Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: „kirnis“

ROLANDAS KREGŽDYS Институт исследований культуры Литвы Направления научных исследований: древняя балтийская религия и мифология, источниковедение; сравнительная грамматика балтийских и других индоевропейских языков, этимология. Квинтэссенция интерференционной связи лексем литовского языка на морфологическом и семасиологическом уровнях: KIRNIS Определение интерференционной связи лексем на морфологическом и семасиологическом уровнях: Kirnis АННОТАЦИЯ Статья посвящена обсуждению особенностей двойного анализа (семасиологического / ономасиологического) интерференционной связи между семантическим экстенсионалом лексем и референтом. После семасиологического анализа упомянутого в труде Яна Ласицкого De Diis Samagitarum (1582) имени божества Kirnis ономасиологический способ исследования слов оценивается как казуистический. На основании нового текстологического и грамматического анализа латинского текста, а также этимологического анализа онима опровергается существовавшая до сих пор семантическая экспликация литовского теонима Kirnis. Это имя божества связывается не с фитонимом, а с объектом поклонения социальной группы лесорубов. АННОТАЦИЯ В статье рассматривается установление интерференционной взаимосвязи семантического экстенсионала и референта, которое должно основываться на аргументах двойного критерия (ономасиологического и семасиологического). К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: семасиологический / ономасиологический метод, теоним, Ян Ласицкий, Kirnis. К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: ономасиологическая / семасиологическая методология исследования слов, теоним, Ян Ласицкий, Kirnis. Straipsniai / Articles 105 ROLANDAS KREGŽDYS ономасиологической и семасиологической). На основании представленного семасиологического анализа теонима лит. Kirnis, упомянутого в De Diis Samagitarum (1582) Яна Ласицкого, ономасиологическая методология исследования слов определяется как казуистическая. Кроме того, предлагается новое объяснение семантического значения теонима Kirnis. Предположение о реконструкции культа божества отдельной социальной группы — лесорубов — основано на недавнем переводе фрагментов труда Ласицкого с латинского языка и их текстологическом исследовании, а также на этимологическом анализе теонима. Гипотеза о том, что объектом поклонения было вишнёвое дерево, опровергается. 0. ВВЕДЕНИЕ Соотношение семантического экстенсионала лексем и их референта исследователи обосновывают двоякой методикой: 1) семасиологическим анализом, когда, по словам Винцаса Урбутиса, «исследование движется от выражения к содержанию» (LKE 566); 2) ономасиологическим методом, когда «исследование движется от содержания к выражению» (LKE ibd.), то есть мотивация первой смысловой экспликации слов аргументируется интерференционной последовательностью семантем, отражающей коннотацию обозначаемого объекта / субъекта, тогда как вторая — синкретическим семантическим развертыванием, таксономия структурных элементов которого определяется гиперонимическим статусом обозначаемого объекта / субъекта. Сторонники ономасиологического анализа часто отождествляют предопределяющее воздействие референта на структуру семантического экстенсионала с когерентными системами рабочих элементов, то есть одинаково трактуют композиционные образования морфем слова; ср. попытку Витаутаса Мажулиса (PEŽ II 195) интерпретировать семантическое развитие субст. лат. cornum ‘кизил (Cornus); плод кизила’ (OLD 446), происхождение которого до сих пор неясно (см. Горошева 2009: 306), обосновывая его реконструированным прилагательным праиндоевроп. *kr̥nō-(–ā–)– ‘срубленный, срезанный’: якобы латинское слово предполагает семему *‘плод с твёрдой косточкой (способной царапать, резать)’, то есть постулируется гипотетическая морфологическая семантическая связь, не подтверждённая фактическим материалом, поскольку нет данных о том, чтобы кто-либо когда-либо что-либо резал, разрезал или порезался косточками кизила. Кроме того, следует отметить, что в письменных источниках Античности подчёркивается твёрдость древесины некоторых растений, называемых этим фитонимом, а не особенности морфологии соответствующих составных частей плодов (см. Анненковъ 1878: 109–110; БСЭ XX 611–612; LE XXVII 149; СД II 492–494); ср. сравнение кизила с копьём: ae-rata torsit graue cuspide O. 8.408, то есть медным остриём копьё (то есть кизил — Р. К.) направил; bona bello cornus V. G. 2.448, то есть пригодный для войны (военных нужд) кизил (см. OLD ibd.). 106 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis 1. СУЩ. ЛИТ. KIRNIS ‘(БОТ.) ВИШНЯ КИСЛАЯ (PRUNUS CERASUS)’ / СУЩ. ЛИТ. KIRNĖ ‘Т. Ж.’ И ПРОБЛЕМА ИНТЕРФЕРЕНЦИОННОГО ОТНОШЕНИЯ ТЕОНИМА ЛИТ. KIRNIS При решении проблем этимологизации слов часто опираются именно на установление ономасиологического отношения между семантическим экстенсионалом и референтом, что приводит к появлению фантастических гипотез. Некоторые из них до сих пор не опровергнуты, а результатом столь некритичного подхода к происхождению слов становится кодификация псевдолексем, то есть их включение в основные лексикографические своды литовского языка (например, LKŽ[e]), достоверность (то есть историчность) материала которых обычно не подвергается сомнению. Слепо доверяя фактическим данным упомянутых словарей и применяя уже описанный ономасиологический метод (то есть не учитывая особенности сходства с методом внутренней реконструкции языка), некоторые исследователи даже реконструировали прототипические формы праиндоевропейского языка (о гипотезе Хьялмара Фриска и Вячеслава Иванова см. далее). Одно из таких слов — сущ. лит. kirnis в значении ‘(бот.) вишня кислая (Prunus cerasus)’, которое в Литовском словаре приводится лишь на основании двух источников: данных Казимераса Буга и составителей издания Литовский ботанический словарь. Часть I (составлен комиссией Ботанического словаря под руководством доц. Л. Вайлиониса. Редактор — д-р Й. Дагис. Каунас, 1938) (см. LKŽ[e]), тогда как сущ. лит. kirnė ‘т. ж.’ — только на основании издания Литовский ботанический словарь (LKŽe). Есть основания полагать, что это искусственный ботанический термин, созданный по методике первого исследователя литовской флоры Юргиса Амбразеюса Пабрежи, который «‹...› придумывал новообразования, называя растения, помимо прочего, именами литовских (жмудских) мифологических существ (кроме Аустеи, также Эрайчинас, Гардунытис, Губоя, Поклюс, Рагане, Ратайните, Сотварас, Твертикас, Габе и др.) <...>» (Balsys 2006: 78). К сожалению, некоторые исследователи склонны архаизировать эти формы (Senvaitienė 2002: 6), хотя обосновывают это предположение не лингвистическими, а ботаническими доводами (см. прим. 4). Можно осторожно предположить, что К. Буга, опираясь на впервые упомянутое Яном Ласицким в сочинении De Diis Samagitarum Cæterorumque Sarmatarum, & falforum Chriſtianorum. Item de religione Armeniorum (1582)1 теоним лит. Kirnis2, по-видимому, о ш и б о ч н о (см. далее) истолковал его как бога вишен (ср. Kirnis ceraſos arcis alicuius fecundum lacum ſitæ curat, т. е. «Кирнис — покровительствует у одного, 1 Apie šį veikalą ir jo tyrimo aplinkybes bei peripetijas plačiau žr. Dini 2010: 305–307; Kregždys 2011a: 101–106; Ališauskas 2012. 2 Apie šio teonimo iki šiol nenustatytą funkcinę atribuciją plačiau žr. Senvaitė 2002: 6. Straipsniai / Articles 107 ROLANDAS KREGŽDYS растущие у крепости, стоящей на берегу озера»), которому поклонялись в Жемайтии3. Praeterea, sunt certis agris, quemadmodum nobilioribus familiis, fingulares dei. videlicet Deuoitis agri Poiurskij, Vetuftis Retovovskij, Guboi ac Tvoerticos Sarakovvskij, Kirnis Plotelfcij, то есть «Кроме того, у определённых местностей, как и у знатных семей, есть особые боги. Так, в приморье почитают Deuotis [Dievaitis], в Ретавасе — Vetustis, в Сараке — Guboi и Tvverticos, в Плателяй — Kirnis» [Łasickis 1969: 19, 21, 40–41]), назвал этим именем растение «вишня кислая (Prunus cerasus)». Вероятно, Казимерас Буга опирался на гипотезу Отто Шрадера (I 589; 1907: 175), поддержанную Максом Нидерманном [1902: 97], согласно которой теоним Kirnis ‘бог — покровитель вишен’, упомянутый в сочинении Я. Ласицкого De Diis Samagitarum..., отражает пралит. *kirnas ‘вишня’ (→ *Kirnijas) (подробнее см. IEW 572; Walde, Hofmann I 277; также см. Грошева 2009: 307–308). Такая попытка этих исследователей реконструировать балтийское наследие с нулевой ступенью корня, по-видимому, неудачна (ср. Beekes I 771) и привела к появлению множества ошибочных утверждений в более поздних работах4. Такое предположение можно сделать по следующим причинам: I. Фактические несоответствия: а) к у л ь т у р н ы е вишнёвые деревья в Литве начали сажать в усадьбах лишь в XVI5 в.; б) в литовском фольклоре это растение не поэтизируется, 3Следует отдельно отметить, что мифологический материал для Яна Ласицкого собрал и представил Якобс Ласковский, польский дворянин из Калишского края, землемер (ревизор) Сигизмунда Августа в Жемайтии (подробнее см. LE 1958: 188). Посещённые им места можно установить по составленным самим Я. Ласковским спискам земельных регистрационных записей. Поэтому считается (LE ibd.), что Я. Ласковский работал в Плателяй и Гаргждай (ареал северножемайтского кретингского говора), Йосвайняй (диалектная зона западноаукштайтского шауляйского говора), Ариогала (ареал западноаукштайтского каунасского говора), деревне Шяудине (волость Кидулай, Шакяйский уезд, у Каймялиса [недалеко от Юрбаркаса, в ареальной зоне западноаукштайтского каунасского говора]), а также в Каршуве — землях Западной Литвы (см. также Kregždys 2011a: 105; Ališauskas 2012: 32–33). 4Помимо лингвистических трудов, этот фантастический рассказ интерпретировался и в работах исследователей литовской мифологии (приходится сожалеть, что фольклористы, пытающиеся интерпретировать мифологические сюжеты, крайне редко обращаются к работам лингвистов; ср. лингвистический анализ Зигмаса Зинкявичюса [1981: 96–97] божества Апидоме, упоминаемого Я. Ласицким (Lascius 1868: 12 [89]), который до сих пор игнорируется [см. Vaitkevičienė 2002: 18; Ališauskas 2012: 45, 113]); ср. утверждения Антонио Мержиньского (1892: 59, 77), Александера Брюкнера (1980: 212), Вильгельма Маннхардта (1936: 380), Йонаса Басанавичюса и Пятраса Клима о дендрофорной традиции поклонения литовским богам, основанной на культе Кирниса (подробнее см. LM II 153; 175). Эту весьма сомнительную идею развивали в своих работах также Витторе Пизани (1950: 91; см. также LM III 71), Вальтер Яскевичюс (1952: 85), Мария Гимбутас (2002: 54), Игнас Нарбутас (2003: 617, 618, 619), Гинтарас Бересневичюс (2004: 190), Ромас Батура (2005: 115), Марта Ева Бетакова и Вацлав Блажек (2012: 91–93) и др. Альгирдас Юлиус Греймас (1990: 95–96), по-видимому, первым усомнился в подлинности этого божества и утверждал, что данное им функциональное описание представляет собой характерный для эпохи Возрождения стереотип: вместо, по его мнению, бога топей и болот Я. Ласицкий создал божество вишен. 5По утверждению Мато Претория (MP II 387), в XVIII в. в Пруссии вишен уже было много, то есть они стали обычным садовым растением (ср. MP III 633). 108 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leks emų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis t. y. suponuojama labai vėlyva jo etiologija (žr. Balsys 2006: 351). Be to, K. Būga (II 199–201, 225) yra konstatavęs, kad vyšnių – ir laukinės (resp. Cerasus vulgaris), ir kultūrinės (resp. Prunus cerasus L.) – pavadinimai lietuvių pasiskolinti iš slavų kalbų. Pirmieji šio augalo skoliniai datuojami V–VII a., remiantis lie. dial. (žem.) viešnė ‘vyšnia’ Pl (< sl. *vę̑[<-ei-]śnja ‘t. p.’). Skolinį vartojo ir vakarų baltai, plg. pr. wisnaytos ‘vyšnios’ E 620 (žr. PEŽ IV 255), tačiau tai nereiškia, jog tuo metu Lietuvoje tokie augalai buvo auginami. Kultūrinių skolinių statusą galima motyvuoti jų semantine diskrecija, plg. V. Mažiulio (PEŽ ibd.) teiginį, kad pr. *višnai-tā iš pradžių reiškė sememą *‘slyvų vaisiai ir medeliai.’ II. Формальные анализы, предполагающие существование lapsus calami в труде J. Łasickio De Diis Samagitarum.... При рассмотрении формальных, или грамматических, характеристик лат. cerasus «вишня (дерево)» fem.; «плод вишни» neutr. ↔ сущ. лат. cerasum «плод вишни» (морфологическая инновация, т. е. ср. р. — вторичное явление, обусловленное 1) гр. κεράσιον «плод вишни» neutr. [LS 798]; 2) связью с сущ. лат. pomum «плод дерева [особенно яблони, вишни, инжирного дерева, орехового дерева и др.]» neutr. — см. Lewis, Short 1958: 317; Дворецкий 1976: 596; OLD 301) и несоответствий денотата функциональной атрибуции caerasos, приводимого J. Łasickio, прежде всего следует констатировать противоречивое соотношение корневых -e- и -ae-, которое до сих пор игнорируется, хотя в действительности оно имеет решающее значение для установления отсутствия генетических связей между этими двумя лексемами, поскольку лат. cerasus — заимствование из гр. κερασός «вишня» (Ernout, Meillet 2001: 114; см. также LS 798), не зафиксированное в античных источниках с корневым -ae- (см. Ernout, Meillet ibd.), которое обычно отражает дифтонгоид в заимствованиях, ср. сущ. лат. Graecus «грек», прил. лат. Graecus, -a, -um «греческий, греческий» ← гр. Γραικός «грек» (см. также Ernout, Meillet 2001: 280); сущ. лат. Aeoles «эолийцы» ← гр. Αἰολεῖς «то же» и др. Конечно, можно предположить, что на такое изменение могла повлиять модификационная тенденция в фонетике средневековой латыни, ср. сущ. лат. aecclesia «церковь» ↔ ecclesia «то же» (см. Дробглав 1993: 11; см. также Harrington 1997: 3). Такое предположение было бы верным, если бы словари, употреблявшиеся в XVI в. в Королевстве Польском, указывали на подобное изменение. К сожалению, это не так, ср. вульг. лат. cerasum «плод вишни» ср. р. / вульг. лат. cerasus «вишня (дерево)» ж. р. (см. Maczinsky 1564: 48; см. также Erzepki 1900: 18), то есть не только корневое -e- не варьирует, но и четко разграничиваются лексические варианты по семантическому и грамматическому, т. е. родовому, признаку- Казимерас Буга (II 201), объясняя наименование этого растения славянизмами уже в древних литовских письменных памятниках, утверждает, что «<...> в Литве не растет дикая вишня ‘prunus avium’», а Даля Сенвайтите (2002: 7), опираясь на исследования ботаников (LP 109), указывает, что «Вишни на территории Литвы растут с давних времен. С древнейших времен здесь распространена обыкновенная вишня (также называемая кислой вишней) (cerasus vulgaris)». Тем не менее попытка этой исследовательницы обосновать статус унаследованных форм фитонимов лит. kirnis / kirnė «(бот.) дикая вишня (Prunus cerasus)» совершенно безуспешна, поскольку упомянутые названия растения не употребляются ни в старых письменных памятниках, ни, что особенно важно, в диалектах. Поэтому, по-видимому, не следует сомневаться в исключительно позднем происхождении этих слов (см. выше). Straipsniai / Articles 109 ROLANDAS KREGŽDYS Таким образом, можно предположить, что существовавшие до сих пор варианты интерпретации этого текста, согласно которым божество Kirnis — «бог вишен», могут быть ошибочными: Kirnis caerasos arcis alicuius secundum lacum sitae curat. in quos, placandi eius causa, gallos mactatos injiciunt, caereosque accendos in eis figunt (Lasic(i)us 1868: 11 [88]; см. также Lasickis 1969: 40) ↔ «Kirnis — заботится о вишнях, растущих возле одной крепости, стоящей у озера. Чтобы его умилостивить, они бросают зарезанных петухов среди вишен и втыкают там горящие восковые свечи» (Lasickis 1969: 19). Это утверждение обосновывается результатами формального, или грамматического, анализа: 1) in quos во втором предложении не согласуется с caerasos в первом, поскольку последнее слово — женского рода, а предложная синтагма представляет мужской или средний род; если бы эти лексические элементы были согласованы, J. Łasickis написал бы in quas (если бы отражалась связь с лат. cerasus «дерево вишни» fem.) или in quae (если имелось в виду лат. cerasum «плод вишни» neutr.); 2) in quos, по-видимому, следует трактовать как вводное выражение со значением «по этой причине; поэтому» (см. OLD 1560 [16-й семантический раздел]). Таким образом, нет никаких сомнений в том, что анализируемый отрывок из труда J. Łasickio сообщает совершенно иное, чем принято считать до сих пор. Можно осторожно предположить, что вызвавшее столько дискуссий сущ. лат. caerasos отражает структурное чередование, характерное для конструкционных последовательностей с сонантом в разные периоды, ср. гл. лат. ar-cesso / accerso «пригласить, созвать» (Vaan de 2008: 51), сущ. лат. nervous «сухожилие, жила; membrum virile и др.» ← пралат. *neuros (Vaan de 2008: 408), сущ. лат. pūlex «блоха» ← пралат. *pusl- «то же» < праиндоевр. *plus- «то же» (Vaan de 2008: 497), то есть упоминаемое J. Łasickio лат. cærafos, по-видимому, отражает транспозицию сонанта –r– и фрикативного –s–, обусловившую трансформацию подлинной формы с этимологическим корневым –ae–: лат. caesor «лесоруб»⁶ (← [девербатив] лат. caedo «рубить, срубать» [Lewis, Short 1958: ⁶ Уже древним италикам было свойственно почитать божеств, определявших деятельность социальных групп. Их называли лат. numina «знаки воли / силы богов, т. е. воля / сила богов ↔ божество». Одним из таких мифонимов был бог Сильван, покровительствовавший лесорубам (Гамильтон 2009: 13). Мифоним лесоруба часто встречается в греческих мифах (подробнее см. Hansen 2004: 3–4, 241; Лосев 1957: 142, 1996: 164, 854). Он упоминается и в северогерманских сагах (MacCulloch 1930: 207, 280). Кельты почитали бога Эзуса (Esus, Aesus), изображавшегося лесорубом (Штаерман 1961: 181, 264; см. также Калыгин 2006: 81–82). Древние индийцы считали, что бог Рудра — повелитель лесорубов (MacDonell 1912: 110 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis 265]) → *caer-a-sos (мн. ч.) из-за гомофонической контаминации с последующим cae-reosque accendos «и зажжённые восковые свечи / факелы», по-видимому, обусловило также появление инновационного окончания -os (т. е. действовал фактор аналогии). Поэтому цитируемый отрывок текста, вероятно, следует интерпретировать так: Кирнис покровительствует / заботится о лесорубах некоего замка, построенного у озера. Поэтому (они, т. е. лесорубы, — R. K.), чтобы склонить его на свою сторону, закалывают петухов и втыкают туда зажжённые факелы (соответственно, в том месте — R. K.). Такое предположение можно обосновать и фактическим материалом: известно, что город Плателяй расположен у одноимённого озера, окрестности которого были чрезвычайно лесистыми. Жившие там люди занимались также лесной промышленностью, т. е. рубили деревья, распиливали их на лесопильнях и т. п. (подробнее см. LE XXIII 94–95), а Я. Ласицис (Lasicus 1868: 13 [90]) указывает, что божество Кирнис почиталось именно у замка Плателяй: Praeterea, sunt certis agris, quemadmodum nobilioribus familijs, singulares dei videlicet Deuoitis agri Piourskij, Vetustis Retowskij, Guboi ac Tverticos Sarakovskij, Kirnis Plotelscij (Lasicis 1969: 41), т. е. «Кроме того, в некоторых местностях, как и в знатных семьях, есть отдельные (соответственно, присущие только данной местности) боги; а именно: Deuoitis местности Паюрис, Vetustis — Ретава, Guboi и Tverticos — Сараку, Kirnis — Плателяй». Очевидно, что ономасиологическая интерпретация семантического диапазона лексемы обусловила направленность этимологических поисков рассматриваемого теонима и кодификацию его грамматического значения. Такой метод исследования лексем определяет особенности лексикографической системы не только литовского, но и других индоевропейских языков. Например, не проведя формального анализа латинского текста, Вячеслав Иванов (Gamkrelidze, Ivanov II 554) даже реконструирует индоевр. *kʰr̥nō- «кизил», тем самым предполагая не только статус наследственного слова, никогда не существовавшего в балтийских языках (Gamkrelidze, Iva- 303). В их мифологических сказаниях зафиксированы мифоним др.-инд. dru-han «лесоруб» и сакрализованное название топора др.-инд. paraçu (MacDonell 1912: 384, 492). Подобные мифологические мотивы встречаются и в иранских преданиях (Алборов II 84). Straipsniai / Articles 111 ROLANDAS KREGŽDYS nov II 555), но и паралогизм индоевр. *kʰr̥nō-, поскольку и сам В. Иванов (Gamkrelidze, Ivanov II 554), опираясь на гипотезу Хьялмара Фриска (I 828), предполагает, будто лит. Кирнис родственно существительному лат. cornus, -ī, -ūs жен. р. «кизил (Cornus mas L.); древесина кизила; копьё», гр. κρᾱ́νον «кизил», гр. κερασός «вишня» являются заимствованиями из какого-то малоазийского региона (см. также Vaan de 2008: 137), а алб. thanë «кизил» также может иметь совершенно иное происхождение (см. Orel 1998: 472), чем утверждает один из авторов упомянутых гипотез, опираясь на более ранние описания этой лексемы (подробнее см. Walde, Hofmann I 277). Todėl neaiškios kilmės lo. cornus ‘sedula (Cornus mas L.)’ (Ernout, Meillet 2001: 143–144) ir gr. κρᾱ́νον ‘t. p.’ (Beekes I 770–771) negali būti gretinami su teonimu⁷ lie. Kirnis, nereflektuojančiu fitoniminės konotacijos (jo kilmės aprašą žr. 2 poskyryje), kaip tai buvo įprasta daryti iki šiol (plg. Schrader I 589; 1907: 175; Niedermannas 1902: 97; Boisaq 1916: 509; Chantraine II 577; IEW 572; Frisk II 7; Ernout, Meillet 2001: 144; Vaan de ibd.; Walde, Hofmann ibd.; Гошева 2009: 306 ir kt.). Vadinasi, suponuoti graikų, italikų ir baltų tos pačios kilmės izoleksą (plg. Гошева 2009: 308), reiškiančią vyšnią, nėra jokio pagrindo. 2. СПОСОБЫ ЭТИМОЛОГИЗАЦИИ ТЕОНИМА ЛИТ. KIRNIS Теоним лит. Кирнис до сих пор интерпретируется по-разному: 1) как производное с флексией -ys от существительного лит. kìrna 1 «вымытый водой корень дерева или кустарника на берегу реки» KzR, «заросшее кустарником, сырое место» J, J. Jabl, «место, где лежат поваленные деревья, завал, бурелом» J, «острый прут, пень срубленного куста» J, Kv, Sr, «связка лоз» K, Slav II 2, «множество, куча, толпа чего-либо, центр» Šv, Brž, Ggr, J, «скупец» Trgn ↔ сущ. лит. диал. kirnas «связка лоз» MŽ, N, | ↔ сущ. лит. kìrnos 1 (мн. ч.) «сырые, почти непроходимые заросшие кустарником места, топи» BzBk XXVIII 308, G 91, K. Būg, Dr, Rt (LKŽe) (см. Mannhardt 1936: 380–381; Jaskiewicz 1952: 85; Greimas 1990: 95–96 [см. также прим. 3]; Balsys 2006: 351); 2) связывается с прус. kirno «пень, куст» E 637 (Grienberger 1896: 20–21; Brückner 1980: 214); 3) топ. прус. Kirno 1326 (Mierzyński 1892: 77), которое интерпретируется как апеллятив существительного прус. kirno «пень, куст» (о топониме см. Gerullis 1922: 63); 7 Это не первая совершенно неудачная попытка связать гр. κρᾱ́νον «кизил (Cornus mas L.)» с теонимом. Марин Виллем де Виссер (1903: 156) выдвинул гипотезу, согласно которой эпитет теонима гр. Ἀθήνη Κραναία (P. 10.34) происходит от существительного гр. κράνεια «кизил», хотя его происхождение совершенно иное (см. Караговъ 1913: 165–166). 112 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis 4) топ. лит. Kirnės — ойконимы в Шилальском районе, близ Паюриса и Пилякалниса (Ališauskas 2012: 62; см. также LATŽ 135)⁸; 5) индоевр. *kʰṛnō- ‘кизил (Cornus)’ > ← пралит. *kirnas ‘вишня’ → пралит. *Kirnijas → лит. *kirnys ‘тот, кто живет в кирнис’ → лит. Kirnis ‘deus cerasorum’ (Schrader I 589, 1907: 175; Niedermann 1902: 97; см. также ПЯ IV 15; Gamkrelidze, Ivanov II 554; Грошева 2009: 308). Следует отметить, что этот мифоним не упоминается в этимологических словарях литовского языка Эрнста Френкеля (LEW 241, 257) и Войцеха Смоциньского (SEJL 276–277). На основании проведенного текстологического анализа и анализа формального аспекта отрывка из труда Я. Ласицкого (см. подраздел 1) можно осторожно предположить, что теоним лит. диал. Kirnis отражает дефективную форму с поглощенным элементом⁹ -it-: лит. диал. (жмуд.) Kirnis (Я. Ласицкий) ↔ 8 Это предположение Витаутаса Алишаускаса (там же) совершенно неправдоподобно из-за крайне странной аргументации, точнее, отсутствия мотивации. Автор гипотезы, опираясь на ономасиологическую методику исследования семантического развития теонима, утверждает, что лит. Kirnis — это апеллятив, то есть оним, отражающий референт локализации поклонения топонимическому божеству. Между прочим, так он (Ališauskas 2012: 61–63) интерпретирует, пересказывая объяснения происхождения имен богов, созданные Вальтером Чарльзом Яскевичюсом по принципу народной этимологии (подробнее см. Kregždys 2011a: 102), не только теоним лит. Kirnis, но также лит. Deuȯitis, Vetustis, Tvverticos, Guboi. К сожалению, этот исследователь искажает сведения, представленные в труде Я. Ласицкого, то есть меняет местами локализацию поклонения божеству (тем самым опровергая собственное предположение, аргументируемое омофонией названий местности и божества): упомянутое автором De Diis Samagitarvm место культа божества P l a t e l i u s, то есть область северных жмудских кретингишков в Плунгеском районе, он «переносит» в диалектный ареал южных жмудских варнишков Шилальского района, расположенный в нескольких десятках километров, где находятся упоминаемые им топонимы лит. Kirnės. Следует отметить, что Витаутас Алишаускас применяет крайне странную методику не только при попытках анализировать литовские мифологемы, но и при интерпретации лексем латинского языка (подробнее см. Kregždys 2011a: 102–103) и культурных реалий других индоевропейских народов. Например, по утверждению этого исследователя, греческая синтагма πότνια θηρῶν ‘владычица зверей’ Il. 21.470 имеет «микенское происхождение», хотя специалисты по классической филологии утверждают обратное, ср.: «this title of Artemis, so often used by modern scholars, only occurs here in Homer» (Richardson 2000: 94), то есть в памятниках линейного письма Б, созданных в период расцвета критской и микенской культур, такая мифологема не зафиксирована (см. Kazanskene, Kazanskij 1986; Bartoněk 2002) и др. 9 Ср., например: 1) теоним прус. Curche /Kurke/ ← *Kur-k-is/-īs/-as ‘бог рогатых, то есть тот, кому подвластны рогатые (скот)’ ← *Kur-ya-ka- ‘то же’ (с поглощением структурного элемента -ya- [подробнее см. Крегждис 2009: 280–281; Kregždys 2012: 108–109]); 2) мифоним древнеисл. Váli ‘сын Одина или Локи’ < *Wa-ni-lo (с поглощением структурных элементов -ni- [подробнее см. Vries 1977: 641; см. также Kempiński 2003: 219; Kregždys 2012: 286]) и др. (другие примеры см. Kregždys 2012: 41, 44, 92, 110, 116, 117, 131, 221, 286, 289–290, 307–308, 348, 355, 363, 373, 412, 414, 496, 497; Kregždys 2013: 94). Форму, затронутую поглощением, определить не так просто, особенно при установлении этимологического развития ономастических форм; ср., например, антропоним лит. Širka (ср. также антропонимы лит. Širkus, Širkus и Širkaitė) в «Словаре литовских фамилий» (LPŽ II 937), отнесенный к онимам славянского происхождения, то есть связываемый с антропонимами (южн.) белор. Шырко, Ширко, антропонимами рус. Ширков, Ширкин. Тем не менее такое объяснение аргументируется критериями ономасиологического анализа (см. раздел 0), которые носят казуистический характер, поскольку происхождение антропонима рус. Ширков связывается с русским апеллятивом антропоним (южн.) рус. Ширяев(в) ← антропоним (южн.) рус. Ширяй *‘трудолюбивый, усердный; широкоплечий человек’ / Straipsniai / Articles 113 ROLANDAS KREGŽDYS *Kirnīs (с ударным окончанием [обоснование см. Zinkevičius 2006: 61, 217–218]) ← лит. диал. *Kirnỹs «бог дровосеков»10 ← лит. диал. *Kirtinỹs «то же» (а н т о н о м а з и я, ср. теоним лит. Perkūnas «[миф.] бог грома и молнии» B, R, DK 77, LTR [Jz], Jrb [LKŽe] ↔ сущ. лит. perkūnas 1 «гром» Nd, Ob, I. Simon, Pls, SD 251, LMD [Sln], JV 1033, DP 44, Lz, M. Valanč, BsMt II 194, Skd, Eiš и др. [LKŽe]) ←?11 n. agentis сущ. лит. диал. kirtinys «*дровосек» ← n. acti сущ. лит. kirtinỹs 3b «вырубленный участок леса, вырубка»12 Skr, «срубленные деревья» rš (LKŽe), «скошенная трава» Auk, «короткие слова» Snt (LKŽp) (ср. словообразовательное соответствие сущ. лит. kalinỹs, -ẽ 3b «тот, кто заключён в тюрьму» K, BŽ 506, NdŽ, Š, SD 398, MŽ 214, Lex 40, M, J, SP II 166, V. Krėv, LC 1886, 23 и др. [LKŽe] ← сущ. лит. kalinỹs 3b «то, что куют» Šts, Vl ↔ сущ. лит. kalinỹs 3b «тюрьма» Kv, Ms; S. Stan, Grž, Als, Akm, J, Dglš, BsP II 41, JD 209, M. Valanč и др. [LKŽe; см. также Skardžius I 260–261]) ← глаг.13 лит. «резвый конь» (Ведина 2008: 194; Тупиковъ 1903: 842; РООР 112; Чайкина 1995: 116; Унбегаун 1989: 126 [ср. прил. р. ширяй «широкоплечий» (Даль IV 634; см. также Кюршунова 2010: 615)]), ср. фам. бел. Ширяй «широкоплечий» (Бірыла 1966: 194, 1969: 492), хотя она может быть и белорусской (см. далее). Помимо этого предположения, можно предложить ещё несколько возможных объяснений происхождения фам. лит. Širka (Širkus, Širkus / Širkaitė), то есть эти фамилии можно возводить к: 1) апеллятиву фам. бел. Каўбы́рка ← бел. (устар.) ковшарь «изготовитель кубков» (Бірыла 1969: 193) — с аферезой Каў-, ср. фам. укр. Ле́ра ← Ва-ле́рий (Скрипник, Дзятківська 2005: 45; об этом чередовании см. также Суслова, Суперанская 1991: 99, 111, 115–116; Kregždys 2010: 60, 2011: 148, 2013a: 65, 70); 2) полонизму лит. šinkorka 1 KŽ, šinkorkà 2 (жен.) «трактирщица» Ds, N и др. (LKŽe) ← (ст. / ср.) пол. szynkarka «владелица трактира, трактирщица; жена трактирщика» (SW VI 704; SSt VIII 592; Linde V 586) → бел. (диал.) шинкарка / шынкарка «трактирщица» (Носовичъ 1984: 710; Байкоў, Некрашэвіч 1993: 353; СБГП V 531), возникшему в результате контаминации с полонизмом лит. šinkorius, -ė 1 (муж. и жен.) K I 150, K II 151, K, Rtr, NdŽ, šinkorius 2 «трактирщик» NdŽ, Mit VI 76 (SInt), BB 1Moz. 40.1, SD 367, Q 442, R 74, 305, MŽ 98, 409, N, M, L и др. (LKŽe) ← (ст. / ср.) пол. szynkarz «владелец трактира, трактирщик» (← [ст. / ср.] пол. szynk «раздача; занятие трактирным делом; продажа алкогольных напитков; трактирщик, трактирщица» < ср.-в.-нем. schenke, schenk / v. Schenke «трактир, постоялый двор» [SW VI 704; Linde V 586; SSt VIII 592; Brückner 1985: 561; Фасмер IV 439]) → ст.-бел. шынкарь «трактирщик» (Булыка 1980: 74), бел. шынкар «то же» (Байкоў, Некрашэвіч 1993: 353), р. шинка́рь «то же» (Даль IV 633) — предполагается поглощение структурного элемента -nko- (об этом чередовании см. выше). 10 С этим мифонимом можно связать христианизированного восточнославянского покровителя дровосеков Якова Дровосека, почитавшегося 22 октября / 5 ноября (СД II 135). Считалось, что деятельность дровосека обладает очистительной силой и спасает от болезней, смерти и несчастий (подробнее см. СД III 526). В болгарских преданиях имеется космологический мотив, связанный с деятельностью дровосека: рассказывали, что пятна на Луне появились, когда он сложил на неё дрова (СД III 152 [о мифологических соответствиях у других индоевропейских народов подробнее см. прим. 6]). 11 Minėtina, kad LKŽe pateikiamas n. agentis lie. dial. kirtinỹs 3b ‘medkirtys’ Rš LKŽk aprašytas visai kitaip, nei nurodo Lietuvių kalbos žodyno autoriai, t. y. kortelėje yra pateikiama lytis kirtinėlis, -io, -iai ‘kirtėjėliai’. Vadinasi, LKŽ autoriai sukūrė lytį be deminutyvinio sufikso -ėlis. Už šią informaciją straipsnio autorius taria nuoširdžiai ačiū dr. Ritutei Petrokienei (Lietuvių kalbos institutas). 12 В LKŽKp это значение зафиксировано также в жямайтском и западноаукштайтском каунасском диалектных ареалах, а именно в Vž (по данным Бируте Рокайте-Ванагене [1962 г.]), Довидай (Шакяйский р-н). 13 Нельзя исключать, что исходным словом могло быть и существительное, ср. сущ. лит. диал. kirtà 4 «избиение» Grdm, LC 1886, 34 (LKŽe). 114 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leks emų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis kiršti14 «ударом чего-либо острого повалить, уложить; отделить часть от целого, измельчить» J, A. Baran, Ds, Gršl, StnD 3, KlpD 28, S. Dauk и др.; «ударить чем-либо острым» SD 370, R, K, J. Jabl, Vaižg, Alk, Slnt и др.; «жать серпом (зерновые, сено)» J. Jabl, J, P. Cvir, K. Donel, K II 267 и др.; «жалить, кусать» J. Jabl, Brb, Vžns, Skr, Lš, Prn, LTR (Rk) и др. (LKŽe) + суф. *-inio- (подробнее см. Skardžius ibd.), то есть здесь может отражаться протосема *«бог дровосеков», ср. сущ. лит. kirtėjas 1, 3], kirtėjas 4 K «тот, кто рубит дерево топором» Žem, Slnt, Ps, Vlk, Krp, BB Joz. 9, 21; «тот, кто косит зерновые косой» J. Balt, Mrk ↔ сущ. лит. диал. kirtėjys 4 «тот, кто рубит дерево топором» Škn (LKŽe). 3. ОБОБЩЕНИЕ Реконструкция протолексем, опирающаяся на методику исследования ономасиологического семантического развития ономастических форм, привела к крайне негативной оценке объекта этой отрасли языкознания (и особенно его этимологического анализа): Радослав Катичич (I 48) утверждает, что многие описания происхождения онимов основаны на принципах народной этимологии, а Александра Суперанская (Суперанская 1986: 78) отмечает, что такие исследования всегда имеют гипотетический характер и аргументируются ненадёжными фактическими данными. Исходя из статуса лит. фам. Kirnis как ἅπαξ λεγόμενον (resp. окказионализма), диахронический анализ возможных изолексем и реконструкция их протолексем прежде всего должны опираться на результаты метода внутренней реконструкции (ср. аргументы, изложенные Иваном Стеблин-Каменским [Стеблин-Каменский 1999: 11]). Поэтому методика исследования ономастических форм должна быть согласованной с точки зрения анализа уровней фономорфологии и семантического выражения (см. также Kregždys 2012: 38, 513). 4. ВЫВОДЫ 1. Ономасиологический способ исследования семантического развития лексемы, основанный на синкретическом семантическом развертывании, таксономия структурных элементов которого определяется гиперонимическим статусом обозначаемого объекта / субъекта, предполагает этимологические паралогизмы. 2. Теоним De Diis Samagitarom... в труде Я. Ласицкого Kirnis «бог — покровитель вишен» не является рефлексом прус. *kirnas «вишня» по следующим причинам: 2а) фактические несоответствия — культурные вишнёвые деревья начали сажать в поместьях Литвы только в XVI в.; 2б) особенности формального анализа, предполагающие lapsus calami, то есть V. lo. cerasus «вишня (дерево)» жен. р.; «плод вишни» ср. р. ≠ V. lo. caerasos (Я. Ласицкий); 14 Plg. verb. lie. dial. (žem.) kiŕtinti ‘duoti kirsti’ (Aleksandravičius 2011: 165). Straipsniai / Articles 115 ROLANDAS KREGŽDYS 2в) V. lo. caerasos жен. р. (Я. Ласицкий) не согласуется с предложной синтагмой in quos (муж. / ср. р.), поскольку в противном случае должно было бы быть in quas, in quae. 3. Теоним лит. диал. (жем.) Kirnis предполагает дефектную форму личного имени лит. диал. *Kirnỹs «бог лесорубов», производную от лит. диал. антономазического *Kirtinỹs «то же». 4. Реконструкция индоевропейской *kʰr̥nō- «кизил (Cornus)», а также изолекс, обозначающей вишню в греческом, италийских и балтийских языках, на основании лит. диал. *Kirnỹs «бог лесорубов» невозможна. LITERATŪRA Aleksandravičius Juozas 2011: Kretingos tarmės žodynas. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Ališauskas Vytautas 2012: Jono Lasickio pasakojimas apie žemaičių dievus. Tekstas ir kontekstai. Vilnius: Aidai. Balsys Rimantas 2006: Lietuvių ir prūsų dievai, deivės, dvasios: nuo apeigos iki prietaro. Klaipėda: Klaipėdos universiteto leidykla. Bartoněk Antonin 2002: Handbuch des mykenischen Griechisch. Heidelberg: Universitätsverlag; C. Winter. Batūra Romas 2005: Mitologinio Vižo ir jo aplinkos klausimu. – Senovės baltų kultūra 7. Vilnius: Versus aureus, 110–129. Beekes I–II – Beekes Robert. Etymological Dictionary of Greek 1–2. Leiden & Boston: Brill, 2010. Beresnevičius Gintaras 2004: Lietuvių religija ir mitologija. Sisteminė studija. Vilnius: Tyto alba. Bětáková Marta Eva, Blažek Václav 2012: Encyklopedie baltské mytologie. Praha: Nakladatelství Libri. Boisacq Émile 1916: Dictionnaire étymologique de la langue Grecque. Heidelberg & Paris: Carl Winter’s Universitätsbuchhandlung, Librairie C. Klincksieck. Brückner Alexander 1980: Mitologia słowiańska i polska. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe. Brückner Alexander 1985: Słownik etymologiczny języka polskiego. Warszawa: Wiedza powszechna. Būga I–III – Būga Kazimieras. Rinktiniai raštai 1–3, sud. Zigmas Zinkevičius. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 1958–1961. Dini Pietro Umberto 2010: ALILETOESCVR: linguistica baltica delle origini. Livorno: Books & Company. 116 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis Ernout Alfred, Meillet Alfred 2001: Dictionnaire étymologique de la langue latine. Histoire des mots. Paris: Klincksieck. Erzepki Bolesław 1900: Słownik Łacińsko-Polski Bartłomieja z Bydgoszczy. Podług rękopisu z roku 1532. Poznań: Drukarnia dziennika Poznańskiego. Frisk I–III – Frisk Hjalmar. Griechisches Etymologisches Wörterbuch 1–3. Heidelberg: Carl Winter Universitätsverlag, 1960. Gamkrelidze, Ivanov I–II – Gamkrelidze Thomas V., Ivanov Vjačeslav V. Indo-European and the Indo-Europeans. A Reconstruction and Historical Analysis of a Proto-Language and a Proto-Culture 1–2. Berlin & New York: Mouton de Gruyter, 1995. Gerullis Georg 1922: Die altpreußischen Orstnamen. Berlin und Leipzig: Vereinigung wissenschaftlicher Verleger. Gimbutienė Marija 2002: Baltų mitologija. Senovės lietuvių deivės ir dievai. Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla. Greimas Algirdas Julius 1990: Tautos atminties beieškant. Vilnius & Chicago: Mokslas. Grienberger Theodor von 1896: Die Baltica des Libellus Lasiczki. Untersuchungen zur litauischen Mythologie. – Archiv für slavische Philologie 18, 1–86. Hansen William F. 2004: Handbook of classical mythology. Santa Barbara, California & Oxford, England: ABC-CLIO, Inc. Harrington Karl Pomeroy 1997: Medieval Latin, revised by Joseph Pucci; with a grammatical introduction by Alison Goddard Elliott. Chicago & London: The University of Chicago Press. IEW – Pokorny Julius. Indogermanisches etymologisches Wörterbuch 1–2. Bern und München: A. Francke AG-Verlag, 1959–1969. Il. Ὀμήρου Ἰλιάς Jaskiewicz Walter C. 1952: Study in Lithuanian mythology. – Studi Baltici. Accademia Toscana di scienze e lettere „La colombaria“; 65–106. Katičić I–II – Katičić Radoslav. Ancient Languages of the Balkans 1–2. The Hague & Paris: Cambridge University Press, 1976. Kempiński Andrzej M. 2003: Ilustrowany leksykon mitologii wikingów. Poznań: KURPISZ. Kregždys Rolandas 2010: M. Strykowskio veikalo Kronika Polska, Litewska, Żmódzka i wszystkiej Rusi teonimai: Chaurirari. – Acta Linguistica Lithuanica 62–63, 50–81. Kregždys Rolandas 2011: Rytų baltų fitonimų morfeminio skaidymo ypatumai (etninės žodžių identifikacijos problematika). – Acta Linguistica Lithuanica 64–65, 137–164. Kregždys Rolandas 2011a: Baltiškųjų teonimų perteikimo ir dievų funkcijų nustatymo problematika Jano Łasickio veikale „De diis Samagitarvm cæterorvmque Sarmatarum, Straipsniai / Articles 117 ROLANDAS KREGŽDYS & falsorum Christianorum. Item de religione Armeniorum“: Salaus, Klamals, Atlaibos, Tawals. Perspectives of Baltic Philology II. Poznań: Wydawnictwo „Rys“, 101–121. Kregždys Rolandas 2012: Baltų mitologemų etimologijos žodynas I: Kristburgo sutartis. Vilnius: Lietuvos kultūros tyrimų institutas. Kregždys Rolandas 2013: Ancient Baltic Religion: Evaluation of Archetypes Authenticity. Oriental Studies. Between East and West. Scientific Papers. University of Latvia, vol. 793. Rīga: Latvijas Universitāte, 91–98. Kregždys Rolandas 2013a: Rytų baltų fitonimo aviete (Rubus) morfologinė raida ir etimologinių sąsajų problematika. – Acta Linguistica Lithuanica 69, 61–78. Lasic ius J. Polonus 1868: De Diis Samagitarum libellus, herausgegeben von W. Mannhardt mit Nachträgen von A. Bielenſtein. Riga: Verlag von J. Bacmeister. Lasickis Jonas 1969: Apie žemaičių, kitų sarmatų bei netikrų krikščionių dievous. Vilnius: Vaga. LATŽ – Lietuvos TSR administracinio-teritorinio suskirstymo žinynas 2. Vilnius: Mintis, 1976. LE I–XXXVII – Lietuvių enciklopedija 1–37. Bostonas: Lietuvių enciklopedijos leidykla, 1953–1985. LEW – Fraenkel Ernst. Litauisches etymologisches Wörterbuch 1–2. Heidelberg: Vandenhoeck & Ruprecht, 1962–1965. Lewis Charlton T., Short Charles 1958: A Latin Dictionary founded on Andrews’ edition of Freund’s Latin Dictionary. Oxford: Clarendon Press. Linde I–VI – Linde M. Samuil Bogumil. Słownik języka polskiego 1–6. Warszawa: w Drukarni Xięży Piiarów, 1807–1814. LKE – Lietuvių kalbos enciklopedija, par. Kazys Morkūnas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas, 1999. LKŽe – Lietuvių kalbos žodynas (t. 1–20, 1941–2002). Antrasis elektroninis leidimas. Red. kolegija: Gertrūda Naktinienė ir kt. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2013. LKŽk – Lietuvių kalbos žodyno kartoteka, saugoma Lietuvių kalbos instituto Leksikografijos centre. LKŽKp – Lietuvių kalbos žodyno kartotekos papildymai, saugomi Lietuvių kalbos instituto Leksikografijos centre. LM I–III – Lietuvių mitologija 1–3, sud. Norbertas Vėlius (t. 1–2), N. Vėlius ir Gintaras Beresnevičius (t. 3). Vilnius: Mintis, 1995–2003. LP – Lietuvos pomologija. Vilnius: Mokslas, 1974. LPŽ I–II – Lietuvių pavardžių žodynas 1–2. Vilnius: Mokslas, 1985–1989. 118 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksēmų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis LS – Liddell Henry George, Scott Robert. A Greek-English lexicon. New York & Cincinnati: American Book Company, 1882 (eighth edition). MacCulloch John Arnott 1930: Eddic Mythology. Boston: Archaeological Institute of America & Marshall Jones Company. MacDonell Arthur Anthony 1912: Vedic Index of Names and Subjects. London: John Murray. Maczinsky Ioannus 1564: Lexicon LatinoPolonicum ex optimis Latinae Linguae scriptoribus concinnatum. Regiomonti Borvssiae: Typographus Ioannes Daubmannus. Mannhardt Wilhelm 1936: Letto-Preussische Götterlehre. Riga: Herausgegeben von der Lettisch-Literärischen Gesellschaft. Mierzyński Antoni 1892: Mythologiae Lituanicae Monumenta. Źródła do Mythologii Litewskiej I. Warszawa: Druk K. Kowalewskiego. MP I–IV – Pretorijus Matas. Prūsijos įdomybės, arba Prūsijos regykla 1–3, par. Inge Lukšaitė. Vilnius: Pradai (t. 1 – 1999), Lietuvos istorijos instituto leidykla (t. 2 – 2004, t. 3 – 2006, t. 4 – 2011). Narbutas Ignas 2003: Jono Lasickio pasakojimas apie žemaičių mitologiją. Struktūros bruožai. Naujasis židinys-Aidai 11–12, 616–622. Niedermann Max 1902: Notes d’étymologie latin. Mélanges linguistiques offerts à A. Meillet par ses élèves D. Barbelenet, G. Dottin, R. Gauthiot, M. Grammont, A. Laronde, M. Niedermann, J. Vendryes. Avec un Avant-Propos par P. Boyer. Paris: Klincksieck. O. – Publius Ovidius Naso. Metamorphoseon (libri 1–15). OLD – Oxford Latin Dictionary. Oxford: At the Clarendon Press, 1968. Orel Vladimir 1998: Albanian Etymological Dictionary. Leiden & Köln: Brill. P. – Παυσανίου Πριήγησις τῆς Ἑλλάδος. PEŽ I–IV – Mažiulis Vytautas. Prūsų kalbos etimologijos žodynas 1–4. Vilnius: Mokslas (t. 1), Mokslo ir enciklopedijų leidykla (t. 2, 3), Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas (t. 4), 1988–1997. Pisani Vittore 1950: Le religioni dei celti e dei balto-slavi nell’Europa precristiana. Milano: Instituto editoriale Galileo. Richardson Nicholas 2000: The Iliad: a commentary. Volume VI: books 21–24. General editor G. S. Kirk. Cambridge: Cambridge University Press. Schrader I–II – Schrader Otto. Reallexikon der Indogermanischen Altertumskunde. Grundzüge einer Kultur- und Völkergeschichte Alteuropas. 2, verm. u. umgearb. Aufl. Hrsg. von A. Nehring. 2 Bde. Berlin: De Gruyter 1917–1923 (A-K), 1929 (L-Z). Schrader Otto S. 1907: Sprachvergleichung und Urgeschichte. 3 v. Jena: Hermann Costenoble. Straipsniai / Articles 119 ROLANDAS KREGŽDYS SEJL – Smoczyński Wojciech. Słownik etymologiczny języka litewskiego. Wilno: Printer Polyglott, 2007. Senvაიtytė Dalia 2002: Mitologinės Kirnio interpretacijos. – Liaudies kultūra 6(87), 6–10. Skardžius I–VII – Skardžius Pranas. Rinktiniai raštai 1–7, par. Albertas Rosinas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1996–2013. SSt I–XI – Słownik staropolski 1–11, red. S. Urbańczyk (t. 1, A–Ć, Warszawa 1953–1955; t. 2, D–H, Wrocław–Kraków–Warszawa 1956–1959; t. 3, I–K, Wrocław–Kraków–Warszawa 1960–1962; t. 4, L–M, Wrocław–Warszawa–Kraków 1963–1965; t. 5, N–Ó, Wrocław–Warszawa–Kraków 1965–1969; t. 6, P–Pożenie, Wrocław–Warszawa–Gdańsk 1970–1973; t. 7, Póć–Rozproszyć, Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk 1973–1977; t. 8, Rozpróchnięć–Szyszki, Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk–Łódź: 1977–1981; t. 9, Ściadły–Używowanie, Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk–Łódź 1982–1987; t. 10, W–Wżgim, Kraków 1988–1993; t. 11, Z–Ż, Kraków 1995–2002...). Zakład narodowy imienia Ossolińskich; Wydawnictwo Polskiej Akademii nauk. SW I–VIII – Karłowicz Jan, Kryński Adam A., Niedźwiedzki Władysław (red.). Słownik języka polskiego 1–8. Warszawa: W drukarni E. Lubowskiego (1–2), W drukarni „Gazety Handlowej“ (3–6), W drukarni „Współczesnej“ (7), Wydawnictwo kasy pomocy dla osób pracujących na polu naukowem imienia J. Mianowskiego (8), 1898–1923. V. G. – Publi Vergili Maronis. Georgica. Vaan Michiel de 2008: Etymological Dictionary of Latin and the other Italic Languages. Leiden & Boston: Brill. Vaitkevičienė Daiva 2002: Namų laimė. – Liaudies kultūra 4(85), 9–21. Visser Marinus Willem de 1903: Die nicht menschengestaltigen Götter der Griechen. Leiden: Buchhandlung und Druckerei vormals E. J. Brill. Vries Jan de 1977: Altnordisches Etymologisches Wörterbuch. Leiden: E. J. Brill. Walde, Hofmann I–II – Walde Alois, Hofmann Johann Baptist. Lateinisches Etymologisches Wörterbuch. Heidelberg: Carl Winter Universitätsbuchhandlung, 1938 (Bd. 1 [a–l]), Carl Winter Universitätsverlag1954 (Bd. 2 [m–z]). Zinkevičius Zigmas 1981: Dėl vienos mitologinės dievybės vardo. – Baltistica 17(1), 96–97. Zinkevičius Zigmas 2006: Lietuvių tarmių kilmė. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Алборов I–II – Алборов Борис Андреевич. Некоторые вопросы осетинской филологии 1–2. Владикавказ: Издательско-полиграфическое предприятие им. В. А. Гассиева, 1979–2005. 120 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis Анненковъ Николай 1878: Ботанический словарь. Санкт Петербургъ: Типографія императорской академіи наукъ. Байкоў Мікалай Я., Некрашэвіч Сцяпан М. 1993: Беларуска-расійскі слоўнік. Факсімільнае выданне. Мінск: Народная асвета. Бірғыла Мікалай В. 1966: Беларуская антрапанімія. Уласныя імёны, імёны-мянушкі, імёны па бацьку, прозвішчы. Мінск: Навука і тэхніка. Бірғыла Мікалай В. 1969: Беларуская антрапанімія 2. Прозвішчы, утворныя ад апелятыўнай лексікі. Мінск: Навука і тэхніка. БСЭ I–L – Большая советская энциклопедия 1–50, ред. Б. А. Введенский. Москва: Большая советская энциклопедия, 1969–1981. Ведина Тамара Ф. 2008: Энциклопедия русских фамилий. Тайны происхождения и значения. Москва: Астрель, АСТ. Гамильтон Эдит 2009: Мифы и легенды Греции и Рима. Москва: Центрполиграф. Грошева Антонина В. 2009: Латинская земледельческая лексика на индоевропейском фоне. Санкт-Петербург: Наука. Даль I–IV – Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка 1–4. Москва: Русский язык, 1989–1991. Дворецкий Иосиф Хананович 1976: Латинско-русский словарь. Изд. 2-е. Москва: Русский язык. Дрбоглав Донат Александрович 1993: Учебное пособие по средневековой латыни. Москва: Изд-во МГУ. Кагаровъ Евгеній 1913: Культъ фетишей, растений, животныхъ въ Древней Греціи. С.-Петербургъ: Сенатская Типографія. Казанскене Ванда Петровна, Казанский Николай Николаевич 1986: Предметно-понятийный словарь греческого языка. Крито-микенский период. Ленинград: Наука. Калыгин Виктор Павлович 2006: Этимологический словарь кельтских теонимов. Москва: Наука. Крегждис Роландас 2009: Прусс. Curche: этимология теонима, функции божества; проблематика установления культовых соответствий на почве обрядовой традиции восточно-балтийских, славянских и других индоевропейских народов. – Studia Mythologica Slavica 12, 249–320. Кюршунова Ирина Алексеевна 2010: Словарь некалендарных личных имен, прозвищ и фамильных прозваний Северо-Западной Руси XV–XVII вв. Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин. Straipsniai / Articles 121 ROLANDAS KREGŽDYS Лосев Алексей Федорович 1957: Античная мифология в ее историческом развитии. Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР. Лосев Алексей Федорович 1996: Мифология греков и римлян. Москва: Мысль. Носовичъ Иван И. 1984: Словарь бѣлорусскаго нарѣчія (Specimina philologiae Slavicae). München: Verlag Otto Sagner. ПЯ I–V – Топоров Владимир Николаевич. Прусский язык: Словарь. Москва: Наука, 1975–1990. РООР – Русская ономастика и ономастика России. Словарь, под ред. Олега Николаевича Трубачева. Москва: Школа-Пресс, 1994. СБГП I–V – Слоўнік беларускіх гаворак Паўночна-Заходняй Беларусі і яе пагранічча 1–5. Мінск: Навука і тэхніка, 1979–1986. СД I–V – Славянские древности. Этнолингвистический словарь 1–5, ред. Никита И. Толстой. Москва: Международные отношения, 1995–2012. Скрипник Лариса Григорівна, Дзятківська Ніна Пантелеймонівна 2005: Власні імена людей. Київ: Наукова думка. Стеблин-Каменский Иван М. 1999: Этимологический словарь ваханского языка. Санкт-Петербург: Петербургское Востоковедение. Суперанская Александра Васильевна и др. 1986: Теория и методика ономастических исследований. Москва: Наука. Суслова Анна Владимировна, Суперанская Александра Васильевна 1991: О русских именах. Ленинград: Лениздат. Тупиковъ Николай М. 1903: Словарь древне-русскихъ личныхъ собственныхъ именъ. С.-Петербургъ: Типографія И. Н. Скороходова. Унбегаун Б. 1989: Русские фамилии. Москва: Прогресс. Фасмер I–IV – Фасмер Макс. Этимологический словарь русского языка 1–4. Москва: Прогресс, 1986–1987. Чайкина Юлия Ивановна 1995: Вологодские фамилии: Этимологический словарь. Вологда: Русь. Штаерман Елена Михайловна 1961: Мораль и религия угнетенных классов Римской империи (Италия и Западные провинции). Москва: Издательство академии наук СССР. 122 Acta Linguistica Lithuanica LXX Lietuvių kalbos leksemų morfologinio ir semasiologinio lygmenų interferencinio ryšio kvintesencija: Kirnis Determination of the Interferential Relationship of the Lexemes at the Morphological and Semasiological Levels: Kirnis S U M M A R Y The article presents a semasiological analysis of theonym Lith. Kirnis mentioned in De Diis Samagitarum (1582) by Jan Łasicki. It also deals with the determination of the interferential relationship of the semantic extens ionale and referent, which is to be based on the arguments of the twofold criteria (onomasiological and semasiological). The assumption of the deity cult reconstruction by the individual social group of hewers is based on the following conclusions: 1. Onomasiological word research methodology, based on the syncretic semantic distribution of the lexeme, which accounts for hyperonymic status of the definite object / subject in the case of taxonomy of its structural complexes, presupposes the emergence of pseudo-scientific etymologies. 2. Theonym Lith. Kirnis with the meaning ‘protector of the cherries’, mentioned in De Diis Samagitarum by J. Łasicki, cannot be interpreted as a reflection of Proto-Lith. *kirnas ‘cherry’. The said conclusion can be drawn on the basis of 2a. factographic discrepancy, for the cultivation of tamed cherries as plants of the manor in Lithuania began in the 16th c. only; 2b. outcomes of the formal analysis of Łasicki’s text, which is written in Latin, that presuppose existence of lapsus calami, i.e. M.A. Lat. cerasus ‘cherry (tree)’ fem.; ‘cherry (fruit)’ neutr. ≠ M.A. Lat. caerasos (J. Łasicki); 2c. M.A. Lat. caerasos fem. (J. Łasicki) does not agree with the grammatical status of prepositional syntagma in quos (masc. / neutr.), which regularly should be put down as in quas, in quae. 3. Theonym Lith. dial. (Lowland) Kirnis presupposes reconstruction of the defective form Lith. dial. *Kirny̆s ‘deity of hewers’, which is to be derived from Lith. dial. *Kirtiny̆s ‘ditto’. The origin of the last is to be justified by the phenomenon of antonomasia. 4. Given the analysis of the theonym Lith. Kirnis, the possibility of the reconstruction of I-E *kʰrnō- ‘cornel (Cornus’), as well as the existence of Greek, Italic and Baltic isolexeme with the meaning of ‘cherry’ must be rejected. Įteikta 2014 m. kovo 4 d. ROLANDAS KREGŽDYS Lietuvos kultūros tyrimų institutas Saltoniškių g. 58, Vilnius LT-08105, Lietuva [email protected] Straipsniai / Articles 123