модели см. Хабургаев 1974: 201)) ⇒ субст. рус. *(ся)стр(ин)ой ‘брат отца, дядя’ (с аферезой ся- (вызванной повторением c-...c-, ср. лит. overė, ‘белка’ = voverė, то же; англ. óm /aim/ ← I am (Gaivenis, Keinys 1990: 12), ср. также укр. личное имя Ле́ра ← Ба-ле́рий (Скрипник, Дзятківська 2005: 45 (подробнее о словообразовании русских гипокористических личных имён см. Суслова, Суперанская 1991: 99, 111, 115–116)) и поглощением суфф. -ин- (подробнее о таких фонетических изменениях см. Крегждис 2009, 281 (примечание 37)) → рус. (арх.) строй ‘то же’. С морфологическими изменениями этой формы связано и возникновение русского стрий ‘брат отца, дядя’, но его происхождение значительно проще: субст. рус. *се(я)стрия ‘то, что принадлежит отцу’ (собирательное существительное) (ср. церк.-слав. а́даѝть ‘братство’ (собирательное существительное)) → субст. рус. *се(я) стрий ‘брат отца, дядя’ (по аналогии с рус. сестрия ‘двоюродная сестра’ и с изменением флексийного форманта ж. р. *-ā на формант м. р. -ъ по аналогии с рус. бραтний ‘ему (т. е. брату — R. K.) принадлежащий, свойственный’ (Даль I 124)) → субст. рус. стрий ‘то же’ (с аферезой се(я)-) (подробнее см. Крегждис 2010: 214); III. др.-рус. Стри-богъ ← (*C-mp-u- ← *-втриС) ← *Сирть-богъ (? анаграмматическая транспозиция основы с метатезой начального C- из-за отсутствия в русском языке фонологической цепочки TPИС- (сочетание СТРИ- в этом восточнославянском языке довольно распространено: рус. стрúба ‘лошадь’ (в играх); стрикъ ‘полоса, граница и др.’, стрий (арх. строй, стрый) ‘брат отца, дядя (брат отца)’ (Даль IV 340)) ← рус. (арх.) срть ‘водоворот, омут, вихрь и др.’ (Даль IV 188), то есть первый компонент композита karmadhāraya отражает транспозицию корневой морфемы (подробнее об этом типе словообразования в праславянском языке см. Хабургаев 1974: 192) (подробнее см. Крегждис 2010: 216). Dėmesys atkreiptinas ir į dar vieną Trubačiovo (Трубачев 2006: 49) nurodomą kalbinį faktą – s. sl. пасторъкъ ‘πρόγονος; prigvinuš‘, kuris nefiksuojamas pagrindiniame senosios slavų leksikos sąvade (ССЯ III 18–19 (jame surinktos visos IX–XII a. šios kalbos leksemos)), o s. r. посторокъ немниман autoritetingiausiuose bažnytinės slavų kalbos rinkiniuose (ЦСЦ III 171; СЦРЯ III 162, 394), išskyrus Grigorijaus Djačenko leidinį (Дьяченко 1993: 409), kuriame minimi ir tie žodžiai, kurie yra seni tik autoriaus nuomone (žr. s. v. баба-яга), t. y. jie pateikiami be šaltinio nuorodos (!!!). Panašių keistos žodžių interpretacijos pavyzdžių pasitaiko ir Emilio Benvenisto veikaluose (žr. Бенвенист 1995: 177): r. dial. стрий ‘dėdė‘ aiškinamas kaip senosios slavų kalbos žodis (!!!) (plg. „[...] ст.-сл. stryjь ‘брат отца‘ (общеславянский термин, который отсутствует, однако, в русском [...]“ (Бенвенист 1995: 179)), nors šios kalbos pagrindiniame sąvade tokia lytis nenurodoma (žr. ССЯ IV 181–190), bet pateikiama bažnytinės slavų kalbos žodynuose reikšmė ‘tėvo / motinos brolis‘ (ЦС IV 179; СЦРЯ IV 239), 60 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII ALL_62_63_maketas.indd 60 2011.06.17 08:23:51 M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari слов, основанных на крайне маловероятных аргументах. Юрий Откупщиков (Откупщиков 1988; 2006: 216), стремясь опровергнуть это утвердившееся мнение, сформулировал методику исследования ономастических форм, основанную на детальном словообразовательном, а не семантическом или фонетическом анализе лексем, сторонником которого был Антуан Мейе (подробнее см. Мейе 1954: 40). Следует отметить, что важность морфологического анализа при описании происхождения слова постоянно подчёркивал и Витаутас Мажюлис (ср. PEŽ III 13). Однако для этимологизации теонимов и других мифологем недостаточно опираться исключительно на этот метод, важность которого, по-видимому, не вызывает сомнений; ср. звучание табуированных названий растений восточных аукштайтов, которые, по словам Эугении Шимкунайте (2001: 30, 71), служат «средствами шифрования „нечистых названий“, а вместе с тем — оберегом от болезни-пугала; словесной магией; способом раскрытия знаний»⁸: все они отражают не только совершенно изменившуюся морфологическую структуру исходного (субстратного) слова (лексема заменяется фразеологизмом: «редька чёрта» ↔ лит. диал. šunbuilė ‘пятнистый болиголов’ (Jasiūnaitė 2010: 286)), но и изменение референта. Такие же структурные несоответствия субстратных форм и форм, зафиксированных в письменном источнике, характерны и для упоминаемых теонимов в труде деятеля культуры Ласицкого, жившего в ту же эпоху, что и Стрыйковский, De Diis Samagitarum Cæterorumque Sarmatarum, & falforum Chriſtianorum. Item de religione Armeniorum (1582) (подробнее о нём см. LE XIV 181–183; BRMŠ II 577–579; Łasickis 1969); ср. Salaus9, Klamals10, Atlaibos11, Tawals12 и др. (Kregždys 2010: 51–52). Эти теонимы, таким образом, то есть лексема не является наследием древнеславянского языка, а представляет собой диалектизм русского языка, известный по труду графа Карамзина История государства Российского и Кормчей книге II 209 (сборник русских церковных постановлений позднего периода) (см. СЦСРЯ там же). 8Ср. ‘овечьи испражнения’ = шишки ольхи, горец змеиный, таволга; ‘красные поганки’ = корневища и стебли болиголова пятнистого; ‘моча девочки или мальчика’ = сок клёна или берёзы; ‘чёрные поганки’ = берёзовый чёрный гриб; ‘мышегубители’ = спорынья; ‘Солнце в белых намётках’ = ромашка аптечная; ‘розовые зайчата на жнивье’ = сосновые почки (подробнее см. Šimkūnaitė 2001: 31, 74–75). Ср. также ‘редька чёрта’ = болиголов пятнистый; ‘ягода чёрта’ = вороний глаз четырёхлистный (Jasiūnaitė 2010: 286, 292). 9 Salaus ← (морфотактически аутентичная диалектная форма) Salius < *Sáulius (с -áu- > -a.- (особенность рейнской речи)) ← лит. saulė ‘солнце’. 10 Klamals < *kalmal(i)s ‘костемол’ (тип контактной метатезы; изменяется фонологическая структура второй морфемы той же основы, то есть AXBY → AB(XY)) ↔ *‘тот, кто мелет кости, то есть божество болезней костей или суставов’ < *kaula-malis ‘то же’ < (композит татпуруша) *kaula-malūnis ‘то же’; ср. субст. лит. malūnis ‘управляющий мельницей, специалист по помолу’ ~ субст. лит. malūninis ‘управляющий мельницей, специалист по помолу’ ← прил. лит. malūninis ‘относящийся к мельницам’ (см. также Kregždys 2009b: 121). 11 Atlaibos < *lai-ta-bas (тип метатезы первых двух слогов, то есть AB → BA) < + субст. лит. laitas ‘утрамбованный пол гумна или избы, основание’; ‘низ печи, основание’ и др. + субст. лит. lãbas ‘благополучие, польза’, ‘добро’, ‘имущество, сокровище, богатство’ и др. ⇒ (композит татпуруша) *Laitalabas // *Laitalabis ‘богатство пола ↔ божество зёрен, насыпаемых на утрамбованный пол (по-видимому, гумна) ↔ дух гумна’. 12 Tawals — прусизм, отражающий субст. лит. диал. (MLiet.) tãvas ‘отец’ (< прус. taws, то же) ↔ *Taval-lis ‘папочка’ (эвфемизм (?) из-за табу) → Tavolas ‘то же’. Straipsniai / Articles 61 ROLANDAS KREGŽDYS исследователи, изучавшие также все остальные имена божеств, перечисленные Łasickis, и пытавшиеся предложить описание их происхождения, объясняют их как искажённые или даже вымышленные, хотя все упоминаемые этим автором nomina propria отражают подлинный балтский лексический материал — порой даже весьма архаичный. Основная причина ошибочного анализа происхождения мифологем Łasickio, Stryikowskio и других авторов, предпринятого до сих пор, — уже упоминавшееся бездумное применение атомистического метода. При рассмотрении ономастических форм забывают, что имена богов (как уранистических, так и хтонических) прежде всего должны быть проанализированы с опорой на реконструктивный метод, поскольку термины сакральной сферы (особенно имена богов) из-за табу искажаются и подвергаются транспозиции так, что восстановить можно лишь их первоначальную форму. Возможные функции божеств не слишком полезны для установления происхождения теонима, поскольку нередко они вымышлены, а иногда и вовсе неизвестны (подробнее см. Крегждис 2009: 257–259). Тенденции изменения морфемной структуры табуированных теонимов характерны не только для балтских теонимов, но и для сакральной лексики славянских и других индоевропейских (и неиндоевропейских) племён (ср. рус. диал. анчу́тка «чёрт, злой дух» (Орёл, Симбирск, Тула, Рязань и др.) < рус. диал. анчу́т «чёрт» < *анчуд, то же» (морфологическая транспозиция; ср. также спорадическую замену -д- ↔ -м-: рус. чудо́къ ↔ чуто́къ «немного, совсем чуть-чуть; бокал вина» (Даль IV 613)) ~ рус. диал. анчибо́д, то же» (Топоров 1973: 31) < рус. диал. *начуд, то же» (морфонетическая транспозиция из-за табу) ← глаг. рус. начудить (начудесить, начудотворить) «натворить дел; удивлять странным поведением» (см. также Kregždys 2009, a21); рус. диал. у͡дага́нка «ведьма» (Колыма) (см. Власова 2008: 499) < *yagdanка ← глаг. рус. yagdyvatь «угадывать, понимать; узнавать по необычным знакам (признакам) и т. п.» (Даль IV 464–465)¹³; славянский бог грома Perun, употребляемый в южных 13 Šio žodžio kilmės aprašas, pateiktas Aleksandro Anikino (Аникин 2000: 580), yra motyvuotas liaudies etimologijos metodika (daugybė tokio nagrinėjimo pavyzdžių pateikiama Platono Lukaševičiaus veikale (žr. Лукашевич 1847)), mat aptariamą leksemą priskyręs skoliniams iš jakutų удаган ‚šamanė, ragana, burtininkė‘, o pastarąjį – iš mongolų удаган ‚šamanė‘, hipotezės autorius pamiršo nurodyti: I. pirminį skolinimosi šaltinį (!!!), mat sieti jį su Anikino nurodomu tiurkų *iduk ‚šventas‘ nepatikima ne tik dėl tokios formos vartosenos stokos gyvojoje kalboje (tai, matyt, vienas pagrindinių kazuistikos bruožų, kai pateikiama neva autentiška prolytė, paremta vieninteliu argumentu – asterisku (!!!); be to, toks skolinys nenurodomas rusų kalbos tiurkizmų sąvade (Шипова 1976: 342–343)), bet ir morfofonetinio skolinio ir substratinės formos neatitikimo (!!!); II. morfologinių kitimų grandi – visiškai neaišku, (a) kodėl jakutų удаган ‚šamanė, ragana, burtininkė‘, suponuojantis moteriškosios giminės referentą, rusų kalboje vartojamas su suff. r. -ка; (b) jei spėtume, kad toks morfologinis kitimas nulemtas kontaminacijos su r. dial. шаманка ‚keiksmažodis‘ (apie šio žodžio kilmę plačiau žr. Фасмер IV 401; Аникин 2000: 688), reikėtų paaiškinti, kaip rusų kalbos Sibiro dialekte galėjo būti pradėtas vartoti skolinys, savo morfologine struktūra neatitinkantis morfotaktinės šios kalbos sistemos. Be to, vienas pagrindinių argumentų, suponuojančių Anikino hipotezės klaidingumą – šioje rytų slavų kalboje ir jos Sibiro dialekte plačiai vartojamas jau minėtas tos pačios semantinės vertės skolinys r. шаманъ, шаман́ка ‚laukinų Sibiro genčių apgavikų kasta, kurių atstovai, besiverčiantys burtininkavimu, apgaudinėja žmones‘ (CAP VI 850), шаман, шаманка ‚kulto tarnautojai, bendraujantys su dvasiomis; burtininkas, žiniuonis, gebantis sukelti ekstazės būseną‘ (БТСРЯ 1489), t. y. Anikino „hipotezė“ neatitinka visuotinų superstatinės 62 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari славянская морфемная транспозиция (метатеза), обусловленная табу: болг. неперуна, неперуда, непнепуда, нпеперуда (MC 431); имя славянского божества богатства и скота Волос, изменённое по анаграмматической модели транспозиции, ср. рус. Соловей-разбойник ← Волос (читать слева направо) (см. MC 496)). К той же группе относятся восточнославянский теоним Стрибог, упоминаемый в древнейшей летописи Киевской Руси — летописи Нестора (точнее, в её списках), Мокошь и др. (подробнее см. Крегждис 2010: 211–213). Это явление применялось и до сих пор соблюдается при произнесении имени неиндоевропейского верховного иудейского божества в форме тетраграмматона YHWH, которое первоначально было божком одного пастушеского племени (колена Иуды) (MC 633). Анализ четырёх теонимов, упомянутых в труде Łasickio, показал, что два из них (Salaus, Tavvals) отражают морфотактически подлинные диалектные формы, а два — подло- leksikos atsiradimo postul atų: skoliny s – „обращение к лексическому фонду других языков для выражения новых понятий, дальнейшей дифференциации уже имеющихся и обозначения неизвестных прежде предметов (нередко сами эти понятия и предметы становятся известными носителям данного языка лишь вследствие контактов с теми народами, из чьих языков заимствуются соответствующие слова).“ (Ахманова 1969: 150–151); „Adoption of a linguistic expression from one language into another language, usually when no term exists for the new object, concept, or state of affairs“ (Bussmann 2006:139). Сомнительная черта методики Anikino по установлению происхождения этого слова — полное отсутствие синхронного анализа. Anikinas не анализирует и не детализирует особенности русской лексики, а берётся реконструировать изменения в неиндоевропейских языках (см. также Аникин 2009: 155 (этот исследователь не только объясняет исконно русские слова — разумеется, не представляя результатов ни морфологического, ни семантического анализа, поскольку такого анализа не проводит, — как заимствования из тюркских языков, но и берётся «финизировать» балтскую лексику: лит. odą, jūrą, kadagys и др., согласно Anikino, — очевидные заимствования из финских языков (Аникин 2009: 155); примечательно, что, оценивая труд Wojciecha Smoczyńskiego и упрекая его за недостаточное цитирование работ, написанных кириллицей, сам рецензент, обсуждая гипотезы происхождения балтской лексики, игнорирует важнейшие работы по балтистике, написанные латиницей, в которых подобные «утверждения» давно опровергнуты (Būga II 273; PEŽ II 65, 55–56; LEW 516 и др.))), хотя девербальное происхождение рус. удаганка «ведьма (бранное слово)» (см. выше), а не статус заимствования, не вызывает сомнений (кроме того, приведённые примеры из тюркских языков следует рассматривать как заимствования из русского, а не наоборот (!!!)): рус. диал. зад «ясновидец» Олонецкая губерния (1846 г.), Вологда, Ярославль, Кострома, Пермь, Западная Россия; «мяслюс, человек, что-либо предсказывающий» Ярославль (1853 г.); «знахарь» Вологда, Пермь (CPHF VI 90), рус. диал. задь «знахарь; колдунья, жрица» Западная Россия (Даль I 339) ← рус. диал. *задан «то же» (с апокопой суффикса -ан вследствие контаминации с рус. зад «змея» (CPHF VI 89) — термином сакральной сферы (!!!) (~ (по морфологической структуре nomina agentia) рус. молчанъ «собака, которая кусает, но не лает» (← глаг. рус. молчать «молчать, быть тихим и т. п.») (Даль II 343) (другие примеры см. Зализняк 1980: 494–496)) ↔ рус. зада́нка «гадалка» Урал, 1963 г. (CPHF VI 90). Игнорирование структурных изменений привело к объединению в одно лексико-семантическое гнездо лексем — омонимов рус. зад «змея» и рус. диал. зад «ясновидец и т. п.», имеющих совершенно разное происхождение и словообразование (CPHF VI 89–90). Одно из главных доказательств девербального происхождения рус. удаганка «ведьма (бранное слово)» (< *уагаданка «ведьма, ясновидящая») — лексико-семантическое соответствие в украинском языке (как в словообразовательном, так и в семантическом отношении): укр. угадник (вгадник) «ясновидец» ↔ угадниця (вгадниця), то же (жен.)» ← глаг. укр. угадуватися (вгадуватися) «предполагать, предчувствовать, быть суеверным; 2. предвидеть, угадывать; 3. узнавать» (→ укр. угадництво (вгадництво) «способность угадывать» (см. СУМ 371). Straipsniai / Articles 63 ALL_62_63 maketas.indd 63 2011.06.17 08:23:51 ROLANDAS KREGŽDYS tusias formas, kurių struktūrinė kaita aiškintina pagal: I. artimosios metatezės tipą, kuomet keičiama antrojo to paties kamieno morfemos fonotaktinė struktūra, t. y. AXBY → AB(XY) (Klamals); II. pirmųjų dviejų skiemenų metatezinį14, arba artimosios (vienas šalia kito esančių skiemenų) metatezės tipą, keičiant pirmąją to paties kamieno morfemą antrąja, t. y. AB → BA (Atlaibos) (žr. 7–10 išnašas). Remiantis šiais argumentais ir lietuvių kalbai nebūdinga nagrinėjamos dievybės vardo morfofonetine struktūra, formuluotina nauja teonimo Chaurirari kilmės hipotezė – spėtina, kad jis reflektuoja II-ojo tipo morfotaktinę kaitą: lie. *Kauriraris ‚arklių dievas‘ < subst. lie. *kaurikaris ‚t. p.‘ (r...r < r...k (artimoji progresyvinė asimiliacija)) ↔ subst. lie. *kaurikanis (r...r < r...n (tolimoji progresyvinė asimiliacija)) < subst. lie. *kaukarinis ‚t. p.‘ (morfotaktinė metatezė dėl tabu (?) (plačiau žr. Kregždys 2010: 51–52; 2010₍: 88) < adj. lie. *kaukarinis ‚priklausantis Kaukariui‘ (plg. mitologemas subst. lie. rugìnis ‚tokia pasakų būtybė‘ Mš; ‚rudens mėnuo, rugsėjis‘ S. Dauk (LKŽe) ← adj. lie. rugìnis, -ė ‚iš rugių padarytas, pagamintas‘ SD 463 ir kt.; ‚priklausantis rugiams‘ N, Nmč, Aps, Ps, Pb, Vžns, Dv, L. Paukš., Švn; ‚susijęs su rugiais‘ Lz; ‚tinkamas rugiams auginti (apie žemę)‘ KzR, Krsn, Alk, Smn; ‚prinokstantis kartu su rugiais‘ Skr, Stak, Lkv, Ggr, Rt; ‚dainuojamas, rugius pjaunant‘ Švnč ir kt.; ‚plintantis, parazituojantis ant rugių ar rugiuose‘ LBŽ, F; ‚rugiuose būnantis, gyvenantis‘ LKK XIII 140 (Grv) (LKŽe); subst. lie. jaũrinis 14 Ср. примеры метатезы, предположительно обусловленной явлением табу: 1) лит. диал. vilbãtas «(миф.) человек, способный превратиться в волка или быть превращённым в него другими» BŽ 305 и др.; «(перен.) о страшном, жестоком человеке» Ant, Ut (LKŽe) < *viltakas «оборотень» < vilk-takas Š; подобные изменения происходили и в латышском языке (что подтверждает возможное действие табу — общебалтский мифолого-религиозный мотив): лат. vilkata Latvju dainas 19392, 2; vilkate 19424; vilkatis 19392 (ср. Būga I 221); 2) лат. klemu (māte) (с аффрицированным c- (< *k-) > k- из-за позиции перед согласным (!!!) (подробнее см. Endzelynas 1957: 40)) ← лат. ceļmu māte «мать пней ↔ мать чертей ↔ чертовка» — из-за локализации черта, связываемой с «пнём»; ср. лит. диал. (жемайт.) kėlmas «такое ругательство, употребляемое, чтобы не называть чёрта» Dr, Užv (то есть эвфемистическое обращение к чёрту ~ po kelmų išeiti «исчезнуть, погибнуть» Dr → «пойти к чертям», ср. užskas išėję puõ_kelmų Dr; прил. лит. (жемайт.) kėlmiškas, -ė «очень плохой, чертовский» (см. DūnŽ 128) (эту гипотезу можно подкрепить также упоминанием blukas(-io) (латышизм) // чурки, бревна, то есть пня (части бревна), во время Масленицы (ср. LE XXXII 368): вероятно, он символизировал чёрта, который, согласно данным балтской мифологии, связан с подземным жилищем, где было холодно (JBR I 9); следовательно, во время этого праздника изгоняют холод, зиму (!!!). Вероятно, такое же значение имел и обряд волочения рождественского полена (подробнее см. Vaicekauskas 2005: 75–76)). Ср. также спорадические метатетические изменения в балтских языках, обусловленные экстралингвистическими факторами: глаг. лит. mąstakuoti «махать, размахивать» A. Vien. ~ maskatuoti, mäskatuoti Gl; «двигаться, болтаться, развеваться» Dkš, Dbk и др.; «дрожать» Er; «двигать, качать, размахивать» Vd, Sb и др.; «делать что-либо, работать, размахивая руками» Dbk и др.; «быстро идти» Ds и др.; «ехать, отправляться (обычно без надобности)» Er, Pc; «болтать языком, болтать» Dbk, Dgl, Ut; «дурачиться, беситься» Rm; «странно прихорашиваться, украшаться, кокетничать» Rm (LKŽe) (другие примеры см. Būga II 410); 3) прус. wubri «ресница» E 82 ← прус. *bruwi «бровь» (вследствие контаминации с нем. wimpro «Wimper» (PEŽ IV 266)). 64 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII ALL_62_63_maketas.indd 64 2011.06.17 08:23:52 M. Stryjkowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari «дьявол» (Vėlius 1987: 40) ← прил. лит. jáujinis, -ė, jaujos «высушенный в овине (перед молотьбой); обмолоченный в овине; вымолоченный в овине» Ggr и др. (LKŽe); сущ. лит. javinė «богиня зерновых» [K] ↔ сущ. лит. javinis «смотритель зернохранилища, переписчик запасов зерна» [K]; Lex 55 и др. ← прил. лит. javinis, -ė «зерновой» K I 537 и др. (LKŽe) и др. (см. также Крегждис 2009: 305)) ← nomen proprium (теоним) лит. Kaukarus 59812 (Kaukarius) «бог гор; Berg Gott», упоминаемый Якубом Бродовским (JBŽ II 175; III 364) (позднее этот источник использовал и Кристионас Готлиб Милькус (ср. LKE 417; JBR II 158)), отражающий чрезвычайно древнюю, или первоначальную, протосему этого божества (!!!) (см. далее). Наличие, или повторение, таких мифопоэтических соответствий в сочинениях авторов разных эпох, по словам Топорова, «не случайность, не исключение, а необходимость и закономерность, обусловленные таинственным и глубоким смыслом» (Топоров 2007: 112), то есть один из главных аргументов, предполагающих аутентичность смысловой единицы не только в формальном, но и в смысловом-культурном отношении (ср. пр. Curche *«божество рогатого скота», упоминаемое в Христионбургском договоре XIII в., и божество Karwaitis «бог телят», указанное Матасом Преториюсом, жившим в XVII в. (BRMŠ III 261) (см. Крегждис 2009: 286, 305, 319)). Чтобы установить словообразовательную основу лит. Kaukarus, его анализ, вероятно, следует начать с рассмотрения флексионного формата -ius, поскольку производные с суфф. *-ių- обычно предполагают глагольные абстрактные существительные, ср. сущ. лит. gýrius «похвала, честь» DP 150, 320 и др. (Skardžius 1996: 76). Тем не менее необходимо подчеркнуть, что в литовских диалектах очень часто употребляются формы основ *-i̯ō- и *-i̯ū-, обозначающие одно и то же понятие (ср. лит. dėdžius «дядя» Vlkv, Sasnava ↔ лит. диал. dėdis Jrb, Skr — это довольно древнее явление (ср. Kazlauskas 1959: 41; Zinkevičius 1966: 255)), а формы основ *-i̯ō- употребляются наряду с соответствиями на основе ē (ср. лит. диал. pasáulė Krtn «мир» ↔ лит. антропоним Sáulīs Brš, Ob, Rk, Saulis Kn, Mdž и др.; Saulỹs Pn, Švnčl, Trgn; Saũlius Alv и др. (Zinkevičius 1966: 219)). Причину этого чередования ясно сформулировал Казимерас Буга (RR II 665; см. также Zinkevičius 1966: 224), утверждавший, что причины вариативности основ следует искать в системе смешения склонений разных основ — особенно в ареалах жемайтских и граничащих с ними западноаукштайтских говоров, т. е. здесь вследствие сокращения безударных флексионных формантов (прежде всего, разумеется, в прибрежных жемайтских говорах) (род. ед. *-i̯ā-основы) -ās > -es // -ēs (основа ē) → основа iā ↔ основа ē, а основа iā ↔ *-i̯ū-основа, ср. Karliáučia «Караляучюс» (Gerullis, Stang 1933: 18) по той же причине, по которой происходил и переход *-i̯ū-основы в *-i̯ō-основу, т. е. вследствие морфологического выравнивания форм nom. pl. этих типов склонения (морфологическая нейтрализация), ср. (им. мн. ч.) лит. vaišius «плоды», (им. мн. ч.) vaišiai ↔ лит. sėnys «дворец, роскошный дом» SD⁵ 48 ~ (вин. мн. ч.) fienius ŽCh 139₁₄ (< *sieniai) (подробнее см. Būga II 554–555; см. также Girdenis, Girdenienė 1997: 291). Straipsniai / Articles 65 ROLANDAS KREGŽDYS Следовательно, можно предположить, что лит. имя собственное Kaukarius «бог гор» могло возникнуть по аналогии15 с лит. личным именем Šaulius Krš (LPŽ II 683) (← *saulius «sol» < *saulia «то же» < (ē-основа) лит. saulė «то же»), предполагающим форму с основой -iō- *Kaukaris «то же» (~ лит. личные имена Šaulis, Saulìs, Saulỹs ← *saulis, -ys) ↔ сущ. лит. kaũkoris «копна, куча» Klvr (LKŽe; см. также Ambrazas 1993: 138; 2000, 116), а это слово происходит от лит. слова с ō-основой *Kaukaras16 «то же» < (лексическая метонимия) сущ. лит. kaũkaras «холмик, холм, бугор» B, R, MŽ² 118 и др.; «вершина горы» M, S. Dauk., RB 4 Moz 23,9; «возвышение земли, кочка, могильный холм» B, J; «лоб, затылок» Kair (LKŽe) (ср. также лит. kaũkoras, а 73 «мандрагора» (CGL I 75); то есть здесь отражена семема «плодородия» (LE XVII 225), связанная с одной из главных функций хтонического божества — успешным рождением потомства, или плодовитостью). Уже отмечалось, что семема «бог гор», по-видимому, является первичной, поэтому необходимо установить, как возникло упоминаемое Стрыйковским значение «божество лошадей». Решить эту проблему можно, лишь проведя морфологический (а значит, и этимологический) анализ сущ. лит. kaũkaras «холмик, холм, бугор» и др. До сих пор это литовское слово объясняют как производное от сущ. лит. kaukas с суффиксом -ara- (Skardžius 1996: 303). Френкель (LEW I 230) производит его от сущ. лит. kaũkas «нарыв, опухоль, чирей» K, J, LsB 194, N (LKŽe). Такое сопоставление вполне понятно и ясно, поскольку обе лексемы предполагают референт «выпуклость; то, что выпирает, выступает». Однако смысловая связь между этими словами и сущ. лит. kaũkas «домашний дух, приносящий богатство, aitvaras» B, R и др.; «душа некрещёного ребёнка» K, C I 1059, J; «дьявол» Lš; «старый, иссохший, с всклокоченными волосами человек; старомодный суеверный человек» Mrj; «пальчатокоренник» Kp; «карлик, низкорослый человек» K (LKŽe) совершенно неясна. Следовательно, неясно и происхождение последнего слова, хотя именно связь с этим мифологическим персонажем и лит. *Kaukaras, или божеством *Kaukariniu, обусловила возникновение упоминаемого Стрыйковским значения «божество лошадей», поскольку на основании фольклорных данных установлено, что каукаи, как и айтвары, присматривают за лошадьми (LE XI 186; (дьяволы — это характерно и для славян (они даже называют лошадей «чёрными дьяволами»)) ср. Vėlius 1977: 124, 126; (каукаи) 184, 186–189, 193) (здесь следует отметить, что сопоставление каукаев с айтварами также не случайно (это, конечно, проблема, требующая отдельного исследования): их функциональная коннотация часто совпадает (JBR II 158; LE ibd.), ср. лит. aitvaras «сказочное существо, приносящее людям богатство» SD 129, 15 Сходную роль аналогии предполагают и тенденции изменения типов склонения других литовских лексем; ср. лит. žvyras с ō-основой Varn, Krž, žvyras (3) Škt «смесь песка, мелкого и крупного гравия» J и др.; «земля, почва с большим количеством крупного гравия» Jrb и др.; «камешек гравия» Pv, Akm, Krž, Jrb, Skdv; «осадок, песок, образующийся в организме» Škt (LKŽe) ~ лит. диал. žvȳrius с iū-основой (2) NdŽ и др., žvȳrius (4) Alv и др. «то же» (ср. Žvyriaus didelį kaupą suvežėm LTR, см. s. v. kaũpas — LKŽe). 16 Этот мифологический образ, по-видимому, обусловил появление сущ. лит. kaukaras «пьяница» Q 22, Mit I 227 (LKŽe), имеющего пейоративное происхождение, поскольку кабак — обычное место обитания дьявола (Vėlius 1987: 53–54, 94) (согласно данным русского фольклора, все пьяницы находятся во власти дьявола (!!!) — Власова 2008: 542–543, 547). 66 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Žmódzka i wszystkie Rusí teonimai: Chaurirari N, J и др.; «детская игрушка, которую пускают в воздух на нитке, воздушный змей» J. Jabl.; «непоседа, шалун» Slnt, Krn, Tj (LKŽe); «ремень (часть конской упряжи)» (Vėlius 1977: 174)). Правда, согласно данным литовского фольклора (LTR 1583/51), происхождение кауков связывают с частями тела лошадей — их высиживают из яиц чёрного ежа (подробнее см. Vėlius 1977: 183). Анализируя генетические связи упомянутых восточнобалтийских лексем и сущ. прус. cawx «чёрт» E 11, Mažiulis (PEŽ II 148–150) приписал прусскому слову коннотативную семему *,тот, кто согнут, сгорблен и т. п.‘, якобы характерную для этого божества, хотя она не упоминается ни в одном письменном источнике или фольклорном тексте (PEŽ II 149). С таким утверждением Mažiulis нельзя согласиться по весьма простой причине: ни сущ. прус. cawx «чёрт», ни сущ. лит. kaũkaras «холмик, холм, бугор» не могут быть производными от прил. балт. *kauka- «согнутый, сгорбленный» < прил. праиндоевр. *kouko-(: *keuko-) «гнущийся (сгибающийся, согнутый), чтобы покрывать» / «покрывающийся (покрытый), сгибаясь (согнувшись, будучи согнутым)» < глаг. праиндоевр. *(s)keuk- / *(s)kouk- / *(s)kūk- «покрывать(ся), сгибаясь (согнувшись) / сгибать(ся), чтобы покрыть» (PEŽ II 150), поскольку эти слова предполагают коннотации не «сгибания», а «выступания, выпячивания, нахождения на высоте» (ср. Urbutis 1981: 77) — их семантическую коннотацию дифферентную (о референтной ценности этих родственных слов подробнее см. Paulauskas 1987: 64–65, 86) (к подобным выводам подводят и приводимые в LIV (I 319) примеры для праиндоевр.? *keuk- «сгибаться», то есть «гнуться, сгибаться, сжиматься», например: глаг. др.-инд. (вед.) ut-kucant- «извиваться; горбиться; сгибаться», авест. n-gwč- «кланяться», ирл. cúar «кривой», серб.-хорв. kûka «крюк», лит. kaũkas «шишка» (между прочим, это значение в LKŽ не приводится (!!!)); при этом не учитывается крайне важный факт, что впадина, то есть «ложбина», — это не выпуклость, то есть «холм»). Следовательно, происхождение этих слов совершенно иное, чем объясняют Fraenkel (LEW ibd.) и Mažiulis (PEŽ ibd.) (этой версии следует и Liubovė Kurkina, связавшая лит. kaũkaras со слав. *čukorb — ср. Куркина 1992: 164)¹⁷. Один из аргументов, которыми Mažiulis обосновывает своё предположение о возможной реконструкции прил. балт. *kauka- «согнутый, сгорбленный», — ошибочное утверждение авторов Этимологического словаря славянских языков (см. ЭССЯ XIII 86–87, 94), будто сущ. рус. kyka «кулак, сжатая кисть руки» (подробнее о его происхождении см. Фасмер II 404) сопоставимо с рус. диал. kyka «леший, живущий в бане» (ср. CPHH XVI 30): их представляют как члены одного лексико-семантического гнезда. Однако эти слова имеют совершенно разное происхождение: рус. диал. kyka «леший, живущий в бане» (ЭССЯ XIII 87) — это звукоподражательное слово (вероятно, возникшее под влиянием звукоподражательного бу-бу, подражания звукам филина или совы, и контаминации с рус. káka «фу; мерзость, зло, грязь, испражнения» (Даль II 75), словом пейоративного значения, которое также служит названием лешего), отражающим регрессивную ассимиляцию (что касается языка 17 Это объяснение повторяется и в новейших трудах, посвящённых прусской лексикологии (подробнее см. Brazaitis 2010: 150). Straipsniai / Articles 67 ALL_62_63_maketas.indd 67 2011.06.17 08:23:52 ROLANDAS KREGŽDYS пользователя (ребёнка (!!!)) — плохой артикуляции: k…κ ← 6…κ) рус. бу́ка «чёрт; мифическое существо» и др. (CPHF III 262), «чудовище (бука), которым разумные воспитатели пугают детей; сверхчеловек; медведь; злой, жестокий, несговорчивый человек» (Даль I 138). Другой родственник прус. caws «чёрт», которого привлекает Mažiulis, — лат. kaūcens «обыкновенная жаба; лягушка» (ME II 172), также имеющее совершенно иное происхождение, чем предполагает автор гипотезы. Его следует трактовать как производное от сущ. лат. kauca «вой, крик, рёв» (ME ibd.) с суффиксом -ęn-s (~ лат. meita «дочь; девочка, девушка, служанка» → meitēns «девчонка; девчушка», лат. māsa «сестра» → лат. māsēns «двоюродный брат, племянник» (Endzelīns 1951: 303); ср. также сущ. лит. tylā «отсутствие шума, звуков; тишина, покой, спокойствие» FrnW, KŽ и др.; «молчание» SD 151 и др.; «тихая погода, штиль»: NdŽ, GTŽ, DŽ; «тихое место, тихий уголок» Vd; «неразговорчивый человек, молчун» NdŽ, K (LKŽe) → tylēnis, -ē «молчаливый человек, молчун» DŽ, NdŽ и др.; «человек, не выражающий публично своих взглядов» DŽ (LKŽe); лит. gárbanà «завитые волосы, шерсть или растения» K и др. (LKŽe) → лит. диал. gerbēnis, -ē «тот, у кого вьются волосы» Pc, Sml и др. (LKŽe) (см. также Skardžius 1996: 235) и др.), тогда как лат. kauca — девербатив, производный от глаг. лат. kàukt «выть, реветь, стенать; плакать, всхлипывать; шуметь; свистеть (о ветре); трещать, хрустеть; (об ухе) звенеть пронзительным звуком18 (ME II173); ср. лат. kaūkuris «свистящий вихрь» (ME ibd.). Следовательно, описание происхождения прус. caws и, соответственно, лит. kaūkas, предложенное Mažiulis, требует корректировки. Проблема установления происхождения рассматриваемых лит. kaūkaras, лит. kaūkas, прус. cawx «чёрт» легко решается, если исходить из верно подмеченной Mažiulis семантической и генетической связи этих лексем с названием жабы — древнего балтийского пената (оценка мифологемы автором гипотезы весьма сомнительна (см. ниже)). Однако, в отличие от Mažiulis (PEŽ II 148), с этими словами следует связывать не лат. kaūcens звукоподражательного происхождения, а сущ. лат. kaupis «жаба» (EH I 594), лат. kaūpiņš «жаба, лягушка; гриб, выступающий над поверхностью земли», лат. kàupenis2 «жаба», лат. kaūpītis «жаба, лягушка» (ME II 177), которые предполагают не некий таинственный мифологический референт «пенат» — поэтому нет необходимости реконструировать никогда не существовавшую форму лат. *kaūk-ena «каукин, принадлежащий каукам (пенатам)» (PEŽ ibd.), — а семему «выступ, возвышение над землёй»19, этимологически легко объяснимую ↔ лат. kau-pis «раковина» (ME ibd.). Причины происхождения различных акцентных форм, особое значение которых подчёркивает Mažiulis (PEŽ ibd.), легко объясняются литовскими соответствиями, отража- 18 Звукоподражательное происхождение лат. kaūcens можно обосновать также лат. kauķis «жаба» (ME II 357) < глаг. лат. kaukstēt «издавать звуки „кьяу-кьяу“, квакать и т. п.» < (звукоподр.) лат. kàuku «кьяу-кьяу» (ME ibd.). 19 Лат. kaūpiņš «пренебрежительное название ничтожного человека или животного» (EH I 594) указывает на апеллятивное происхождение значения слова, вероятно, обусловленное пейоративной коннотацией референта «жаба», соответственно «лягушка». 68 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Žmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari формы, соотносимые с основными формами этих родов: subst. лит. kaūpas, káupas «возвышение, бугор, куча» K и др.; «картофель или овощи, сложенные в кучу, укрытые соломой и закопанные землёй; погреб» Brt и др.; «превышение меры, избыток» R, SD 398 и др.; «то, что выше нормы, больше необходимого, верх» Kt, Slk и др.; «макушка» Ds (LKŽe). Следует подчеркнуть, что исторически основа этих форм слабая, а появление акутовых форм обусловлено формантом собирательности *-ā (подробнее см. Kregždys 2010a: 29–31), ср. subst. лит. káupa «бугор» ↔ лит. диал. káupas «то же» (так же южнослав. kùpa «куча» ↔ kùp «то же» (см. Būga II 442); Būga (I 441) считает форму муж. рода инновацией), латыш. kuõpa «куча, связка (снопов), копна», нареч. латыш. диал. kuõpā «вместе» ↔ лит. диал. kuopa «копна, конус, стог» (ср. Būga II 355) < subst. балт. *kaupa- «скопление» < adj. балт. *kaupa- «скопленный» (ср. PEŽ II 151) < verb. балто-слав. *kaup-/*kūp- «складывать в кучу; выступать» (< инд.-евр. *keup- «то же» (реконструируемая Pokorny (IEW 591) семема «наклоняться, сгибаться и т. п.» совершенно не подходит для объяснения семантического развития приведённых выше лексем, поэтому её следует пересмотреть)) > verb. лит. kaũpti «сгребать в кучу, делать копну» K, J; «нагребать землю вокруг стебля растения или чего-либо ещё, окучивать» K, N, Krsn, Ktk, J; «собирать, накапливать, концентрировать» Mrs; «грабить, хватать себе» J (LKŽe). Таким образом, можно предположить, что лит. kaũkaras, лит. kaũkas, прус. caux отражают обусловленное прогрессивной ассимиляцией изменение фонетической структуры слова (k…p > k…k): subst. балт. *kaupa- «скопление» (→ производные с суфф. -(a)ra-) лит. kauprà «холм», kaũparas «бугор» V1 (Būga I 447); латыш. kaupra «холм» (EH I 595), латыш. kàupre2 «небольшой холм; горный хребет» (ME II 177), латыш. kàupris2 «горный хребет; затылок» (EH I 595)) ⇒ *kauka- «то же», ср. nom. prop. лит. Kaũkas «собирает всякие вещи и несёт домой» Tv (Butkus 1995: 255) (в окрестностях Каунаса лит. kaũkas понимается исключительно как скряга, который тащит домой всё подряд (!!!) – R. K.) ↔ verb. лит. kaũpti «грабить, хватать себе» (см. выше). По-видимому, такое изменение имело место уже в прабалто-славянский период²⁰, ср. южнослав. kùpa «куча, груда; группа деревьев, людей; стог; ворох» // kùp «то же», гидроним Kùpa «река в Хорватии; Κόλαπις (упоминается Страбоном)» (RHS 789, 791; см. также Būga II 442) ↔ словен. kúk «холм» (ср. PEŽ II 150), хорв. kùk «(анат.) верхняя (выступающая) часть бедренной кости человека и животного; верхушка камня» (RHJ: 517; RHS: 20 Гипотезу о раннем происхождении этого процесса подтверждают также примеры прусской топонимии и гидронимии, отражающие существование возможных вариантов топонимов с корневыми –p- и –k-: топ. прус. (Южная Пруссия) Kaukenynen 1400 (Gerullis 1922: 58; Blažienė 2005: 271), топ. прус. Kaucaliskis 1331, Kaukelawke 1394 (Gerullis ibd.), топ. прус. Koken 1755, Nūwe Kuckendorff 1380 и др. (Przybytek 1993: 102–103, 315) ~ гидроним (река) прус. Caupeaps 1395, топ. прус. Kaupsitten 1343 (Gerullis ibd.). Такое осторожное предположение можно сделать, опираясь на чрезвычайно обширный латышский топонимический материал (с корневым –p-) и наличие очевидных фонетических альтернантов в этом восточнобалтийском языке: топ. латыш. Kaupa, Kaũpas, Kaũpes ~ топ. лит. Káupos; топ. латыш. Kàupari2, Kauper-kalns; Kaũpes-kalns ↔ топ. латыш. Kaukuri, Kaũkure, Kauk̦u kalns и др. (больше примеров см. Endzelīns 1961: 63, 67–68). Поэтому можно с большой осторожностью предположить, что некоторые прусские и литовские топонимы и гидронимы с корнем kauk- связаны не с референциальной коннотацией «каука» или «чёрта», а с коннотацией «холма» или «горы» (!!!). Straipsniai / Articles 69 ALL_62_63_maketas.indd 69 2011.06.17 08:23:52 ROLANDAS KREGŽDYS 753), южнослав. kùk (kūk), kūka «огромный камень, валун», топ. (в Боснии) Kùk // Kūk «большой холм» (RHS ibd.)21. Это предположение можно обосновать и с мифологической точки зрения, поскольку известно, что «Каукас, подобно русскому дворовой, шведскому ritomte, норвежскому Nisse, финскому tanh(u)an haltija, tallitonttu, riihenhaltija и другим существам, теснее связан с гумном и хлевом, чем с жилищем людей: он носит зерно и сено, ухаживает за лошадьми и т. д.» (Vėlius 1977: 188), то есть каукас складывает груды, или накапливает, ср. уже упомянутые значения лит. глагола kaũpti «сгребать в кучу, делать копну» и «собирать, накапливать, концентрировать» (LKŽe). Таким образом, становится очевидно, что и Fraenkelis, и Mažiulis объединили в одном лексико-семантическом гнезде слова совершенно разного происхождения и значения — фонетические омонимы (омофоны): subst. лит. kaũkas «домашний дух, приносящий богатство, аитварас», «душа некрещёного ребёнка», «чёрт», «старый, иссохший человек с всклокоченными волосами; суеверный человек старого закала», «каукасспенис», «карлик, маленький человек» (LKŽe) < инд.-евр. *keup- «складывать в кучу; выступать» (такая семема не выделена в IEW 591; иначе объясняется в PEŽ II 61) ≠ subst. лит. kaũkas «рыболовное орудие — деревянный крюк или обруч, которым поворачивают подо льдом шест, идущий не прямо» Vdšk, Srj, Klt, Ign, Rš, Švnč, Lkm, Plš, Nmn; «шест для стягивания груза на телеге, зажим» Dglš (LKŽe) < verb. инд.-евр. *keuk- «(с)гибаться» (IEW 588–589) (см. также PEŽ II 150). На основании проведённого анализа можно уверенно утверждать, что семема «бог гор» у упоминаемого в словарях Brodovskio и Milkaus nomen prop. (теонима) Kaukarius является исходной, а у Stryikowskio 21 Петар Skok связывает южнослав. kùk, род. п. kùka «верхняя часть бедренной кости и др.» с южнослав. kàlk (< праслав. *klьkbъ), бедро; coxa, femur‘ и возводит их к инд.-евр. *kl̥k- «(с)гибаться» (Skok II 225), однако приводимый им самим топоним Kùk (Милна, Брач) «возвышенная местность со снежным холмом» предполагает не референт «сгибания», а «выступа» (!!!), то есть его следует связывать не с южнослав. kàlk «бедро», а с южнослав. kùk (kūk), kūka «огромный камень, валун» (RHS 753), а последнее — с южнослав. küp (Vuk, Kosmet, ŽK) «куча, груда; группа деревьев, людей; стог; ворох», kúpa (Vuk) «куча, acervus; охапка камыша», сопоставимым с лит. kaũpas (ср. Skok II 225, 236–237). Skok также усматривал генетические связи между этими лексемами: различия между праформами инд.-евр. *queu-p ↔ инд.-евр. *queu-k- объясняются только чередованием формантов *-k- и *-p- (Skok II 237). Столь небрежное рассмотрение этих слов привело к разделению лексем одного происхождения (отражающих изменение вследствие прогрессивной ассимиляции: k…p → k…k) на отдельные лексико-семантические гнёзда, то есть праформой этих слов является праслав. *kupъ «куча, груда» > др.-слав. εὔιυ, σωρός, acervus‘, болг. куп «куча; множество, масса» и др. (подробнее см. ЭССЯ XIII 114). Здесь следует упомянуть и совершенно неправдоподобное предположение Олега Трубачёва (ЭССЯ XIII 115), согласно которому акцентное несоответствие южнослав. kȕp и лит. kaũpas следует объяснять реконструкцией разных праформ: инд.-евр. *kou-p-o- ↔ инд.-евр. *kou-ə-p-o-. Автор гипотезы почему-то игнорирует утверждение Būga (I 441), что южнослав. kȕp (м. р.) следует считать инновацией, то есть эта форма возникла из южнослав. kȕpa, а акут последней, по-видимому, обусловлен формантом собирательности инд.-евр. *-ā (подробнее см. Kregždys 2010a: 31–41). Гипотезу Būga можно обосновать также развитием грамматической категории nomina collectiva → g. masculinum, засвидетельствованным в инд.-европейских языках (см. Kregždys 2010a: 54–55). Следовательно, можно выдвинуть гипотезу, что употребляемое в сербском и хорватском языках лексико-семантическое соответствие kȕpa «куча, груда; группа деревьев, людей; стог; ворох» // kȗp «то же», согласно предположению Būga, является поздним; поэтому акут в южнослав. kȕp возник по аналогии с формой жен. рода kȗpa (подробнее об этой форме см. ЭССЯ XIII 107–108), а не отражает инд.-евр. *kou-ə-p-o-, которая, по-видимому, никогда не существовала. 70 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veakalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkieji Rusi teonimai: Chaurirari *Каука́ринис «божество лошадей» — вторичное, предполагаемое на основании функциональной коннотации божества; т. е. лит. kaũkas предполагает протосему «божество, живущее на холме, где оно кладёт = копит сокровища». Следовательно, вопреки мнению Балиса (JBR II 158), можно уверенно утверждать, что этот теоним следует рассматривать как один из эпитетов Велина. Помимо анализа упомянутого теонима необходимо обсудить происхождение нескольких русских лексем, предположительно ошибочно связанных Топоровым (Топоров 2000: 184; 2006: 200) с Chaurirari: 1. Диал. рус. kaýp «деревянный длиннорукоятный молоток для оглушения рыбы» (употребляется на Урале, в Сибири, в бассейне реки Обь (Западная Сибирь)) (CPHI XIII 138), которую Топоров считает балтизмом (Топоров, там же), якобы отражающим лит. сущ. kaũras «длинная палка для перемешивания дёгтя во время кипячения» (LKŽe). Этой гипотезе нельзя доверять не только из-за ареала распространения русской лексемы, то есть она зафиксирована на территории, никогда не населявшейся балтами (если только это не место ссылки — правда, сведения об употреблении слова собраны в 1908 г.), но и из-за происхождения упомянутого литовского слова: лит. kaũras — адаптационный славизм, связанный с рус. *ковыр «инструмент для медленного перемешивания» ↔ рус. ковы́рка «то, чем копают, долбят, вырезают, (с)плетают; мочальный или берестяной ремешок, которым стягивают лапоть, удар; некрасивый, неповоротливый человек» (CPHI XIV 38) (← глаг. рус. ковыря́ть «вертеть, поворачивать, грести (вёслами), делать что-либо медленно, неловко» (CPHI XIV 39–40; Даль II 129)) ~ рус. копу́шка «медлительный человек; неудачник» ↔ kóna «то же»; рус. копа́ло «бивень» ↔ копа́лка «любое орудие для копания» (Даль II 157). Для происхождения диал. рус. kaýp «деревянный длиннорукоятный молоток для оглушения рыбы» можно выдвинуть гипотезу о его генетической связи с рус. коварный «тот, кто куёт скобы, цепи, кандалы» (Даль II 127) < сущ. рус. коварь «кузнец» (Даль, там же) < глаг. рус. кова́ть «обрабатывать металл молотком, придавать металлу любую форму; ритмично бить молотком, как по наковальне» (Даль, там же), то есть графически его следует трактовать как пример фонетической кодификации, отражающий абсорбционный род (без корневого -v-, ср. рус. кавунь «арбуз, тыква» ↔ диал. рус. kaýп «то же» (Даль II 71)), предполагающий форму *kaur ← *koar (изменение фонетической структуры корня обусловлено непривычным для русского языка звукосочетанием -oa-). Семантическое изменение референт ⇕ коннотат ⇒ референт (Aᴮ → Bᴬ) объясняется исходя из принципа внутреннего семантического изменения (подробнее см. Kregždys 2010a: 24–25): Straipsniai / Articles 71 ALL_62_63 maketas.indd 71 2011.06.17 08:24:01 ROLANDAS KREGŽDYS 2. Глаг. диал. рус. kaýputься «сердиться; хмуриться, быть мрачным, угрюмым; быть надменным; быть упрямым» (Даль II 98; см. также CPНГ XIII 138) также не является балтизмом, как утверждает Топоров, поскольку это деноминатив, заимствованный из тур. kovur «коричневый», казах. konur «светло-гнедой, соловый, буланый; вороной (с чёрными хвостом и гривой)» (Фасмер II 211) — вероятна следующая последовательность семантического развития этого глагола: «коричневый, вороной» ↔ «побуревший, почерневший» ↔ «почерневший, побуревший (тёмного цвета), а потому угрюмый» ↔ «сердитый» ↔ «нахмуренный, потому что сердитый» ↔ «угрюмый, а потому нахмуренный». Выводы 1) теоним Chaurirari отражает метатезу первых двух слогов, или тип контактной (между соседними слогами) метатезы, при которой первая морфема той же основы меняется местами со второй; можно предположить морфотактическое изменение: лит. *Kauriraris «бог лошадей» < сущ. лит. *kaurikaris «то же» (r...r < r...k (контактная прогрессивная ассимиляция)) ↔ сущ. лит. *kaurikanis (r...r < r...n (дистантная прогрессивная ассимиляция)) < сущ. лит. *kaukarinis «то же» (морфотактическая метатеза вследствие табу) < прил. лит. *kaukarinis «относящийся к Каука́рию»; 2) имя божества Chaurirari не является ἅπαξ λεγόμενον. Оно связано с nomen proprium (теонимом) Kaukarius «бог гор», зафиксированным в нескольких трудах лексикографов и деятелей культуры Малой Литвы XVIII века; 3) лит. kaũkaras, лит. kaũkas, прус. cawx отражают изменение фонетической структуры слова, вызванное прогрессивной ассимиляцией (k...p > k...k): сущ. балт. *kaupa- «скопление» > сущ. лит. kaũpas, kãupas «возвышение, холм, куча» (→ производные с суфф. –(a)ra–) лит. kauprà «холм», kãuparas «холм»; латыш. kaupra «холм», латыш. kàupre² «небольшой холм; горный хребет», латыш. kàupr̃is² «горный хребет; затылок») ⇒ *kauka– «то же»; 4) семема «бог гор» у nom. propr. (теонима) Kaukarius, упомянутого в словарях Бродовского и Мильке, является первичной, тогда как Stryjkowskio *Kaukarinis «божество лошадей» — вторичной, предполагаемой на основании функциональной коннотации божества; 5) сущ. диал. рус. kaýp «деревянный молоток для оглушения рыбы» и глаг. диал. рус. kaýputься «сердиться; хмуриться, быть мрачным, угрюмым; быть надменным; быть упрямым» не являются балтизмами. LITERATŪRA BRMŠ I–IV – Baltų religijos ir mitologijos šaltiniai, sud. Norbertas Vėlius. 1–2. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1996–2001; 3–4. Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 2003–2005. 72 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari Būga I–III – Būga Kazimieras. Rinktiniai raštai 1–3, sud. Zigmas Zinkevičius. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1958–1961. CGL I – Clavis Germanico-Lithvana. Rankraštinis XVII amžiaus vokiečių–lietuvių kalbų žodynas A–E. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1995. DūnŽ – Vitkauskas Vytautas. Šiaurės rytų dünininkų šnektų žodynas. Vilnius: Mokslas, 1976. EH I–II – Endzelīns Jānis, Hauzenberga Edite. Papildinājumi un labojumi K. Mīlenbacha Latviešu valodas vārdnīcai 1–2. Rīgā: Kultūras fonda izdevums, 1934–1946. IEW I–II – Pokorny Julius. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch 1–2. Bern und München: Francke Verlag, 1959–1969. JBR I–V – Balys Jonas. Raštai 1–5, par. Rita Repšienė. Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas, 1998–2004. JBŽ I–III – Brodovskis Jokūbas. Lexicon Germanico=Lithvanicum et Lithvanico=Germanicum. Rankraštinis XVIII amžiaus žodynas, 1–3, parengė Vincentas Drotvinas. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2009. Katičić I–II – Katičić Radoslav. Ancient Languages of the Balkans 1–2. The Hague & Paris: Cambridge University Press, 1976. LE I–XXXVII – Lietuvių enciklopedija 1–37. Bostonas: Lietuvių enciklopedijos leidykla, 1953–1985. LEW I–II – Fraenkel Ernst. Litauisches etymologisches Wörterbuch 1–2. Heidelberg: Vandenhoeck & Ruprecht, 1962–1965. Linde I–VI – Linde M. Samuil Bogumil. Słownik języka polskiego 1–6. Warszawa: w Drukarni Xieży Pijarów, 1807–1814. LIV – Lexikon der indogermanischen Verben. Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verlag, 1998. LKE – Lietuvių kalbos enciklopedija, red. Vytautas Ambrazas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 1999. LKŽe – Lietuvių kalbos žodynas, elektroninis variantas, redaktorių kolegija: Gertrūda Naktinienė (vyr. red.), Jonas Paulauskas, Rიტutė Petrokienė, Vytautas Vitkauskas, Jolanta Zabarskaitė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2008. www.lkz.lt. LM I–III – Lietuvių mitologija 1–3. Vilnius: Mintis, 1995–2003. LPŽ I–II – Lietuvių pavardžių žodynas 1–2, red. Aleksandras Vanagas. Vilnius: Mokslas, 1985–1989. ME I–IV – Mūlenbachs Kārlis. Latviešu valodas vārdnīca 1–4, red. Jānis Endzelīns. Rīga: Izglītības ministerija, Kultūras fonds, 1923–1932. Straipsniai / Articles 73 ALL_62_63_maketas.indd 73 2011.06.17 08:24:01 ROLANDAS KREGŽDYS PEŽ I–IV – Mažiulis Vytautas. Prūsų kalbos etimologijos žodynas 1. Vilnius: Mokslas, 1988; 2–3. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993–1996; 4. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 1997. RHJ – Rječnik hrvatskoga jezika. Zagreb: Leksikografski zavod Miroslav Krleža i Školska knjiga, 2000. RHS – Rječnik hrvatskoga ili srpskoga jezika 1–5, red. Tomislav Maretić. Zagreb: Knjižarnici jugoslavenske akademije, 1898–1903. RV – R̥gvedaSaṃhitā. Skok II – Skok Petar. Etimologijski rječnik hrvatskoga ili srpskoga jezika 2. Zagreb: Jugoslavenska Akademija Znanosti i Umjetnosti, 1972. SRP I – Scriptores rerum Prussicarum: Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft, hrsg. von Theodor Hirsch, Max Töppen und Ernst Strehlke, Bd 1. Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1861. БТСРЯ – Большой толковый словарь русского языка, ред. С. А. Кузнецов. Санкт Петербург: Норинт, 2000. Даль I–IV – Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка 1–4. Москва: Русский язык, 1989–1991. ПЯ I – Топоров Владимир Николаевич. Прусский язык: Словарь A–D. Москва: Наука, 1975. САР VI – Словарь Академии Россійской 6. Санктпетербургъ: Императорская Академія Наукъ, 1794. СМ – Славянская мифология. Энциклопедический словарь. Москва: Международные отношения, 2002. СРНГ I–XLIII – Словарь русских народных говоров 1–43. Ленинград: Наука, 1965–2009. ССЯ I–IV – Словарь старославянского языка 1–4. Санкт Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2006. СУМ – Словник української мови X. Київ: Наукова думка, 1979. ЦЦСЯ I–IV – Словарь церковно-славянскаго и русскаго языка 1–4. СанктПетербургъ: типографія Императорской Академіи Наукъ, 1847. Фасмер I–IV – Фасмер Макс. Этимологический словарь русского языка 1–4. Москва: Прогресс, 1986–1987. ЦС I–V – Пётръ Алексьевъ. Церковный словарь 1–5. Санкт Петербургъ: типографія Ивана Глазунова, 1817–1819. 74 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari ЭССЯ – Этимологический словарь славянских языков. Отв. ред. О. Н. Трубачёв. Москва: Наука, 1974–. Kiti sutrumpinimai kaip LKŽe (žr. www.lkz.lt). Ambrazas Saulius 1993: Daiktavardžių darybos raida. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Ambrazas Saulius 2000: Daiktavardžių darybos raida 2. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Balsys Rimantas 2006: Lietuvių ir prūsų dievai, deivės, dvasios: nuo apeigos iki prietaro. Klaipėda: Klaipėdos universiteto leidykla. Beresnevičius Gintaras 2006: M. Strijkovskio „Kronikos“ lietuvių dievų sąrašas (2). http://www.tekstai.lt/zurnalas-metai/394-gintaras-beresneviius-m-strijkovskio-kronikos-lietuvi-diev-sraas-2.html?catid=123%3A2006-nr-89-rugpjūtisrugsėjis. Blažienė Grasil da 2005: Baltische Ortsnamen in Ostpreußen. Stuttgart: Franz Steiner Verlag. Brazaitis Kristina 2010: Johannes Bobrowski Pruzzische Vokabeln. Dunedin: University of Otago. Breidaks Antons 2006: Darbu izlase 1. Rīga: LU Latviešu valodas institūts. Bussmann Hadumod 2006: Routledge Dictionary of Language and Linguistics. London & New York: Routledge. Butkus Alvydas 1995: Lietuvių praardės. Kaunas: Æsti. Endzelīns Jānis 1951: Latviešu valodas gramatika. Rīga: Latvijas valsts izdevniecība. Endzelīns Jānis 1961: Latvijas PSR vietvārdi 2. Rīga: Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība. Endzelīnas Janis 1957: Baltų kalbų garsai ir formos. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Gerullis Georg 1922: Die altpreußischen Ortsnamen. Berlin: Walter de Gruyter & Co. Gerullis Georg, Stang Christian 1933: Das Fischerlitauisch in Preussen. Kaunas: Švietimo ministerijos knygų leidimo komisijos leidinys. Girdenis Aleksas, Girdenienė Danutė 1997: 1759 metų „Ziwato“ indeksas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Greimas Algirdas Julius 1990: Tautos atminties beieškant. Vilnius & Chicago: Mokslas. Straipsniai / Articles 75 ALL_62_63_maketas.indd 75 2011.06.17 08:24:02 ROLANDAS KREGŽDYS Jasiūnaitė Birutė 2010: Šventieji ir nelabieji frazeologijoje ir liaudies kultūroje. Vilnius: VU leidykla. Kazlauskas Jonas 1959: Daiktavardžių (i)u linksniavimo nykimas. – Lietuvių kalbotyros klausimai 2, 17–45. Kregždys Rolandas 2009: Pr. Romow pagal Petro Dusburgiečio „Prūsijos žemės kroniką“ ir kitos istorinės interpretacijos iki mūsų laikų (toponimo etimologinė analizė, lokalizacija). – Senovės baltų kultūra 8. Vilnius: Kronta, 120–184. Kregždys Rolandas 2009a: Iš baltizmų leksikografinės problematikos: dial. r. ančūm-ka. – Liutkevičienė Danutė & Zabarskaitė Jolanta. Nuo Konstantino Sirvydo iki Didžiojo žodyno. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 21. Kregždys Rolandas 2009b: Ide. suff. *-ko- semantinė sklaida baltų kalbose. – Res humanitariae 6, 112–132. Kregždys Rolandas 2010: Baltiškųjų teonimų perteikimo ir dievų funkcijų nustatymo problematika Jano Łasickio veikale „De Diis Samagitarvm Cæterorvmque Sarmatarum, & falſorum Chriſtianorum. Item de religione Arme-niorum“: Salaus, Klamals, Atlaibos, Ta-wals. – Perspectives of Baltic Philology. International conference abstracts. Poznań: Uniwer-sytet im. Adama Mickiewicza w Poznaniu, 51–52. Kregždys Rolandas 2010a: Baltų kalbų leksinės semantinės gretybės (paveldėtieji ō/ā kamienų kūno dalių pavadinimai). Vilnius: Lietuvos kultūros tyrimų institutas. Kregždys Rolandas 2010b: Velionio išlydėjimo papročio, aprašyto Sūduvių knygelėje, verificavimo klausimu. – Etnologija: istorija, dabartis ir perspektyvos. Tarptautinės konferencijos tezės. Vilnius: LII leidykla; 13–14. Kregždys Rolandas 2010c: Motiejaus Strijkovskio veikale „Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi“ paminėto teonimo Chaurirari kilmė, dievybės funkcijos. – XI tarptautiska baltistu kongresa „Baltu valodu pagātne, tagatne un nākotne“ referātu tēzes. Riga: Latvijas Universitāte un Latvijas Universitātes Latviešu valodas institūts, 88–89. Kregždys Rolandas 2011: Baltų metempsichozė: velionio išlydėjimo papročio, aprašyto P. Orozijaus kronikos Wulfstano intarpe ir Sūduvių knygelėje, verificavimo klausimu. – Res humanitariae 8 (studija spausdinama). Lampe Geoffrey W. H. 1961: A Patristic Greek Lexicon. Oxford: Clarendon Press. Łasickis Jonas 1969: Apie žemaičių, kitų sarmatų bei netikrų krikščionių dievus. Vilnius: Vaga. Liddell Henry George, Scott Robert 1882: A Greek-English Lexicon. New York, Cincinnati: American book company. Łowmiański Henryk 1935: Prusy pogańskie. Toruń: Instytut popierania nauki. 76 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII ALL_62_63 maketas.indd 76 2011.06.17 08:24:02 M. Stryjkowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari Łowmiański Henryk 1989: Prusy – Litwa – Krzyżaci. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy. Mannhardt Wilhelm 1936: Letto-Preussische Götterlehre. Riga: Herausgegeben von der Lettisch-Literärischen Gesellschaft. Mikkola Jooseppi Julius 1908–1909: Zur slavischen Etymologie. – Indogermanische Forschungen 23(1–2), 124–138. Monier-Williams Monier A. 1872: A Sanskrit-English Dictionary. Oxford: At the Clarendon Press. Paulauskas Jonas 1987: Sisteminis lietuvių kalbos žodynas. Vilnius: Mokslas. Przybytek Rozalia 1993: Ortsnamen baltischer Herkunft im südlichen Teil Ostpreußens. Stuttgart: Franz Steiner Verlag. Shevelov George Y. 1964: A prehistory of Slavic. The historical phonology of Common Slavic. Heidelberg: Carl Winter. Skardžius Pranas 1996: Rinktiniai raštai 1; par. Albertas Rosinas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Stryjkowski Maciej Osostevicius 1582: Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi. Krolewen. Szemerényi Oswald 1977: Studies in the kinship terminology of the Indo-European languages with special reference to Indian, Iranian, Greek and Latin (Acta Iranica 16. Textes et mémoires 7). Leiden: E. J. Brill; Téhéran-Liége: Bibliothèque Pahlavi. Šewc-Schuster Hinc 1984: Gramatika hornjo-serbskeje rěče. Budyšin: Ludowe nakładnistwo Domowina. Šimkūnaitė Eugenija 2001: Gyvenimo receptai. Vilnius: Žuvėdra. Urbutis Vincas 1981: Baltų etimologijos etiudai. Vilnius: Mokslas. Vaicekauskas Arūnas 2005: Lietuvių žiemos šventės. Kaunas: Vytauto Didžiojo universiteto leidykla. Vaillant André 1950: Grammaire comparée des langues slaves 1. Lyon-Paris. Vey Marc 1931: Slave st- provenant d’i.-e. *pt-. – Bulletin de la Société de Linguistique 32(1), 65–66. Vėlius Norbertas 1977: Mitinės lietuvių sakmių būtybės. Vilnius: Vaga. Vėlius Norbertas 1987: Chtoniškasis lietuvių mitologijos pasaulis. Vilnius: Vaga. Zieliński Tadeusz 1999: Religia Cesarstwa Rzymskiego. Toruń: Adam Marszałek. Zinkevičius Zigmas 1966: Lietuvių dialektologija. Vilnius: Mintis. Straipsniai / Articles 77 ALL_62_63_maketas.indd 77 2011.06.17 08:24:02 ROLANDAS KREGŽDYS А н и к и н А л е к с а н д р Е в г е н ь е в и ч 2000: Этимологический словарь русских диалектов Сибири. Москва-Новосибирск: Наука. А н и к и н А л е к с а н д р Е в г е н ь е в и ч 2009: (rec.) W. Smoczyński. Słownik etymologiczny języka litewskiego. 789 s.; Indeks wyrazów litewskich. 308 s. Wilno: Printer Polyglott, Jost Gippert, Frankfurt a. Main, 2007. – Вопросы языкознания 2009 (4), 152–156. А х м а н о в а О л ь г а С е р г е е в н а 1969: Словарь лингвистических терминов. Москва: Советская энциклопедия. Б е н в е н и с т Э м и л ь 1995: Словарь индоевропейских социальных терминов. Москва: Прогресс. Б е р н ш т е й н С а м у и л Б о р и с о в и ч 1953: Болгарско-русский словарь. Москва: Государственное издательство иностранных и национальных словарей. В е й М а р к 1958: К этимологии древнерусского ‘Стриbog’. Вопросы языкознания 3, 96–99. В л а с о в а М а р и н а Н и к и т и ч н а 2008: Энциклопедия русских суеверий. Санкт-Петербург: Издательский Дом „Азбука-классика“. Г а м к р е л и д з е Т а м а з В а л е р и а н о в и ч, И в а н о в В я ч е с л а в В с е в о л о д о в и ч 1984: Индоевропейский язык и индоевропейцы 1–2. Тбилисси: Universiteta. Г у р а А л е к с а н д р В и к т о р о в и ч 1997: Символика животных в славянской народной традиции. Москва: Индрик. Д ь я ч е н к о Г р и г о р и й 1993: Полный церковно-славянский словарь (со внесением въ него важнѣйшихъ древне-русскихъ словъ и выраженій). Москва: Издательский отдел Московского Патриархата. З а л и з н я к А н д р е й А н а т о л ь е в и ч 1980: Грамматический словарь русского языка. Словоизменение. Москва: Русский язык. И в а н о в В я ч е с л а в В с е в о л о д о в и ч 1974: Опыт истолкования древнеиндийских ритуальных и мифологических терминов, образованных от. aśva- «конь» (жертвоприношение коня и дерево aśvattha в древней Индии). – Проблемы истории языков и культуры народов Индии. Москва: Наука, 75–138. К а з а н с к е н е В а н д а П е т р о в н а, К а з а н с к и й Н и к о л а й Н и к о л а е в и ч 1986: Предметно-понятийный словарь греческого языка. Крито-микенский период. Ленинград: Наука. К р е г ж д и с Р о л а н д а с 2009: Прусс. Curche: этимология теонима, функции божества; проблематика установления культовых соответствий на почве обрядовой традиции восточно-балтийских, славянских и других индоевропейских народов. – Studia Mythologica Slavica 12, 249–320. 78 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryikowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkich Rusi teonimai: Chaurirari Крежджис Роландас 2010: Восточнославянские боги Киевской Руси: Стрибог (сопоставительный анализ данных славянской и балтийской мифологических систем). – Studia Mythologica Slavica 13, 211–232. Куркина Любовь Викторовна 1992: Диалектная структура праславянского языка по данным южнославянской лексики. Ljubljana: Slovenska akademija znanosti in umetnosti. Лукашевич Платонъ 1846: ЧАРОМЖТІЕ, или священный языкъ маговъ волхвовъ и жрецовъ. Петръгородъ: типографія К. Винегебера. Маковский Марк Михайлович 1998: Метаморфозы слова (Табуирующие маркеры в индоевропейских языках). – Вопросы языкознания 4, 151–179. Маслов Юрий Сергеевич 1981: Грамматика болгарского языка. Москва: Высшая школа. Мейе Антуан 1954: Основные особенности германской группы языков. Москва: Изд. иностранной литературы. Нильссон Мартин 1998: Греческая народная религия. Санкт-Петербург: Алетейя. Откупщиков Юрий Владимирович 1988: Догреческий субстрат. Ленинград: Изд. ЛГУ. Откупщиков Юрий Владимирович 2006: Об этимологии гидронима Ловать. – Индоевропейское языкознание и классическая филология – X. Материалы чтений, посвященных памяти профессора Иосифа Моисеевича Тронского. 19–21 июня 2006 г. Санкт-Петербург: Наука, 215–219. Прохоров Андрей Аркадьевич 2002: О мифологической основе сюжета конного состязания в славянских исторических преданиях и фольклоре. – Балто-славянские исследования 15, 410–454. Семереньи Освальд 1967: Славянская этимология на индоевропейском фоне. – Вопросы языкознания 4, 3–25. Скрипник Лариса Григорівна, Дзятківська Ніна Пантелеймонівна 2005: Власні імена людей. Київ: Наукова думка. Суперанская Александра Васильевна и др. 1986: Теория и методика ономатических исследований. Москва: Наука. Суслова Анна Владимировна, Суперанская Александра Васильевна 1991: О русских именах. Ленинград: Лениздат. Тахо-Годи Аза Алибековна, Лосев Алексей Фёдорович 1999: Греческая культура в мифах, символах и терминах. Санкт-Петербург: Алетейя. Straipsniai / Articles 79 ALL_62_63_maketas.indd 79 2011.06.17 08:24:02 ROLANDAS KREGŽDYS Топоров Владимир Николаевич 1973: Из истории балто-славянских языковых связей: анчу́тка. – Baltistica 9(1), 29–44. Топоров Владимир Николаевич 2000: Из индоевропейской этимологии 6(1–2). – Этимология 1997–1999, 172–185. Топоров Владимир Николаевич 2004: Исследования по этимологии и семантике 1. Москва: Языки славянских культур. Топоров Владимир Николаевич 2006: Исследования по этимологии и семантике 2. Москва: Языки славянских культур. Топоров Владимир Николаевич 2007: К интерпретации былины „Путешествие Вавилы со скоморохами“. – Имя: семантическая аура. Москва: Языки славянских культур. Трубачев Олег Николаевич 2006: История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. Москва: КомКнига. Хабургаев Георгий Александрович 1974: Старославянский язык. Москва: Просвещение. Шанский Николай Максимович 1959: Очерки по русскому словообразованию и лексикологии. Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР. Шипова Елизавета Николаевна 1976: Словарь тюркизмов в русском языке. Алма-Ата: Наука. Theonyms in M. Stryjkowski’s work Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi: Chaurirari SUMMARY The study deals with the topics of etymological analysis and brief nascence (consequently, hierarchical position in the Baltic pantheon) of the theonym Chaurirari mentioned in Maciej Stryjkowski’s work Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi (Krolewen, 1581). Cryptogram methods are used to explain the changes, which appeared in the morphological structure of the word probably by virtue of a taboo phenomenon. Changes of the lexeme are explained by means of areal studying and synchronous methods. Being based on the analysis carried out, the main conclusion has been made to which Vladimir Toporov had come earlier that the theonym cited in Stryjkowski’s writing reflects authentic linguistic material which can not be 80 Acta Linguistica Lithuanica LXII–LXIII M. Stryjkowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari ascertained without paying attention to detailed analysis of the lexeme each component. The other conclusions are as follows: 1) theonym Chaurirari reflects juxtapositionally metathesis of the front syllables, i.e. contact metathesis type has been set to explain the morphotactical shift: Lith. *Kauriraris ‘horse God’ < Lith. *kaurikaris ‘ditto’ (r...r < r...k (contact progressive assimilation)) ↔ Lith. *kaurikanis (r...r < r...n (incontiguous progressive assimilation)) ‘ditto’ < Lith. *kaukarinis ‘ditto’ (morphotactical metathesis due to taboo) < adj. Lith. *kaukarinis ‘appending to Kaukarius’; 2) theonym Chaurirari can not be interpreted as ἅπαξ λεγόμενον. The lexeme may be correlated with nomen proprium (theonym) Kaukarius ‘ghats God’, which is mentioned in several Lithuania Minor lexicographical lexicons of the 18th century; 3) Lith. kaū̌karas, Lith. kaū̌kas, Pruss. cawx reflect phonetic structural shift caused by progressive assimilation (k...p → k...k): Balt. *kaupa- ‘accumulation’ > Lith. kaūpas, káupas ‘boss, hump, heap’ → (derivatives with suff. -(a)ra-) Lith. kauprà ‘hill’, kaūparas ‘hump’; Latv. kaupra ‘hill’, Latv. kàupre2 ‘small hill; sierra’, Latv. kàupris2 ‘sierra; sconce’) ⇨ *kauka- ‘ditto’; 4) nom. propr. (theonym) Kaukarius sememe ‘ghats God’ mentioned in Brodowski’s and Milke’s lexicons is attributable to parent drift, while Stryjkowski’s *Kaukarinis ‘horse God’ to accessory, presupposed by functional connotation of the god; 5) Russ. dial. кау́р ‘mallet used to knock out a fish’ and Russ. dial. кау́риться ‘to sulk; to wince, to gloom; to stand tall; to recalcitrate’ are not Baltisms. Įteikta 2010 m. lapkričio 17 d. ROLANDAS KREGŽDYS Lietuvių kalbos institutas Vileišio g. 5, Vilnius LT-10308 El. paštas – [email protected] Straipsniai / Articles 81