Tarmių medžiagos rinkimas lietuvių kalbos atlasui

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, III LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA СБОР ДИАЛЕКТНОГО МАТЕРИАЛА ДЛЯ АТЛАСА ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА E. GRINAVECKIENĖ В нашей республике с 1951 года ежегодно в широком масштабе ведутся исследования диалектов литовского языка и сбор диалектного материала для готовящегося атласа литовского языка. Для этой цели Институтом литовского языка и литературы Академии наук Литовской ССР была подготовлена и в 1951 году издана «Программа сбора материалов для атласа литовского языка»1. В 1954 г. была подготовлена и издана также «Инструкция по сбору материалов для атласа литовского языка»2, дающая конкретные методические указания о том, как выявлять у носителей диалекта ту или иную диалектную особенность, как ее записывать, как обрабатывать собранный материал и т. п. Чтобы работа по сбору диалектного материала велась более планомерно и систематически, вся территория Литовской ССР была разделена более чем на 700 населенных пунктов, расположенных примерно в 10—12 км друг от друга. Исследуется диалект этих населенных пунктов. Сейчас таких пунктов, подлежащих исследованию, уже несколько больше, поскольку в ходе экспедиций или индивидуальных исследований выяснилось, что с учетом исторического развития языка и диалектов необходимо увеличить число пунктов в тех местах, где проходят границы диалектов и пересекаются особенности нескольких разных диалектов. Следует также сказать, что диалектный материал для готовящегося атласа литовского языка собирался и продолжает собираться в изолированных литовских деревнях, расположенных в западных районах Белорусской ССР (Гродненском, Родунском, Юротишском, Вороновском, Островецком, Зетельском, Видзском и Браславском). С первых же дней (1951 г.) в работу по сбору диалектного материала включились сотрудники сектора истории языка и диалектологии Института литовского языка и литературы, преподаватели и студенты кафедр литовского языка Вильнюсского государственного университета имени В. Капсукаса и Вильнюсского государственного педагогического института. В последнее время к этой работе активно подключился также коллектив преподавателей и студентов кафедры литовского языка Шяуляйского педагогического института, а также некоторые учителя-литуанисты республики. В начале сбора диалектологического материала внимание прежде всего уделялось тем диалектам литовского языка, которые легли в основу литовского литературного языка, — юго-западным верхнелитовским (капсукам и занавыкам), а также другим диалектам Южной Литвы. За первые три года сбора материала (1951—1953), можно сказать, 1Žr. Lietuvių kalbos atlaso medžiagos rinkimo programa, Lietuvos TSR Mokslų akademija, Lietuvių kalbos ir literatūros institutas, Vilnius, 1951, II leid., 1956. 2Žr. Lietuvių kalbos atlaso medžiagos rinkimo instrukcija, Lietuvos TSR Mokslų akademija, Lietuvių kalbos ir literatūros institutas, Vilnius, 1954, II leid., 1957. 191 был исследован весь ареал диалектов Южной Литвы (в том числе часть среднеаукштайтских и дзукских диалектов). С 1954 г. началось изучение восточноаукштайтских диалектов, с 1957 г. исследуются среднеаукштайтские, а в 1958 г. приступили к изучению самых трудных диалектов литовского языка — жемайтских. Следует упомянуть, что только за 1959 год диалектный материал для атласа литовского языка был собран в 85 населенных пунктах. К настоящему времени уже исследованы диалекты более чем 500 населенных пунктов. Работу по сбору диалектного материала предполагается завершить около 1963 г. О том, как ведется сбор диалектного материала литовского языка, нагляднее всего свидетельствует диалектный материал, собранный в 1959 г. Здесь мы и рассмотрим его в общих чертах. В 1959 году диалектологи Института литовского языка и литературы организовали три научные экспедиции, в которых участвовали в общей сложности 20 человек и были исследованы диалекты 40 населенных пунктов. (Годовым планом предусматривалось исследовать 30 пунктов.) Первая экспедиция проходила в изолированных литовских островках западной Белорусской ССР — в районах Юротишек (ныне Ивье), Вороново, Родунь и Гродно. В ходе этой экспедиции были исследованы диалекты 7 населенных пунктов. Во время экспедиции было собрано много ценного диалектного материала, до сих пор малоизвестного или не зафиксированного; собраны также данные, позволяющие расширить ареал и границы диалектных особенностей, встречающихся на территории Литовской ССР, записано множество новых слов и их форм, отражающих местный колорит, много выразительных устойчивых выражений и старых фразеологических оборотов, значительный корпус фольклора, особенно плачей и заговоров; собрано около 500 топонимов этого края и другие ценные материалы. (Некоторые фольклорные тексты, записанные в этом крае, приводятся в конце статьи в качестве диалектных примеров, см. с. 199—204.) Так, диалектные данные, собранные в окрестностях Каргаудов (Родунский район, исследовал V. Vitkauskas), Рамашконей (Вороновский район, исследовал J. Šukys), Азерков (Гродненский район, исследовал A. Vidugiris), показывают, что здесь происходит монофтонгизация литовских дифтонгов ie, uo и их переход в y, ū, например: dynā3 (день), nỹkas (никто), kūdėlis (кудель), šlūtėlė (метёлочка), gydōt (петь), spytỹs (рой), klūnas (амбар). 3Диалектные примеры в статье записываются литовскими буквами там, где их произношение совпадает с произношением литературного литовского языка (л. л.), тогда как особенности произношения, отличающиеся от него, обозначаются особо. Так, в примерах из изолированных литовских островков Белорусской ССР встречаются звуки ė, ə, ь. Они произносятся после твердых согласных (поэтому твердость l в данном случае также не обозначается) и соответствуют следующим звукам л. л.: e-ė (no-rejo~norėjo); ə-ę (regėj ~ regėjo), ь — i, j, y (stīrbis ~ sūris, žīda ~ žydi, rūtas ~ rytas; pirkėlė ~ pirkėlė). В примерах жемайтских диалектов встречаются расширенные гласные ę, ǫ. Они произносятся вместо кратких гласных литовского языка i, u и образованных с ними дифтонгов (kệš ~ kiša, bōva ~ būvo), а также в конце слова вместо безударных e, ė, io, e литовского языка (sākę ~ sakė, lāukę ~ laukė, brōlę ~ brolio). Гласные ę, ǫ всегда краткие. В примерах диалектов Средней Литвы употребляются отличные от литовских гласные e, o, встречающиеся в безударном конце слова вместо дифтонгов ai, au (vaikę ~ vaikai, sākę ~ sakau). В безударном конце слова в этих диалектах гласный ę произносится вместо дифтонгов литовского языка iai, ei и гласного ę (kviečę ~ kviečiai, sākę ~ sakei, kâtę ~ katę). Гласный ǫ произносится в конце диалектного слова вместо литовского ą (vaikǫ ~ vaiką). Вместо краткого литовского a в закрытом конце слова здесь произносится несколько редуцированный звук ə с оттенком u (vaikəs ~ vaikas). Отличная от литературного литовского языка мягкость отдельных согласных или групп согласных всегда обозначается. Звуки литовского языка не транскрибируются. Долгота ударного звука обычно обозначается соответствующими знаками интонации: гласные с падающей, восходяще-падающей и прерывистой интонацией всегда долгие, с ровной — полудолгие. Знак ровной интонации, кроме того, ставится и над долгими гласными в тех случаях, когда интонации не различаются. Долгота звука в этом случае обозначается обычными в литовском языке знаками долготы (черточкой, носовым знаком). Так же обозначаются и долгие безударные звуки. Полудолгота безударного звука обозначается точкой внизу сбоку от звука. Если в слове несколько ударений, главное из них — первое, 192 Материалы из Пелесы (Радунонский район, исследовала D. Gargასaitė) и пункта Азярки констатируют интересное превращение согласных этих говоров t, d в g, k перед гласными e, ė, например: vángenio (vandenio), kėvas (tėvas), kekės (tekės), sūgege (sudegė). Материал исследуемой территории свидетельствует, что в формах ед. ч. местного падежа и 3-го лица ед. ч. простого прошедшего времени в конце слова перед j или v выпадают литовские гласные e, ė, o, например: ažvacioj (užpakalyje), gerklėj (gerklėje), ažnorėj (panorėjo), atėj (atėjo), atpjov (atpjovė), spiov (spiovė), insispirdzinėj (priešinosi). Это явление чаще всего наблюдается, когда j, v стоят перед слогом с долгими гласными или дифтонгами. В окрестностях Лазунай (Юрятишкский район, исследовала E. Grinaveckienė) зафиксированы такие формы именительного падежа единственного числа существительных с согласной основой, как mūoj (motina), žmuoj (žmogus); старые формы прилагательных с местоименным окончанием, а также интересные формы существительных с местоименным окончанием, например jaunamėjam mūžkobs žaidžia (у молодого играет гармошка), ažėn tu radunūpjamp susiedėliump (зайди к настоящим соседушкам), martėlėsis andarėkas (юбка невестки), žmogauškasai darbas (человеческий труд), arganistasai (органист) и т. п.; встречаются двойственные формы творительного падежа единственного числа личных и возвратных местоимений maimĩ и maimĩm (мною), taimi и taimĩ (тобою), saimi и saimĩm (собою); отмечено употребление старых послеложных местных падежей и разнообразие их форм: kláusk tãmp kitàmp žmogėp (спроси у того другого человека), tibp (у тебя), vaikėp (у ребенка, ребенка), peliūmp (у мышей), durump (у дверей), manĩp (у меня); vartuosai (в воротах), apivaraitešbi (с напульсниками, с веревочками), jājūosbi (в гумне), dviðjocbi momosbi (двух матерей, у двух матерей) и т. п.; употребление формы рода на -ло вместо литературной формы на -во: būlo, ėnas ateima manāp momāp (бывало, он приходит к моей маме); наличие в глаголах следов древнего конечного ударения: stos (будет, появится), stojós (стал), stojomės (мы встали), vijós (гнался), radós (появился). В Лазунай, а также в некоторых других исследованных пунктах (Каргаудай, Пелеса) употребляется неизменяемая, застывшая форма причастия действительного залога прошедшего однократного времени, например: berniūkas susnebivę (юноша устал), mergutaitė ažmigį (девочка уснула), anà numirį (она умерла), vaikas apsisžūcinį (ребенок ошпарился), šuvà predį (собака подошла), aš atėj (я пришел), brigadierius apsįrdį (бригадир рассердился) и т. п. Не является ли эта форма, которая на первый взгляд кажется формой именительного падежа множественного числа, на самом деле старой формой среднего рода, обобщенной для обоих родов и обоих чисел и уже не встречающейся в других литовских говорах? Для выражения творительного падежа множественного числа в этих говорах, вероятно, употребляется старая форма двойственного числа, например: в Лазунай, Каргаудай и Пелесе с окончанием -mi: akìmi (глазами), durìmi (дверями), nósimi (носами, ноздрями), lápėmi (лисами), rankòmi (руками); в Бялюнай (около Ночи, Радунонский район, исследовала A. Jonaitytė) — с окончанием -ma: žmonìma (людьми), šunìma (собаками), rankòma (руками); в Рамашконис — с окончанием -mu: avimù (овцами), piemenimù (пастухами), šunimù (собаками). Причастия действительного залога настоящего времени здесь встречаются редко. Иногда (пункт Лазунай) их функции выполняет полупричастие, например: pamàtė žmogų sėdėdamų (увидел сидящего человека), daũg eidamų žmonių (много идущих людей), rado arklį ėsdamų (нашел лошадь, которая ела), pamėčiau valgydamų (оставил едящего), regėjau anų sėdamų (видел, как он сеял) и т. п. В этих говорах встречается и много наречий, отличающихся от литературного языка- 13. Kalbotyros klausimai, III 193 я, например: tadùkai (тогда), šėjaũkai (здесь), tėjaũkai (там), dabàrkai (сейчас), dàrkai (сейчас), ingi kẽtverelìa (на четыре части) и др. Большинство глаголов с суффиксом -(d)inėti в этих говорах, в отличие от литературного языка, обычно не имеют значения повторности действия, например: (Лазунай) išėidzinėja senas žilas dziedas (выходит старый седой старик), ãnas jau davydzinėja manę (он уже догоняет меня), atnešùžinèk dàrkai savus grašùs (принеси теперь свои деньги); (Пелеса) išdarindzinėja ravèlį dėl sàmąnų (делает канавку для мха); (Рамашконис) jau pritemdzinėja (уже смеркается) и др. В окрестностях Лазунай встречается старый предлог pie. Здесь он употребляется с винительным падежом вместо предлога литературного языка prie с родительным падежом, например: anà stõu pie kraštų (она стоит у края), mēs gyvenam pie medžių (мы живем у леса). Предлог pie здесь также употребляется в значении «о», например: pie maną nepamirš (не забудь обо мне), ką sakė pie obelas (что говорили о яблонях). Для обозначения направления после глаголов движения (eiti, grįžti, siųsti…), в отличие от литературного языка, здесь всегда употребляется старый родительный падеж без предлога, например: eik manęs (иди ко мне), ãnas negrįžo jòs (он не вернулся к ней), nuvėj bernùkas dẽdės (мальчик пошел к дяде), àciuntė jaunikį dukterìes (прислала жениха к дочери) и т. п. В исследованных говорах также много лексических отличий от литературного языка, множество старых литовских слов и красивых фразеологических оборотов, обычно не встречающихся в других литовских говорах, например: (Лазунай) mèdžas (лес), mèdžiaga (дерево), lãpė, laputáitė (лисичка), sprùndagalvis, stumbagalvis (подкаменщик), làkštas (лист дерева), plùksna (перо лука), grùšcis (картофельное пюре), kùsnis (крошечка), krìmisc (грызть), nuplùk (уплыть), vienàra (все равно), sekmė (сказка), priimtùvės (подарки), nusmainyce (обменяться), apsikėpce (облететь), degùs, deguncì (горячий, -ая), insivìlgynce (промокнуть), skraidýce (бегать), rìžke (брать, вести), kienas darbas (чья работа), vienas vienõp neùturbja (один с другим не разговаривают), ant pirmojo slbnìksčio pasakiau (прежде всего сказал) и др.; (Каргаудай) sekėc (мочь: jùms dár sekėjo pamiegoc), pìktauc (сердиться: piktauja vaikas, kàd žindos nieko nèra), rėkia, kaip inskeltas (кричит, как оглашенный, громко), pjovacis (резь, колющая боль), apsegtùvas (одежда), plõnas, kàp mušõžamis; (Рамашконис) dudėnt (говорить), tarpùpėdžis (боковой отсек гумна), draugė (семья), pàisy (смотреть: pàisau per lãngų), raudõns (красноголовик), grýnas (голый), kràmtyt (щипать: dilgynė kràmtos); (Пелеса) žmogùs (мужчина: anyta žmogaus mokrà), kodė (кадка), kėltuva (рогатый скот, корова), dievàitis (месяц и луна: kiek aždarbujì ant dievaičio; ažu dievaičio mire), nastràž (пчелиный улей, рот: nastrai mažì, šaukštas didzidžìlis), žingelis (ремешок цепа), žolynas (цветок), stacinys (копна, скирда), straublỹs (радуга), pliuskúoja, kaip botàgas per vàndeni (несет вздор), neva-rýta nuvėj, neaprašyta testa parein, sùkti nosį (сердиться) и др. Диалектный материал, собранный первой диалектологической экспедицией, научно обобщен, и несколько подготовленных на его основе работ готовы к печати. Вторая диалектологическая экспедиция проходила в районах юго-западных жемайтских говоров — Прекуле, Шилуте, Пагегяе и Клайпеде. Здесь исследован говор 9 населенных пунктов. В ходе исследования собрано немало, можно сказать, нового ценного диалектного материала. Так, например, в Клайпедском районе, около Плики (исследовала D. Gargasaite), обнаружено интересное явление вокализма — переход дифтонга ai в конце слова во всех случаях в дифтонг uo (см. в этом издании статью D. Gargasaïtės «Слово на конце говора Плики» 194 дифтонг -ai»). Во время экспедиции этим явлением заинтересовались также более подробно. Предпринята попытка дополнительно установить границы его распространения. По предварительным данным, треугольник распространения этого явления имеет следующие границы: Плики — Калоте — Довилай. В. Фенцлау, изучавший топонимы этого края и пытавшийся дать наиболее общие характеристики его говоров, установил также границы распространения отдельных особенностей, которые во многих случаях не подтвердились современными диалектными данными⁴. Таким образом, в ходе этой экспедиции была уточнена и установленная В. Фенцлау граница между жемайтскими прибрежными говорами, с одной стороны, и клайпедишскими и шилутишскими — с другой. К говору Приекуле относится также часть диалектной территории, отнесённой В. Фенцлау к шилутишским и клайпедишским говорам. Уточнены также ударение и написание топонимов. Например, в топонимах окрестностей Приекуле Grūmbliai, Kānwonai, Derėkliai, Drēverna, Prōtnēšai, Kūkorai В. Фенцлау ставит ударение на окончании и считает их словами с конечным ударением, тогда как у нас они зафиксированы с ударением на корне и сегодня произносятся так: Grūmblē, Kānwōna, Dērėklē ar Dēcklē, Drēverna, Prōtnēšē, Kūkorā и т. п. Топоним Drežiai у нас зафиксирован как относящийся к четвёртому типу ударения (в дательном и винительном падежах ударение падает на конец слова): Drežē, Drežiams, Drežius, тогда как В. Фенцлау, по нашему мнению, ошибочно относит его ко второму типу ударения (в дательном падеже ударение падает на корень, в винительном — на окончание) и т. п. Во время экспедиции впервые было установлено, что гласный e — как отдельно, так и в сочетании с l, m, n, r, находясь перед мягким согласным, в говоре Приекуле (исследование проводила Э. Grinaveckienė) сужается и произносится примерно как ė в литературном языке, например: kēršys (keršys), pēmpe (pempe), gērž (geri), dēve (davė), nēšt (nešti), žērpē (verpti), но: kēršts (kerštas), pēnkts (penktas), gērs (geras), dēvus (davusi), nēs, vērpām (verpiame) и т. д. Сужение или расширение гласного e в зависимости от следующего за ним согласного характерно для многих говоров литовского языка, а также для латышского языка наших северных соседей. Зафиксированный в говоре Приекуле факт в значительной мере дополняет представление об ареале этого интересного явления. Наряду с этим на всей исследованной территории зафиксировано живое и широко распространённое двойственное число имён, местоимений и глаголов, например: anodō pačiūdō tur išimaitį (anie abu patys turi išsimaitinti), abōdo lȳgu bōva (abu lygūs buvo), dvi danti nū dākta išmušē (du dantis šalia vienas kito išsimušė), dvi mergiki abidi venōki (dvi mergaitės, abi vienokios), du sūnu žōvorusu (du žuvę sūnūs), mōdo pačiūdo nabōvova susiōščiusiu (mudu patys nebuvome pažįstami, susipažinę), ar nesusipȳksetau jōdo (ar judu nesusipyksite), su dōm vežēmom (su dviem vežimais) и т. п. Двойственное число, как известно, не свойственно другим говорам литовского языка и самому литературному языку; оно исчезает или уже полностью исчезло. Здесь также зафиксировано наличие двух возвратных частиц в формах глаголов с приставками, например: rēk nūsilēstis (reikia nusileisti), nenusitēpkis (не пачкайся), isilāptis (įsilipti), izilākos (išsilaiko), izisūkos (išsisuko) и т. п. По имеющимся сейчас данным, за исключением жемайтских говоров, глаголы с двумя возвратными частицами почти нигде более широко не встречаются. В Шилутском районе, в окрестностях Русне и Шишранте (исследование проводила Л. Surgailaitė), впервые зафиксировано превращение конечного старого дифтонга en (который в современном литературном языке перешёл в e) в причастиях в дифтонг ei, например: būvēi (buvę), pardāvēi (pardavę), priējēi (priėję), 4 См. W. Fenzlau, Die deutschen Formen der Litauischen Orts- und Personennamen des Memelgebiets“, 12, Halle, 1936. 195 šókėi (šokę) и др. Этот новый языковой факт интересен тем, что до сих пор в говорах было известно лишь превращение старых an, en (лит. яз. ą, ę) в ai, ei, когда они находятся под ударением и имеют акутовую интонацию, например spręsti (решить), kąsnis (кусок), однако данные нынешних исследований ясно показывают, что и старый безударный en в конце слова (подчёркнуто мной — E.G.) может превратиться в дифтонг ei. Интересно также, что в собранном в этом крае материале записаны примеры, в которых в ei перешёл и старый циркумфлексный en (лит. яз. ẽ). Например, в окрестностях Приекуле говорят lėšas (чечевица, такой горох: dãuk lėšu bõva į rūgiùs), skėišė (потонуть) и др. Этот факт поможет выяснить происхождение некоторых слов и их форм в нашем языке. В отличие от некоторых других говоров литовского языка и литературного языка, в этих говорах прилагательные с артиклем образуются двумя способами, например: lėsąsis⁵ и lėsąis (худой), jāunāsis и jāunāis (молодой), mažāsis и mažāis (маленький), gērāsis и gērāis (хороший). Возможно, первые формы (gērāsis...) образованы по образцу литературного языка, а вторые (gērāis..., в говоре они встречаются реже) — по образцу латышского языка. Однако, как мне кажется, этому предположению противоречит образование форм gerāsis... по образцу литературного языка, поскольку суффиксальное a в этих говорах, даже не находясь под главным ударением, произносится долго (будучи долгим, оно получает побочное, оттяжное ударение), тогда как в литературном языке оно находится под ударением и произносится кратко. Гласный a в этой форме долго произносится и во всех других жемайтских говорах, а происхождение его долготы до сих пор неясно и не выяснено. Возможно, что употребление двух типов артиклевых форм на исследованной нами территории даст больше материала и поможет лучше и точнее объяснить вариативность образования артиклевых форм во всех жемайтских говорах. В окрестностях Приекуле удалось записать и несколько других прилагательных с интересным словообразованием, например: apatējis — apatējis krāštš yr nūbrikis (полинял), rēk nūdāžīt; kraštējis — kraštējē kõrē pilni mēdāus yr; pačiūjis — nū pačiūju išgerdau pėta žōdį; vidurējis — vidurējis rēms yr išvīrtis; viršutējis — viršutējē lentīna; viršūjysis — viršūjosios dānės iškrēta (верхние зубы выпали) и др. Как видно из примеров, эти прилагательные обозначают отличительный признак предмета. Следовательно, по своему значению они приблизились к артиклевым прилагательным⁶ или прилагательным с суффиксом -inis⁷. Существует мнение, что такие прилагательные могли возникнуть из падежных форм существительного и местоимения jis, ji⁸. На исследованной территории зафиксирован также полный переход глаголов основ ia- и i- в основу a-, например: audām (ткём), kenčiu (терплю), mylām (любим), pēṛ (прядёт), šērat (кормите), gēram (пьём) и т. п. Среди наиболее интересных случаев словообразования следует отметить суффикс -ininkas, очень часто встречающийся в этих говорах. Он обозначает лиц, имеющих постоянное занятие, характеризует деятелей по их происхождению и месту жительства, а также по роду занятий, например: lāukinīaks (крестьянин, колхозник), kōpinīaks (рыбак, житель дюн), žvējininīks (рыбак), žēminīaks (крестьянин), kūrminīaks (тот, кто ловил кротов), lētūvinīaks (житель Клайпеды), vēntinīaks (житель Венте), kēmīninīks (житель деревни- 5 Суффиксальное a имеет побочное оттяжное ударение, так как здесь оно произносится долго. 6 Ср. A. Valeckienė, Dabartinės lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių vartojimas, см. Literatūra ir kalba, 2, 175, Vilnius, 1957. 7 Ср. Там же, 260. 8 См. Z. Zinkevičius, Lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių istorijos bruožai, 11–12, Vilnius, 1957. 196 житель), butėlininks (имеющий маленький домик), susirinkimininks (лицо, исполняющее обязанности священника), išimtinininks (дед, живший на подаяние) и т. п. Интересно упомянуть также, что в окрестностях Прекуле и Гробштаса для обозначения жён по именам мужей употребляется образованная от имени мужа форма существительного женского рода с определённым окончанием, например: Kristupoji (жена Криступаса), Anskioji (жена Анскиса), Martynoji (жена Мартинаса), Mikioji (жена Микиса), Jūrioji (жена Юргиса), Endrikioji (жена Андреюса), Krizioji (жена Криза) и др. Из синтаксических особенностей следует отметить употребление винительного падежа при отрицании, например: nebeat rāda tän väika (не нашёл того ребёнка), žiaurōma nerōdžiau kareivis būdāms (жестокости я не проявлял, будучи солдатом), šoferi dā nemačiau (шофёра ещё не видел), juk mes arklēna nevalgōm (ведь мы конину не едим), aš nenorėjau tēvi trukdyti (я не хотел тебя беспокоить) и т. п.; употребление предлога и приставки py вместо литературного литовского prie, например: py tvōrōs (у забора), py väika (у ребёнка), py manęs (у меня), pygalvėlis (подушечка), pýgals (ночлег), pýbutis (пребывание. Во время этой экспедиции было собрано более 200 топонимов. Это очень важно, если учесть тот факт, что названия местностей этого края до сих пор вообще не собирались систематически. Удалось также записать около 20 старинных народных песен с мелодиями. (Мелодии записал сотрудник Дома культуры Прекуле A. Jovaiša.) Третья диалектологическая экспедиция Института литовского языка и литературы была главным образом сосредоточена на диалектах северной и центральной частей Литовской ССР — в районах Паневежиса, Пакруоиса, Шедувы, Рамигалы и Кедайняя. Кроме того, изучались родные или близкие к ним диалекты отдельных участников экспедиции. Во время экспедиции были исследованы диалекты 24 населённых пунктов, в том числе 16 родных диалектов. Следует отметить, что в этой экспедиции, помимо диалектологов Института литовского языка и литературы, участвовали два преподавателя республиканских вузов и пять учителей республики. Во время экспедиции был собран обширный материал, уточняющий ареал диалектов пантининков и понтининков. Собранный в этом крае диалектный материал показывает, что в настоящее время к пантининкам относятся также Смилгяй и окрестности Кловайняя. Кроме того, на основании различий в произношении литературных восходяще-острых дифтонгов am, an (в одних местах они переходят в om, on: pakrōmtė (пожевал), kõmps (угол), в других — в um, un: ruṅk(a) (рука), kūmps (угол)), сама подгруппа пантининков была заново разделена на два говора. В подгруппе пантининков в окрестностях Сурвилишкиса, Трускавы, Рамигалы и Эришкес также установлено, что не подвергшиеся акцентному сдвигу восходяще-острые дифтонги am, an сохраняются без изменений: brangùmas, pūsamėžis, тогда как нисходяще-острые переходят в um, un: unksĭvas (ранний), atkumpĭs (угол, закоулок) и т. п. Во время экспедиции было собрано много новых материалов о переносе ударения, сокращении окончаний, различных колебаниях вокализма исследуемых диалектов и т. п.; собрано более 600 топонимов, значительное количество слов для словаря и фольклорных материалов. В описаниях родных диалектов, находящихся за пределами исследуемого ареала, во время экспедиции было собрано много ценного, важного для картографирования и нового диалектного материала. Например, в описании калнальского диалекта (Салантский район; исследователь — учитель P. Kniūkšta) не только выделены характерные для этого края языковые особенности, но и предприняты попытки 197 определены границы распространения некоторых особенностей, характерных только для этого говора; собрано более 300 названий мест; впервые отмечено, что в безударном окончании действительных причастий настоящего времени гласному a литературного языка соответствует диалектный ą, например: rašos (rašas), žėnos (žinas), а в ударном — дифтонг ou, например: kėrtous (kertas), bėgous (bėgas); в разделе синтаксиса отмечено интересное и необычное явление — употребление предлогов ant, iš, lig, be, nuo, prie, po, už, dėl šalia с дательным падежом вместо родительного, например: ba kūosė (be košės), es rūoba (iš trobos) и т. д. Такое же явление зафиксировано и в ареале жемайтских доннинков между Гробштами, Довилами и Калоте. Много нового и ценного диалектного материала собрали также высшие учебные заведения республики. Диалектологи Вильнюсского государственного университета имени В. Капсука исследовали западноаукштайтские и среднеаукштайтские периферийные говоры (районы Ариогалы, Кедайняй и Шедувы). В экспедиции участвовали 18 студентов и руководитель (преподаватель J. Kardelytė). Исследованы говоры 8 населённых пунктов. Материалы по исследованным пунктам уточняют границу западноаукштайтских и среднеаукштайтских говоров, изоглоссу отвердения согласного l, выявляют случаи сокращения безударных долгих гласных и удлинения ударных кратких, варианты произношения дифтонгов ie, uo, расширение гласных i, u, e в зависимости от их позиции в слове; делается попытка установить закономерности сокращения окончаний; приводится немало материала об оттягивании ударения; уточняется ареал распространения изоглоссы окончания дательного падежа единственного числа существительных первого склонения u: vaikū (vaikui), ārkliu (arkliui) и т. п. Диалектологи Вильнюсского государственного педагогического института в 1959 году исследовали говоры Кельмеского района. Всего в экспедиции участвовали 27 студентов и два руководителя (старшие преподаватели J. Aleksandravičius ir V. Grinaveckis). Исследованы говоры 11 населённых пунктов. В собранном материале много важных и ценных для атласа литовского языка языковых фактов. Материалы по пунктам Адомайчяй (исследовали B.Rokaitė, A.Iksalaitė ir A. Stunžėnaitė), Кубиляй (исследовали R. Baltrušaitytė ir Z. Dzemionaitė), Кражяй (исследовали G. Narauskaitė, D. Jonikaitė ir G. Čičelytė), Кушлейкяй (исследовали Ž. Urbonavičiūtė, E. Tamošaitytė ir J. Kelioytė), Титувенеляй (исследовали A. Žigytė, S. Kurmanskis, G. Stielėnytė) и Салопелкяй (исследовали H. Blažytė ir Z. Kantminaitė) дают много нового материала об оттягивании ударения во всех случаях с краткого окончания на каждый предшествующий слог (долгий и краткий). Это языковое явление, свидетельствующее о том, что в говорах литовского языка помимо повсеместного оттягивания ударения (когда ударение во всех случаях переносится с циркумфлексного или краткого конца слова на начальные слоги) и условного оттягивания ударения (когда ударение переносится с краткого окончания только на предшествующий долгий слог) существует и третий тип оттягивания ударения, было зафиксировано также в ходе предыдущих исследований⁹, однако более точные границы его распространения не были установлены. Диалектный материал пунктов Кушлейкяй, Титувенеляй и Кубиляй расширяет ареал употребления окончания -ai у глаголов настоящего времени III лица a-спряжения (jis ėina, gaũna, nėša ~ jis eina, gauna, neša и т. п.), а также ареал окончания творительного падежа множественного числа женских имён и местоимений -iums: lāpiums (lapėms), vargšūms (vargšėmis), kačiūms (katėmis). Кроме того, в этой экспедиции впервые установлено, что в винительном падеже единственного числа односложных слов… 9 Ср. V. Grinaveckis. Сокращение окончаний в говорах литовского языка. См. Труды ВВПИ, «Литовский язык и литература», 8, 103—104, Вильнюсский государственный педагогический институт, Вильнюс, 1959. 198 в окончании вместо гласного ą литературного языка здесь произносится дифтонг au (его первый компонент имеет лёгкий оттенок гласного o), например: kàu (ką), tàu (tą), jàu (ja) и др. Шяуляйский педагогический институт в 1959 г. исследовал говоры 21 населённого пункта. Работами руководила старший преподаватель M. Kuosienė. Материалы по исследованным пунктам представляют собой исключительно описания родных говоров. Это особенно повышает ценность собранного материала, поскольку родной говор, с которым человек связан с самого детства, можно описать наиболее точно. В качестве положительной стороны работы следует отметить и то, что значительная часть этих описаний относится к жемайтским говорам и к той части Литовской ССР, которая входит в зону повсеместного оттягивания ударения. Система этих говоров сложна, поэтому собиратели сталкивались со значительными трудностями, особенно при обозначении ударения и интонаций. Так, описания говоров Гедканчяй (Кельмеский район, исследовала N. Ribinskytė) и Швекшны (Шилутский район, исследовала A. Raukytė) содержат немало конкретного и надёжного материала об оттягивании ударения с краткого окончания на каждый предшествующий слог, тогда как описания говоров Пришманчяй (исследовал J. Lukauskas), Ужвентиса (исследовала M. Sabutytė), Шаукотаса (исследовала I. Pranevičiūtė), Гимбогалы (исследовала M. Švėgždaitė), Гильвичяй (исследовала D. Šidlauskaitė), Грузджяй (исследовали Z. Ruškytė ir R. Andrijaitytė) освещают закономерности и колебания повсеместного оттягивания ударения в этих говорах. Во многих исследованных пунктах, помимо надлежащего представления системы говора, выявлен также новый диалектный материал, позволяющий расширить ареал распространения отдельных диалектных особенностей, уточнить интенсивность их распространения и т. п. Например, описание говора Швекшны многочисленными примерами подтверждает ранее отмеченное и описанное в лингвистической литературе10 интересное фонетическое явление — переход диалектного гласного e (которому в литературном языке соответствуют e и ė) в a, если он стоит перед твёрдым согласным: màtà (metai), pamalàti (pameluoti), ràtà (reta), sáns (senas), svàkàtą (sveikata), šìmat (šimet), ràk (reikia). Диалектный материал Аукшташляйно (исследовала S. Dobilait y tė) и Лаужай (исследовала I. Paulauskaitė; оба пункта находятся в Расейняйском районе) показывает, что в этих окрестностях женские имена и местоимения в местном падеже множественного числа имеют окончания мужского рода, например: dilgėliuose (dilgėlėse), akiuose (akyse), gėlduose (geldose), širdžiuose (širdyse), marčiuose (marčiose). Много ценных диалектных особенностей выявлено и в других описаниях говоров. В настоящее время исследованный ареал говоров Южной Литвы начинают картографировать: отдельные диалектные особенности наносят на карту, указывают область и границы их распространения. На отдельных картах будут видны узлы пересечения и смешения диалектных особенностей, их вариативность, центры их возникновения и т. д. Диалектные особенности, представленные на картах, дадут ясное представление о формировании и развитии литовского языка, осветят исторические взаимоотношения литовского языка и говоров, внесут значительный вклад в объяснение связей литовского языка с родственными языками и т. п. ТЕКСТЫ О церкви Однажды мать отправила сына в церковь. Говорит: иди в церковь, и он пошёл. Он не пошёл в церковь, а в мельницу, там погулял, посмотрел в мельнице, как мелют, и пришёл домой. Мать спрашивает его: говорит, ну что ты там видел в церкви? Тогда он говорит: 10 См. Vl. Grinaveckis, Šiaurės vakarų dunininkų tarmių fonetinės ypatybės ir jų raida, filologijos mokslų kandidato laipsnio disertacijos autoreferatas, 8, Vilnius, 1956. 199 Я видел господина Иисуса и святых господ, а святая госпожа сидит и всё говорит: «Итлиум питлиум, итлиум питлиум». Тогда мать говорит: ну ты и дурак, где же ты был, неужели ты не ходил в церковь, а в мельницу? Рассказала Plakina Juzefa, 52 лет, из д. Бебренай, Лазунская волость. О яичнице Испекла одна баба яичницу в воскресенье и пошла в церковь, не поев; яичницу же оставила дома на обед, и в церкви никак не может забыть про яичницу — что без неё никто ничего не съест, сколько бы она ни была в церкви. И она читает молитвы, перекрестившись, а в голове у неё всё крутится: всё равно кто-то говорит, что твою яичницу уже берут (едят). Вот так, если человек думает о чём-то плохом, говорят, что черти тебе нашёптывают, тогда нужно показать фигу, и черти отстанут. Так она и показала в церкви фигу через плечо, а чертей там нет — где же в церкви чертям быть? Баба-то стояла на коленях за печью. Она смотрит и сама думает: наверное, та баба спятила: в церкви фигу показывает. А тут как раз и дело было в яичнице: маленькие дети собрались играть, пока мать была в церкви, и играли вот так: были жених и невеста, мальчик нарядился женихом, девочка — невестой. Ну, молодых надо угощать. Тогда этот мальчик из той избы, где была яичница, поставил яичницу и съел. Пришла мать из церкви и увидела — яичница съедена. И мать побила своего мальчика. Рассказала Plakina Juzefa из д. Бебренай, Лазунская волость. Детская сказка Шёл я по дороге через деревья (лес), вижу — волк испугался, лежит, мухи набились, пасть полна. Я подумал: он испугался. Говорю: надо посмотреть, не надуло ли другой бок. Я выпустил когти (ногти) и стал переворачивать его на другой бок. Как поднялся он, как прыгнул, как бросил меня к пням, так сильно меня напугал и сам испугался, перепрыгнул через речушку и убежал, а у меня две недели бок болел. Рассказал Авижичюс Юозас, 49 лет, из д. Пасали, Даунорская волость. Сказка о приключениях Услышал я, что в небе, думаю, комар (овода) в телеге, а за мухами — коровы. Поймал я комара и мух, понёс на небо обменять. Пришёл я к дубу, забрался на этот дуб, не могу слезть с неба с трёх метров. Что мне делать? Взял я обломок палки, поддел и выбрался. Дали мне там ещё телят, отсыпали мне коров, приехал я к тому дубу — верхушка обвалилась. Что мне делать, никак на землю не спуститься. Зарезал я тех коров, зарезал телят, из шкур вырезал ремни, сшил их и по этим ремням спустился на землю. Земля не позволяла мне спуститься с высоты пятидесяти метров. Поднялся вихрь (буря), как понесло меня: то в Москву меня везут ветры, то в Петербург, я на ремне болтаюсь. 200 Носило меня, носило, пока я не оборвался. Как оборвался, так в такую лужу (болото) по горло провалился и сижу в болоте — некому вытащить. Прилетел гусь, свил на голове гнездо, положил яйца, а я сижу в болоте. Пришли собаки, стали грызть эти яйца, а я как ухватился за хвост и вытащил меня, вот так я из Вильнюса и приехал. Рассказал Авижичюс Юозас Сказка Жил бедный человек, бедно жил. Вышел на дорогу и идёт. Встретил старика, старого-престарого. Куда идёшь? — спрашивает. Иду, дедушка, искать, кто бы людям лечение найти помог. А где найдёшь, иди за мной, будем вдвоём людей лечить. Вот и отправились они вдвоём туда, где человека от лихорадки лечили, вылечили, и так они всё время ходили. Уже сгустились сумерки, уложили они целый узелок. Пришёл этот старик и говорит: «Ну, отдохнём здесь, иди, поймай барашка, зарежем, на огне испечём и поедим». Старик лёг спать, а тот зарезал барашка, вынул почки, кожу испёк на огне и съел. Старик проснулся: «Вот, говорит, оставь мне почки, я их испеку и съем». «Дедушка, у чёрного барашка почек нет». «Как это нет, у каждого барашка они есть». Он не признался, что съел, солгал старику. Тот съел барашка, а старик оставил этого человека здесь и говорит: «Я пойду домой, пока ты без меня никого не лечи». Он и оставил его. Где он был, заболела дочь пана. Пришёл он в тот бедный дом лечить человека. «Я вылечу», — говорит. Он посмотрел, как старик лечил, и сам вылечил. А старик не лечил — Бог даровал ему лечебное искусство. Он пошёл лечить, взял нож, стал резать девушку, режет — не собирается, руки кровью залил и сам весь в крови, а ничего не сделал — не вылечил. Уже взяли пана на гулянье, уже его повесили, уже стали вешать; где он был, пришёл старик. «Вот негодяй, что ты наделал! Я велел тебе не лечить, а ты без меня пошёл лечить, вот тебя и вешают. Ну, у чёрного барашка были почки?» «Дедушка, нет». «Ну, раз тебя вешают, значит, смерть твоя, и почек-то нет». «Ну, такое горе, раз их нет — ничего не поделаешь». И старик пошёл в дом пана лечить ту девушку, которую он зарезал. Старик сшил девушку, сложил куски, которые тот разрезал, зашил одно ухо, зашил другое ухо — девушка ожила, встала здоровая. Ну вот, пошёл он к пану, рассказал о происшествии: «Ничего, я её вылечил». Пан его отпустил. Старик говорит ему: «Ну, детки, не ходи лечить без меня, а то тебя повесят, и висеть тебе до самой смерти». Старик пошёл собирать. Складывает одну кучку, складывает другую кучку, складывает третью кучку. «Дедушка, что ты делаешь? Три кучки собираешь, а нас было двое, третьего у нас не было». «Вот, дитя, эта кучка — твоя, эта кучка — моя, а третья — того, кто съел почки барашка». Он засмеялся: «Дедушка, так это я съел». «Где же ты, — говорит, — съел? Тебе смерть уже грозила, ты не признался, а когда увидел верёвку — признался, что съел почки. Иди, иди, не бойся». «Дедушка, честное слово, я съел». «Вот негодяй, тогда тебе угрожала смерть, ты не признался, а когда увидел верёвку — признался: верёвка дороже жизни». Старик все кучки сгреб в узелок и отдал ему. «Ну, живи и больше не ходи лечить без спросу. Дети-боги не ходят — только невежды ходят». Рассказал Авижичюс Юозас 201 О пчёлах Было так: однажды бог обменялся с чёртом (обманул его). Чёрт разводил пчёл, а у бога были эти черви, которые точат коров и лошадей. Бог знал, что пчёлы приносят мёд, и захотел мёда, тогда начал договариваться с чёртом: давай поменяемся, ты мне дашь пчёл, а я тебе червей. Чёрт начал сомневаться: а вдруг ты меня обманешь, вдруг они окажутся негодными, когда станем меняться. Бог согласился, и нужно было уже сказать, когда поменяться, чтобы чертовы черви не оказались плохими: они ведь не знают, вдруг эти черви окажутся лучше, чем пчёлы. Тогда бог сказал: поменяемся, когда опадут все листья с деревьев. Чёрт-то знал, что осенью листья опадут, а бог тогда придумал сосну и ель, у которых листья никогда не опадают. Тогда чёрт приходит осенью к богу, когда листья уже опали. Тогда бог говорит чёрту: ты, видно, слепой, оглянись, опали ли. Чёрт оглянулся, что там есть, и пчёлы остались у бога. И бог дал людям и сказал: где пчёлы, туда гром никогда не ударит. Рассказал Spiečys, 58 лет, из деревни Дервагяй, Даунорская волость. Причитание по умершей матери О моя мамочка, зачем ты меня оставила, а я осталась сироткой; у людей дети есть, у них есть мамы; а мне некому косы расчесать, косы заплести, рубашечку постирать, работу поделать, да меня никто не покличет: рано не разбудит, спать не уложит. О моя мамочка, тебе приготовили кроватку; она тёмная, ни света в ней. О мои деды, какую кроватку вы поставили, какая она невесёлая. О моя мамочка, ты лежишь тихонько, нас не слышишь, нам не отвечаешь, за ручки не подёргаешь, разбудить не можешь. О моя мамочка, приди пораньше, разбуди меня ласково, подойди к окошку, позови своих деток, чтоб они не проспали, чтоб встали работу делать, потому что они могут заснуть, потому что они не умеют без своей мамочки, без своей родной. Мачехи — не мамы, они не пожалеют, как же это тяжело, как плохо, некому нас позвать, некому нас разбудить, некому еду приготовить и нас накормить, без своей мамочки, без своей родной. Напиши карточку (письмецо), дай птичке, чтоб она принесла её, чтоб она позвала, чтоб я могла поговорить, чтоб я узнала слова своей мамы. О ты моя мамочка, я туда больше не посмотрю, я туда не взгляну (не увижу), о моя мамочка, когда же ты меня возьмёшь к себе. Причитала Audzevičiūtė Vikčia, 72 года, из деревни Уосиагиры, Даунорская волость. Причитание по умершей дочери О моя доченька, моя милая, моя ягодка, моя птичка, я тебя больше не увижу, не будет твоих следочков, не будет твоих словечек, некому будет меня заменить, не будет твоих работ. Зачем ты так молодой умерла, зачем так рано улетела, как травушка осенью, как цветочек в саду? Зачем ты меня оставила, зачем меня старую оставила, ты молодой ушла в землю, за что ты рассердилась, может, на меня, старую, или тебе было так тяжело жить? Кто о моей старости позаботится (посмотри… 202 (…) кто меня похоронит? Я думала, что ты, моя доченька, еще будешь смотреть на мои могилки, а мне пришлось хоронить тебя, молоденькую, класть в землю. Будет твоя избушка без окошек, темная да печальная: ни словечка не услышу, не увижу твоих следочков — ни услышать, ни посмотреть, ты мне ни разу письма не пошлешь, не прочту твоих письмец, ко мне не придешь, ничего не скажешь, какова твоя жизнь под той землей, моя доченька. Оплакала Avižičienė Paulina, 48 лет, из дер. Дерваги, Даунорская волость. Плач по умершему мужу Еще мой муженек, мой самый красивый, мой милый, зачем ты умер, зачем меня оставил? Люди будут пахать сохой, а мне некому будет пахать, моя нивка останется невспаханной. Хозяин-отец, сынок маленький, некому его учить, наставлять; своего дедушку он не вспомнит, не узнает деда. Дети пойдут с отцами косить сено, а он будет стоять, как пенек; дети станут его обижать, и некому будет сказать им слова. Мне тяжело одной остаться, что я теперь буду делать, куда мне податься, куда мне идти? Зачем ты оставил меня одну, почему не взял с собой? Ты обо мне не заботишься, возьми меня с собой, чтобы я, бедняжка, не мучилась! Другие невестки пойдут со своими мужьями, а мне придется идти одной. Еще ты мой муженек, зеленая травка вырастет на твоей могилке, придет лето, кукушка будет куковать, птички запоют, муравьишки, жучки все оживут, а ты один будешь лежать в земле. Пусть Бог даст тебе небо, чтобы тебе там было лучше. Оплакала Spiecienė Ona, 60 лет, из дер. Дерваги, Даунорская волость. Колыбельная Спи, спи, котик черненький, не буди моего ребеночка! Я сниму с себя шкурки, своему ребеночку сошью шубку. Спи, спи, котик пестренький, не буди моего ребеночка! Я сниму с себя шкурки, ребенку сошью шубку. Спи, спи, котик беленький, не буди моего ребеночка! Я сниму с себя шкурки, ребенку сошью рубашечку. Спела Audzevičiūtė Vikcia, 72 года, из дер. Уосиагири, Даунорская волость. Колыбельная Баю-баю, я тебя, моя доченька-красавица, моя доченька-милая, я тебя качаю, я тебя убаюкиваю, я тебе песенку пою, чтобы ты уснула. Спела Audzevičiūtė Vikcia 203 Пастушеская песня Не дождись, не дождись, дождичек, твоих деток заморозит, заморозит: под кустами сидя, хлеба горбушку имея, под коркой отламывая, по кусочку деля. Спели: Kavalčiuk Paulina, 49 лет, Tulko Juzefa, 60 лет, Stankevič Vladislava, 45 лет, Žaldak Olesia, 56 лет, Tulko Ana, 53 года, Žaldak Olimpija, 48 лет, и Plakina Juzefa, 52 года. Все из д. Бебренай, Лазунской волости. Молитва луне 1) Молодой месяц, король небесный, будь здоров, а нам будь здоровыми. Записано в д. Шешку, Даунорская волость, у Шкарбелёлой Викции, около 65 лет. 2) Молодой месяц, король небесный, пусть тебе будет корона, а нам — здоровье и долгая жизнь. Записано у Audzevičiūtės Vikčios Песня Заяц плясал по улицам, а девушки — по светлицам (горницам): хотел заяц посмотреть, что делают девушки. А девушки прядут кудель, прядут кудель, везут на рынок, а парни подталкивают, а парни подталкивают. Спела Аудзевичюте Викча Загадки 1) Ходит по стене с красным капюшоном (пруссаки). 2) Живут мама с пятью сыновьями, и имя у всех одно (руки). 3) Полный хлев овечек, а там один барон блеет (церковь и священник). 4) Бочка без дна и без обручей (ободьев), и без чего-либо, а полная вина (яйцо — куриное яйцо). 5) Без рук и без топора, а построена изба (птичье гнездо). 6) Из головы хвост, и из хвоста хвост (лошадь). 7) Зёрнышко мака пробивает подушку (блоха кусает человека). 8) Всё дерево ровное, одна ветка длинная (доильное ведро). 9) На дереве что-то дымится (яблоко). 10) Мама гладкая, отец горбатый, дети суетливые (жёрнова, сарай, цепы). 204 СБОР ДИАЛЕКТНОГО МАТЕРИАЛА ДЛЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО АТЛАСА ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА Э. И. ГРИНАВЕЦКЕНЕ Резюме В статье указывается на важную область литовского языкознания— изучения литовских говоров и сбор диалектного материала для литовского лингвистического атласа. Эта работа проводится в нашей республике с 1951 года. В ней принимают активное участие Кафедры литовского языка высших школ республики и Сектор Истории языка и диалектологии Института литовского языка и литературы АН Литовской ССР (являющийся в этой работе руководящим и координирующим центром). До сих пор собран диалектный материал из более чем 500 населенных пунктов территории Литовской ССР, а кроме того из некоторых изолированных литовских островов, находящихся на территории западной Белоруссии. В будущем остается исследовать говоры остальных 200 населенных пунктов, входящих в сетку нашего Диалектологического Атласа, и сбор данных для Атласа литовских говоров будет завершен. Записи и изучение диалектного материала стали особенно интенсивными в последние годы. Только за 1959 год собран диалектный материал из 85 населенных пунктов. В статье освещен ход диалектных исследований, выявляется научная ценность собранного диалектного материала, указывается на важные для литовской диалектологии языковые явления, сохраняющиеся в говорах, подчеркивается большое значение подготовляемого лингвистического атласа литовского языка.