Iš optatyvo istorijos

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, IV LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA ИЗ ИСТОРИИ ОПТАТИВА J. KAZLAUSKAS § 1. В литовских диалектах формы оптатива чрезвычайно разнообразны. Ни одна грамматическая категория не имеет столько вариантов, сколько оптатив. В настоящее время в литовских диалектах широко употребляются следующие формы оптатива: ед. ч., 1-е лицо būčiau, būčia, būčio, būč, būčiu, būtųu (būtau), būčiobe, būčiap (būtiap), būčiobi, būtum, būčium; ед. ч., 2-е лицо būtum, būtumei, būtumi, būtųi (būtai), būtumbe, būtumbei; мн. ч., 1-е лицо būtum(e), būtumėm(e), būtumim, būtumiam, būtūm (būtūme), būtum, būtumbe, sukutumbėmės; мн. ч., 2-е лицо būtut(e), būtumėt(e), būtumit, būtųt (būtūte), būtūl, būtūtbe, sukutumbėtės; 3-е лицо būtų, būtų, butu, būt, būtum, būtun, būčube, būčubi. Если добавить формы оптатива, встречающиеся в литовских письменных памятниках XVI—XVII вв., картина становится ещё пестрее: ед. ч., 1-е лицо būčiau, būčia, būčio, būtumobiau; 2-е лицо būtumbei, būtumbi, būtumei, būtum, būtumb; мн. ч., 1-е лицо būtumbim(e), būtum(e), būtumim(e), būtumb; 2-е лицо būtumbit(e), būtumit(e), būtumbo, būtumbet; 3-е лицо būtų (būtun). § 2. Такое разнообразие форм оптатива давно привлекает внимание исследователей. Интерес к балтийскому оптативу возник, можно сказать, с самого появления сравнительно-исторического метода. О нём писали A. Schleicheris1, F. Bopas2, A. Becenbergeris3, J. Šmitas4, O. Vydemanas5, V. Poržežinskis6 (его анализ основан на богатом диалектном материале и материалах старых 1 См. A. Schleicher, Handbuch der litauischen Sprache, 228 и след., Prag, 1856; Compendium der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, 841, Weimar, 1866. 2 См. F. Bopp, Vergleichende Grammatik..., 3³, § 685 и сл., 1861. 3 См. A. Bezenberger, Beiträge zur Geschichte der litauischen Sprache..., 214 и сл., Göttingen, 1877; Lettische Dialekt-Studien, 72 и сл., Göttingen, 1885; Litauische Forschungen, 16 и сл., 39, Göttingen, 1882; Über die Sprache der preussischen Letten, 97 и сл., Göttingen, 1888; BB 26, 175 и сл. 4 См. KZ, 24, 305, 1879. 5 См. O. Wiedemann, Das litauische Präteritum, 184 и сл., Straßburg, 1891; Handbuch der litauischen Sprache, 111, Straßburg, 1897. 6 См. B. K. Поржезинский, Къ исторіи формъ спряженія въ балтійскихъ языкахъ, 56 и сл., Москва, 1901. 73 материала письменных памятников), E. Bernekeris⁷, J. Zubatis⁸, K. Brugmanas⁹, F. Špechtas¹⁰, J. Endzelynas¹¹, H. Pedersenas¹², Ch. Stangas¹³, V. Pizanis¹⁴, J. Otrębskis¹⁵. Образование отдельных форм оптатива нередко объясняется по-разному. Различных мнений по этому вопросу почти столько же, сколько самих форм. Некоторые из них устарели, есть и недостаточно обоснованные фактами литовского языка. Почти все авторы располагали слишком скудным материалом по диалектологии литовского языка и мало знали о распространении этих форм в диалектах. § 3. Все упомянутые учёные, за исключением F. Bopas и V. Pizanis, не сомневаются в том, что литовский оптатив образован из супина и вспомогательного глагола -bime. Только E. Bernekeris, вполне обоснованно не доверяя выдвинутому V. Poržežinskis предположению, что один супин мог употребляться в значении оптатива во всех трёх лицах, полагает, что в балтийских языках в систему оптатива была включена форма императива с *-tōd (др.-инд. -tād, греч. -τω, лат. -tod, -to), остатком которой является латышская форма 3-го лица suktuo-s, литовская suktu (с кратким -u)¹⁶. F. Bopas¹⁷ и V. Pizanis¹⁸ считают, что первой составляющей литовско-латышского оптатива был индоевропейский императив с -tu (ср. индоиранское -tu, хеттское -du), которое в древнеиндийском языке могло употребляться в потенциальном значении. Относительно второй составляющей оптатива (-bime и др.) также высказаны различные мнения. Большинство (F. Bopas, A. Šleicheris, J. Šmitas, V. Poržežinskis, E. Bernekeris, A. Becenbergeris, O. Vydemanas, J. Zubatis) считает её оптативом глагола būti «быть». K. Brugmanas без колебаний утверждает, что эта форма — претерит. Ch. Stangas также склонен считать её претеритом. J. Endzelynas рассматривает её происхождение с разных сторон, не исключая и второго мнения, хотя оно и не объясняет наличия двух основ (-bei и -bime) в одной парадигме¹⁹. Особенно много трудностей исследователям доставляет происхождение форм 1-го лица единственного числа būčia, -čio, -čiau. Несмотря на значительные усилия, происхождение этих форм до сих пор не выяснено. Не выдвинуто ни одной гипотезы, которую можно было бы считать достоверной. § 4. Повелительное наклонение или супин? Этот вопрос можно было бы и не ставить, если бы в последнее время его не поднял V. Pizanis. Он поддерживает выдвинутую F. Bopas ⁷ См. E. Berneker, AfslPh, 25, 485, 1903 (рецензия на труд V. Poržežinskis, упомянутый в сноске 6). ⁸ См. J. Zubaty, IFA, 16, 55 и сл., 1904. (Рецензия на труд V. Poržežinskis, упомянутый в сноске 6). ⁹ См. K. Brugmann, IF, 30, 348 и сл., 1912; Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, 2², 3, 513 и сл. Strassburg, 1916 (далее: Grundriss). ¹⁰ См. F. Specht, Litauische Mundarten, 2, Leipzig, 1922 (см. далее Optativ). ¹¹ См. J. Endzelin, Lettische Grammatik, § 695 и сл., Riga, 1922; FBR, 15, 11, 1935; FBR, 17, 166, 1937; Latviešu valodas gramātika, § 695 и сл., Rīga, 1951 (далее: Gramatika). ¹² См. H. Pedersen, Études lituaniennes, 56, København, 1933. ¹³ См. Ch. Stang, Das slavische und baltische Verbum, 249 и след., Oslo, 1942 (далее: Verbum); Die litauische Konjunktion jeib und der lit.-lett. Optativ (Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap, 18, 348 и след.). ¹⁴ Žr. V. Pisani, L'ottativo (congiuntivo) baltico e il trattamento di ō in sillaba finale in gotico e baltico. — „Studi Baltici”, 9, 34 tt., 1952. ¹⁵ См. J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 3, 230 и след., Warszawa, 1956. ¹⁶ Žr. AfslPh, 25, 486. ¹⁷ Žr. F. Bopp, min. veik., § 685. ¹⁸ Žr. V. Pisani, min. str., 40. ¹⁹ Žr. J. Endzelins, Gramatika, § 695. 74 эту идею и во всей своей статье старается обосновать фактами литовского и латышского языков. Основа этой идеи — неверная интерпретация формы 3-го лица ед. ч. литовского и латышского языков с -tu (кратким -u). Кроме того, происхождение многих диалектных форм оптатива в литовском и латышском языках неясно. Утверждения, не раскрывающие его сущности, переходят из книги в книгу, из статьи в статью вплоть до наших дней. Краткое -tu возникло здесь вследствие особого сокращения форм оптатива. Поэтому не соответствует действительности и предположение E. Berneker о том, что лит. -tu, лат. -tuos произошли от императива *-tōd. И лит. -tuos (turietō̜s ~ turētuos Vieksniai, suktu̜os Šakyna), и лат. -tuos возникли по аналогии с другими возвратными формами глаголов, поскольку наряду с простыми формами на -u возвратные формы всегда оканчиваются на -uos (ср. лит. suku: sukuos, лат. velku: velkuos)20. Как только окончание супина -ty сократилось до -tu, по аналогии с возвратными формами других лиц здесь также легко могла возникнуть возвратная форма на -tuos. Обе эти теории уже априори ненадёжны лишь потому, что императивы с *-tu или *-tōd не сохранились ни в балтийских, ни в близкородственных им славянских и германских языках. Кроме того, нет такого литовского диалекта, который заставлял бы хоть сколько-нибудь усомниться в том, что его формы оптатива образованы на основе супина. Правильному пониманию образования оптатива мешает распространённое со времён V. Poržežinskis представление о том, что супин с самого начала мог употребляться как форма оптатива всех чисел и лиц. E. Berneker вполне обоснованно усомнился в этом, поскольку такое положение трудно даже представить. Ch. Stang также считает, что первоначально во всех лицах и числах оптатива употреблялся чистый супин21. J. Endzelynas тоже поддерживает мысль V. Poržežinskis22. Нет никакой необходимости и дальше опираться на эту мысль. § 5. Почти во всех памятниках литовского языка XVI—XVII вв. встречается оптатив с -b-. В старых латышских письменных памятниках и диалектах также сохранились формы с -b-. Следовательно, можно полагать, что в эпоху литовско-латышского единства оптатив формировался из супина и вспомогательного глагола, корень которого начинался с согласного b-. Со временем этот вспомогательный глагол присоединился к предшествующему супину, и образовались синтетические формы оптатива. Впоследствии этот вспомогательный глагол, как отдельная спрягаемая форма, исчез, а, сросшись с супином, превратился в постпозицию, утратившую морфологическое значение оптатива и обречённую на исчезновение23. Нивелировке морфологического значения этой постпозиции способствовала и форма 3-го лица (suktu), издавна не имевшая постпозиции (см. § 16). Исчезновению постпозиции способствовала также система спряжения оптатива и значительно более краткая форма 3-го лица. Форма 3-го лица в балтийских языках является центром глагола. На её основе и пруссы, и литовцы, и латыши создали немало новообразований. Постпозиция оптатива быстрее исчезала в длинных формах многосложных глаголов (pasivaiškėtuombime и др.). В восточных дзуках, где употребляется оптатив с b-, его второй компонент особенно редко сохраняется в многосложных глаголах. 20 О лат. suktuos ср. J. E n d z e l i n s, Gramatika, § 705. 21 Ch. S t a n g, Verbum, 251. 22 См. J. E n d z e l i n s, Gramatika, § 696. 23 О вымирании элементов, утративших морфологическое значение, см. K. B ū g a, Rinktiniai raštai, 1, 578 и след., составил Z. Zinkevičius, Vilnius, 1958. Вероятно, к подобному выводу пришёл бы и K. Būga, если бы завершил упомянутую здесь статью. 75 По мере исчезновения постпозиции в отдельных литовских и латышских диалектах должна была сложиться следующая система спряжения оптатива: Первый тип Второй тип ед. ч. 1-е л. suktumbiau (там, где suktum, он сформировался), 2-е л. suktumbei; suktum, 3-е л. suktų, мн. ч. 1-е л. suktumbime, suktum, 2-е л. suktumboite. suktum. Наряду с новыми краткими формами, несомненно, некоторое время могли употребляться и старые долгие формы. Следы второго типа сохранились в литовском языке, ср.: ед. ч. 1-е л. suktum (Биржай), būčium (Векшняй, контаминация būčiu и būtum), 2-е л. suktum (широко распространена), 3-е л. suktų, мн. ч. 1-е л. suktum (широко распространена), 2-е л. suktum24, nebutum-te ChB 161. žynotum-te ChB 2620. В латышских диалектах второй тип оптатива довольно широко распространён25; только здесь и в 3-м лице введена форма на -tum, поскольку -tum стало безразлично к лицу. Это вполне понятно. Такой тип должен был быть распространён также в жемайтских и восточнопрусских аукштайтских диалектах, ср. формы 3-го лица neštum < neštum и neštõm < neštumi26, употребляемые почти на всей территории расселения жемайтов, а также восточнопрусские аукштайтские формы paskubin-tum, darytum27. В латышских диалектах наряду с suktum употребляется также suktu для всех трёх лиц. Единая форма suktu для всех лиц оптатива возникла вследствие употребления suktum в значении всех трёх лиц. Ведь наряду с новой формой ед. ч. 3-го лица suktum в ед. ч. 3-е лицо могло употребляться и в старой форме suku, ср. восточнопрусские аукштайтские darytum || darytu || daryt28, жемайтские nešto < neštu < neštų и neštūm < neš-tum. По аналогии с suktum форма ед. ч. 3-го лица suktu также стала употребляться в значении всех лиц; этому способствовало и то, что форма suktu очень хорошо подходила для ед. ч. 1-го лица, соответствуя ед. ч. 1-му лицу всех глаголов29. В латышских диалектах наряду с ед. ч. 1-го лица на -tu употребляется также ед. ч. 2-е лицо на -ti, новообразованное по образцу ед. ч. 2-го лица глаголов на о- и а-основу30. § 6. Второй тип оптатива (см. § 5) мог употребляться во всех литовских и латышских диалектах: в одних — раньше, в других — позже. Только латышский язык был 24 См. A. Schleicher, Handbuch, 229. 25 См. J. Endzelīns, Gramatika, § 697. 26 neštumi возникла при добавлении к neštum окончания глаголов на i-основу -i (по аналогии с другими лицами, формы которых совпали с формами на i-основу); ср. также возвратную форму neštumis>neštomes, перешедшую в ia-основу neštumias. 27 A. Bezzenberger, Litauische Forschungen, 39 и прим. 1. 28 Там же. 29 Напрасно J. Endzelīnas иначе объясняет suktu, опираясь на ранее упомянутое предположение V. Por-žezinskio; см. J. Endzelīns, Gramatika, § 698. 30 J. Endzelīnas напрасно пытался бы связать это -ti с поздним литовским -tai. Ценно второе предположение J. Endzelīno, см. Gramatika, 896. Латышское ед. ч. 2-го лица -tib может быть результатом контаминации -tub и -ti, как полагает J. Endzelīnas (896), но, вероятнее, образовано из -ti с позднее добавленным -b-; ср. мн. ч. 2-е лицо восточных дзукийских диалектов būtūtėbe и стр. 82 этой статьи. 76 и более терпима к совпадению форм разных лиц. Диалекты литовского языка, напротив, не могли терпеть безразличия форм к лицам (за исключением ед. ч. 2-го лица с -tum). Поэтому второй тип был преобразован: ед. ч. 2-е л. suktum, 3-е л. suktų, мн. ч. 1-е л. suktum, 2-е л. suktut. Старые постпозитивные формы оптатива, разумеется, не исчезли сразу после появления новых кратких форм. Такое положение, когда наряду с новыми формами оптатива употреблялись ещё и старые, очень наглядно отражено в изданиях из Кедайняй 1653 г.; ср. в «Knigos No-bažnistes» ед. ч. 2-е л. -tumbei (Nepażieystum bey 80) и -tum (noretum 68), в «Sumos» мн. ч. 1-е л. -tum(e)31 (apturetume 13) и -tumbim(e) (garbintumbim 8). Подобное положение сохранилось и в диалектах восточных дзуков, ср.: ед. ч. 2-е л. sùktum || suktum̃ и sùktumbėis, мн. ч. 1-е л. sùktum || suktum̃ и sùktumbėmės, 2-е л. sùktūt || suktū̃ (новообразованные) и sùktumbėtės32. Поскольку с исчезновением постпозиции возникли новые формы, не имеющие показателей лица, а литовский язык не мог терпеть такого положения, в результате скрещения употреблявшихся параллельно новых и старых долгих форм сформировался ещё один новый тип оптатива. В «Maldose Krikščioniškose» и «Sumoje» 1653 г. уже встречается и форма ед. ч. 2-го лица -tumei (būtumei 2), образованная скрещением -tum и -tumbei; в «Sumoje» употребляется и новая форма мн. ч. 1-го лица — tumim(e) (galetumime 9), встречающаяся не реже, чем -tum(e) или -tumbim(e). В сочинениях К. Ширвида употребляется ед. ч. 2-го лица только с -tumei, мн. ч. 1-го лица только с -tum(e) и -tumim(e), мн. ч. 2-го лица -tumit(e), однако из этих форм ясно видно, что если не во времена жизни Ширвида (он мог избегать форм с -bime, -bite из соображений нормализации), то несколько раньше в диалекте Ширвида употреблялся оптатив с -bei, -bime, -bite. В упомянутых диалектах восточных дзуков также употребляются формы, возникшие в результате скрещения; ср.: ед. ч. 2-е л. sùktumės наряду с sùktum̃ и sùktumbėis, мн. ч. 1-е л. sùktumėnės наряду с sùktum̃ и sùktumbėnės, 2-е л. sùktumėnės наряду с sùktumbėtės. В результате скрещения возникли также форма мн. ч. 1-го лица на -tumim, встречающаяся в жемайтских доунинкских диалектах, и довольно широко распространённая в тех же диалектах форма мн. ч. 2-го лица на -tumi. В жемайтских доунинкских диалектах форма мн. ч. 1-го лица на -tumiām распространена гораздо шире, чем форма на -tumim, и имеет ia-основу, как и глаголы на i-основу, перешедшие там в ia-основу (ср. tyliam). По образцу глаголов на i-основу в жемайтском диалекте могла сформироваться и форма ед. ч. 1-го лица оптатива, ср. būčiau (Векшняй и др.). 31 -e мн. ч. 1-го лица получила по образцу einame, nešėme и т. д. 32 Значительную часть фактического материала по восточнодзукийским говорам предоставила автору Ю. Кардялите. Часть материала взята из дипломных работ студентов Вильнюсского университета, часть автор собрал самостоятельно в окрестностях Палуше. 77 В результате смешения saktum ir saktumbei возникшая форма 2-го лица ед. ч. suktumei наряду с saktum широко употребляется у жемайтских унинков и почти у всех аукштайтов, за исключением дзуков. При смешении saktum ir saktumbei возникла форма 2-го лица ед. ч. suktumi33 (возвр. suktumės), распространённая в доннинкских жемайтских говорах. § 7. Если форма 1-го лица мн. ч. с -umime возникла в результате смешения, то вполне закономерно спросить, не могла ли и форма -tumėm(e) возникнуть при смешении -tumbėme и -vum. Форма 1-го лица мн. ч. с -tumėm(e) широко распространена почти на всей территории Литовской ССР, за исключением значительной части жемайтских донинников, дзуков и прідзукских говоров. В некоторых местностях употребляется только она, в других наряду с ней употребляется форма с -tum (панезанавыкские капсай34, Дотнува, Паломена, Байсогала, Алунта, Купишкис, Людуокяй, Рагува, Скапишкис, Сведасай, Трошкунай, Гервиняй и др.). -tumėm(e) могла быть и новообразованием, созданным по образцу формы 1-го лица мн. ч. прошедшего однократного времени глаголов на ē-основу под влиянием формы 2-го лица ед. ч. -tumei, окончание которой -ei совпадало с окончанием формы 2-го лица прошедшего времени35 (ср. § 10). Однако существуют литовские говоры, в которых форма 2-го лица ед. ч. имеет окончание -tum, а форма 1-го лица мн. ч. — -tumėm(e) (Алунта, Дусетос, Пашвитинис, Панделис, Паломена, Биржай и др.). Разумеется, форма с -tumei могла здесь исчезнуть, как в некоторых говорах исчезла форма 1-го лица мн. ч. с -tum, но она могла и вовсе не образоваться. Здесь, вероятнее всего, форма -tumėme возникла вследствие смешения форм -tum и -tumbėme. О том, что -bē- было распространено и во множественном числе, свидетельствуют встречающиеся в латышском языке формы 1-го лица мн. ч. celtubem, celtubemes, 2-го лица мн. ч. butubet36. В восточнодзукийских говорах употребляются сходные формы оптатива: 1-е лицо ед. ч. sùktóbė, sùktóbės, 2-е лицо sùktumībės, 3-е лицо sùktī, 1-е лицо мн. ч. sùktumībėmės, 2-е лицо мн. ч. sùktumībėtes. Ю. Эндзелин прекрасно догадывался, что литовское būtumēm может происходить от būtumbēm, латышское byutumem — от *būtumbēm наряду с būtubēm37, однако объяснял их возникновение невероятной диссимиляцией. В действительности наши формы с -tumėm, как и формы с -tumim, могли возникнуть в результате смешения сосуществовавших форм -tum и -tumbėme. Разумеется, было бы ошибочно полагать, что повсюду, где употребляются формы с -tumėm, они именно так и 33 suktumi в этих говорах имеет узкий -i, восходящий к -ī; очевидно, здесь сказалось влияние форм 2-го лица ед. ч. других глаголов (на a- и i-основы) с -i и -ī.< 34 См. J. Senkus, Lietuvos TSR MA Darbai, Serija A, 2 (5), 133, 1958. 35 Ч. Станг полагал, что во многих говорах -tum воспринималось как основа оптатива, к которой стали присоединять окончания настоящего или прошедшего времени. Так, по его мнению, возникли формы с -tumei, -tumi, -tumėme, -tumime; см. Ch. Stang, Verbum, 250. Однако, как показал приведённый выше анализ происхождения формы -tumime, такое явление вряд ли могло иметь место; см. § 6. Иначе объясняет появление формы -tumėme Ю. Отрембски; см. J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 3, 233. 36 Позднее эти формы вместе с глаголами ē-основы могли превратиться в формы на a-основу, ср. sanggathubam, см. J. Endzelīns, Gramatika, § 696. Краткое -u-(celtubem) могло возникнуть под влиянием формы 3-го лица celtu, см. там же. Подобным путём, то есть на основе формы 3-го лица, могли возникнуть очень редкие формы, встречающиеся в Постилле Даукши: dariŕubit 499₂₇, estŕubit 499₃₈, giartubit 499₃₈ и др. В некоторых латышских говорах из форм типа celtubem, после утраты постпозиции вследствие утраты ею морфологического значения, мог возникнуть и оптатив celtu (см. также § 5). 37 См. J. Endzelīns, FBR, 15, 11. 78 возникшие. Не следует забывать и о том, что форма с -tumėm во многих местах могла возникнуть также вместо формы -tumim(e), возникшей в результате контаминации форм с -tum и -tumbime. При выравнивании спряжения оптатива -tumim могло быть преобразовано по образцу форм прошедшего времени основы на ė-, поскольку форма ед. ч. 2-го л. -tumei (возникшая в результате контаминации -tum и -tumbei) совпала с формой ед. ч. 2-го л. основы на ė -ei. Кроме того, в некоторых местах -tumėm могло быть заимствовано из соседних говоров; ср. распространение дзукских форм с -tau, -tai в подзукском капсском говоре, где они употребляются наряду с формами с -čiau, -tum, -tumėi³⁸. § 8. Мажвидас свидетельствует о ещё одном типе оптатива, с -bi- не только во множественном, но и в единственном числе: ед. ч. 2-е л. butumbi, 3-е л. butu, мн. ч. 1-е л. butumbim, 2-е л. butumbit. В жемайтском дуонининкском говоре форма ед. ч. 2-го л. suktumi возникла вследствие скрещения suktumbi и suktum (см. § 6). На то, что у Мажвидаса форма ед. ч. 2-го л. имела окончание -bei, указывает форма ед. ч. 1-го л. issakiumbiau Mž 521¹⁸. § 9. В древних памятниках литовского языка (в сочинениях Б. Вилента, Й. Бреткуна, М. Даукши, С. Вайшнора, М. Петкявичюса, катехизисе 1605 г. и изданиях в Кедайняй 1653 г.) засвидетельствован третий тип оптатива: ед. ч. 2-е л. būtumbei, 3-е л. būtų, мн. ч. 1-е л. būtumbime, 2-е л. būtumbite. § 10. Из этих трёх типов последний является древнейшим, так как он сохранил чередование гласных старого индоевропейского атематического оптатива: в единственном числе ступень *-(i)jē, во множественном — ступень -ī-; ср. древнелатинские siēm, siēs, siēt, sīmus, sītis, sint. *-bīme, *-bīte сократилось до -bime, -bite либо вследствие энклитического положения, либо под влиянием глаголов на i-основу³⁹. Мнение Х. Станга о том, что būtumbei, būtumbiau образовались по образцу глаголов на ē-основу⁴⁰, совершенно ненадёжно уже потому, что форма būtumbei распространена почти во всех древних памятниках, а спряжение оптатива не могло быть связано с глаголами на ē-основу (скорее на него повлияло бы настоящее время глаголов на i-основу), если придерживаться взгляда Х. Станга, согласно которому -bime — древний претерит. Кроме того, при таком объяснении остаётся неясным, почему окончания глаголов на ē-основу переняли только формы ед. ч. 2-го и 1-го л., тогда как множественное число осталось вне их влияния. Наибольшие сомнения в том, что -bime имеет оптативное происхождение, вызывает то, что литовский язык, устранивший чередование гласных в спряжении атематических глаголов, едва ли мог сохранить древнее индоевропейское чередование гласных и в спряжении оптатива глагола -bi-. Однако начало формирования нового оптатива в нашем языке относится к древним временам, ещё к эпохе общности литовского и латышского языков. Следует полагать вместе с Й. Эндзелином, что оптатив формировался тогда, когда конечное *-m ещё не превратилось 38 См. J. Senkus, указ. соч., 133. 39 См. J. Endzelīns, Gramatika, § 683; Ch. Stang, Verbum, 198. 40 См. Ch. Stang, Verbum, 250. 79 в -n, поскольку, напротив, -un- превратилось бы в ū- (ср. top <*tanpa), и у нас не было бы латышских диалектных форм sukum (см. § 5). Памятники как прусского, так и литовского языков фиксируют язык лишь XVI в. — довольно позднего времени, и всё же в них встречаются следы древнего чередования, ср. esti и причастие santyji, eiti «идёт» и форма именительного падежа мн. ч. причастия entis, деепричастие enti < *jent (ср. др.-инд. yant41). См. также § 14. Разумеется, вряд ли можно предположить, что в некоторых литовских и латышских диалектах в оптативе выравнивание чередования гласных произошло в то время, когда b- ещё не срослось с супином (ср. др.-инд. мн. ч. syāma, dadhyāma, греч. εἴημεν вместо εἴμεν, лат. sim вместо siēm). Против этого говорит и сопоставление данных литовских диалектов XVI в. с данными современных диалектов (в старых памятниках засвидетельствованы формы с -tumbim(e), -tumbit(e); -tumim(e), -tumit(e), тогда как сегодня в литовских диалектах наиболее широко распространены формы с -tumėm, -tumėt). Таким образом, выравнивание системы личных окончаний оптатива и её приспособление к системе спряжения глаголов происходили довольно поздно. В одних диалектах это произошло ещё до исчезновения постпозиции, ср. у Мажвидаса ед. ч. 2-го лица būtumbi, у восточных дзукийцев мн. ч. 1-го лица suktumbėmės (и лат. celtubem), в других — уже после исчезновения постпозиции и образования контаминационных форм. Процесс выравнивания спряжения оптатива в диалектах шёл в двух направлениях: в одних его основой стали формы множественного числа, совпавшие с соответствующими формами настоящего времени глаголов i-основы (būtumb-ime=tyl-ime), в других — форма ед. ч. 2-го лица, совпавшая с соответствующей формой прошедшего времени глаголов ē-основы (būtumb-ei или būtum-ei=kel-ei). В одних диалектах по образцу спряжения глаголов i-основы в настоящем времени появилась и форма ед. ч. 2-го лица būtumbi, в других же диалектах по образцу спряжения глаголов ē-основы в прошедшем времени возникли формы мн. ч. 1-го лица suktumbėmės, 2-го лица suktumbėtės, мн. ч. 1-го лица būtumėm, 2-го лица būtumėt. Таким образом, постпозиция оптатива должна была превратиться в формы оптатива древней основы bhū-: *bh(ų)īē->*bjē->*bē и *bh(ų)ī->*bi-. Те, кто считает эту форму претеритом, а не оптативом, опираются на bi(i) «был» в памятниках старого литовского языка и диалектах, а также на лат. biju «я был», поскольку, как полагают, изменение значения оптатив → претерит объяснить труднее, чем претерит → оптатив. Однако превращение литовско-латышского оптатива bi- в претерит вполне объяснимо. Дело в том, что спряжение оптатива *bhū- в единственном числе должно было совпасть со спряжением претерита bē-, ср. nābe (Lit. Mundarten I 154), прус. be, bei (с расширением на -i), др.-слав. bē (аорист, употребляемый в значении имперфекта). Поэтому при исчезновении древнего оптатива основа bi- легко могла приобрести значение претерита. Позднее форма ед. ч. 3-го лица этого глагола могла получить окончание 3-го лица настоящего времени атематических глаголов -ti42, поскольку требовалось избежать односложной формы, а в балтийских языках различие между «первичными» и «вторичными» личными окончаниями исчезло. В латышском языке bi- было расширено за счёт вторичного -jā. § 11. Вероятнее всего, претерит *bē- сохранился в союзе bet «но» и местоимении bet kas «кто угодно», вост.-лит. bēt kas (K. Būga Aist. stud. 56). Форма ед. ч. 3-го лица *bē, как и *bi, могла быть расширена окончанием настоящего времени -ti. О том, что здесь мы имеем остаток *bēti, свидетельствуют такие предложения: «Было кому тут кланяться!» ‘ему не следовало кланяться; зачем тут кому попало кланяться!’; 41 См. E. Fraenkel, Sprachliche, besonders syntaktische Untersuchung des calvinistischen litauischen Katechismus des Malcher Pietkiewicz von 1598, 28, Göttingen, 1947. 42 См. Ch. Stang, Verbum, 198; E. Fraenkel, ZfSlPh, 20, § 61, 1950. 80 «Было кого тут просить!» ‘не следовало его просить; зачем тут кого попало просить?’ (Бирштонас, Палюше). Сочетания buvo kam, buvo ko в приведённых предложениях как будто уже движутся к значению местоимения bet kas «кто угодно». Союз nes в некоторых диалектах употребляется в значении bet «но»⁴³, ср.: būdamas išsitužęs lapumus netiktai kitą, nes nie savęs nebalgėję pa-glemžti nu gōslibės DB 237. В целом оттенки значений nes и bet близки. Этимологию союза nes объяснил J. Endzelīns⁴⁴: nes происходит от *neest(i) (ср. слав. je рядом с jestb), употреблявшегося как вопрос, на который ожидается утвердительный ответ; ср. франц. n’est-ce pas? Если nes < происходит от *neest(i), то bet может происходить от *bēti. В проклитическом положении *bēti сократилось до bet, а в восточноаукштайтских говорах долгий ē в местоимении bēt kas сохранился потому, что bet сохраняет ударение⁴⁵. Таким образом, у нас тоже был аорист *bē- наряду с аористом bū⁴⁶, ср. др.-инд. abhūt, греч. ἔφυ, др.-слав. by; подобно тому как у славян наряду с аористом bē имеется аорист by. Если bet kas возникло только описанным способом, то можно серьёзно усомниться в том, что первый компонент местоимения by kas by заимствован из польского языка⁴⁷. Он мог образоваться подобно bet kas, от оптатива корня *bhū- (возможно, уже употреблявшегося и в значении претерита) ещё в то время, когда *bī не превратилось в bi. О возможности того, что оптатив также мог выступать первым компонентом указанного местоимения, свидетельствуют такие предложения: «Нужно бы тут помочь!» ‘не надо помогать; зачем помогать кому попало!’; «Нужно бы тут попросить!» ‘не надо просить; зачем просить что попало’ (Бирштонас). Только форма būt здесь двусмысленна: в этом диалекте она может происходить как от būtų, так и от būta, ср. Būta ko čia prašyt! (Палюше). Этот вопрос требует специального исследования. § 12. Ilgiausiai išliko kamieno *bhū- optatyvo 3 asm. formos be ir bi. be < *bē (plg. rytinių dzūkų vns. 2 asm. praustumbe ir praustumbės) yra kamieno *bhū- optatyvo vns. 3 asm. forma, o bi gali būti jo dgs. 3 asm. forma: bi < *bī < bint (plg. greta tam pačiam reikalui vartojamas -be ir -bi Apse, žr. žemiau). Kaip modalinės dalelytės jos galėjo būti vartojamos dar gana ilgai. Su modaline dalelyte be, suteikiančia veiksmui nerealumo atspalvį, mes esam susidarę ir vadinamąjį sudurtinį pradinį esamąjį laiką: buvau beeiṅas iš namų, bet atėjo svečių, ir pasilikau namie; ir aš buvau beeiṅas iš namų, bet pradėjo smarkiai lyti, ir turėjau pasilikti namie; buvo beiṁas tą peilį, bet žiūri — kirmėlė ir nuėjo⁴⁸. Vėliau dalelytė be neteko tokio modalinio atspalvio, ir virto paprastu priešdėliu be-, plg. Buvom besėja, bet ėmė lyti — ir metėm sėję⁴⁹. С такой модальной частицей be или bi восточные дзукийцы образовали и оптатив, употребляемый наряду с оптативом древнего образования, ср.: ⁴³ См. E. Fraenkel, KZ, 60, 237 и сл., 1933. ⁴⁴ См. J. Endzelīns, IMM, 2, 122, 1927. С ним согласился F. Specht, см. KZ, 57, 281, и E. Frenkelis, см. KZ, 60, 237, 1933. ⁴⁵ E. Frenkelis без достаточных оснований полагает, что bēt имеет долгий ē под влиянием by, см. ZfslPh, 20, § 60. ⁴⁶ О bū см. F. Specht, KZ, 59, 58; 62, 142. ⁴⁷ Так полагает E. Frenkelis, см. E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, 42, Göttingen, 1955 и сл. ⁴⁸ См. J. Jablonskis, Rinktiniai raštai, 1, 311, 316, составитель J. Palionis, Vilnius, 1957. ⁴⁹ См. там же, 316. 6, Kalbotyros klausimai, IV. 81 ед. ч. 1-е л. sùkčōbe, 2-е л. sùktùmbe || sùktùmbeis, 3-е л. sùktūbe, мн. ч. 1-е л. sùktùmbe || sùktùmbėmės, 2-е л. sùktūbe || sùktūbėtės. По-видимому, в восточных дзуках, по мере исчезновения постпозиции -bėme…, новые формы оптатива (ср. 2-е л. sùktum) оказались недостаточно отчетливо маркированы как оптативные, и для выделения их формы была использована модальная частица be. В некоторых говорах эту функцию выполняет частица bi, ср. praustùžbi, eitùbi (Лазунай). В некоторых других говорах для маркирования оптатива использовались обе частицы — be и bi, ср. ед. ч. 3-е л. būtùbe ir papraustùbi (Апсас)50. При сокращении постпозитивной частицы возникли формы ед. ч. 1-го л. nemiegóčiap, užgírščiap (Апсас)51, gyventup (Лазунай) и др. В результате сокращения такой модальной частицы возникли также формы оптатива в старых письменных памятниках: ед. ч. 2-е л. peržegnotumb K1M 147; мн. ч. 1-е л. atneštumb K1M 142, užmigtumb K1M 186, atsigautumb K1M 18552. Наконец, и в латышском языке имеются следы подобных форм, ср. ед. ч. 1-е л. kolpotub, ед. ч. 2-е л. bywutùb, sacytùb; duib, sistìb53 (см. § 5, сноску 28). Параллельные явления встречаются в славянских языках. В старославянском языке bimb еще спрягается; позднее на него повлияли формы аориста bychb, и в конце концов они его вытеснили. Еще позднее bychb перестало изменяться по лицам, и для всех трех лиц оптатива была обобщена форма ед. ч. 1-го и 2-го л. by, уже превратившаяся в модальную частицу. § 13. Если литовский оптатив образован от оптатива *bhū-, а не от прошедшего времени, то следует полагать, что славянский оптатив должен быть образован таким же образом. E. Frenkelis считает, что слав. bi происходит от формы оптатива *būi и связывает ее с лит. bui «будь», мн. ч. buite, которую Волтерис записал в Линкменай54. Однако в Линкменай употребляются būj, мн. ч. 2-е л. būjite, причем эти формы возникли недавно. На это указывает система повелительного наклонения данного говора55, ср.: 1. bū, būn, būj; griū, griūn, griūj; 2. griau, griaun; mau, maun; 3. šluo, šluoj; atsista, atsistoj; 4. šìžau, šìžaun; riešutai, riešutaun; 5. knáisioj, láipoj; 6. didėį, mažėį; 7. blogin, gerin. Как возникло такое разнообразие форм? Во всех индоевропейских языках форма 2-го л. ед. ч. корневого императива представляла собой чистую основу. Вероятнее всего, такой императив 50 См. E. Ginaveckienė, Lietuvos TSR MA Darbai, serija A, 2 (9), 180, 1960. 51 См. E. Ginaveckienė, Lietuvos TSR MA Darbai, serija A, 2 (9), 180, 1960. 52 См. также Pirmoji lietuvių kalbos gramatika, 87; A. Bezzenberger, BGLS, 214, 7. 53 См. J. Endzelīns, Gramatika, 894 и сл. 54 См. E. Fraenkel, Sprachliche, besonders syntaktische Untersuchungen..., 33. 55 См. J. Kardelytė, Lietuvių kalbotyros klausimai, 1, 184, Vilnius, 1957. 82 Остатки оптатива в балтийских языках — duo, išěi, nèj, лат. ej56. Некоторые его формы в литовском языке совпали с основой инфинитива глагола (ср. duo и duo-ti), которую и начали употреблять в значении повелительного наклонения. Так появились bū, griū, šluo, šūkau и др. О том, что они возникли не недавно, свидетельствует переход акутовой интонации в циркумфлексную или ее сокращение, ср. griau < *griau, riešutau < *riešutau, atsista < *atsistā. В линкменском говоре, как и в других говорах восточных дзукийцев, в значении повелительного наклонения употребляются и старые формы оптатива, которые нередко совпадают с формами 2-го лица настоящего времени, ср. žālgai, ródai, žadĭes, barĭes и др. В результате между формами настоящего времени и повелительного наклонения возникла тесная связь57. Формы 2-го лица настоящего времени повлияли на формы императива: наряду с bū, riešutau и т. п., по образцу 2-го лица būnĭ, riešutāuni и т. п. появились būn, riešutaūn, šluo, atsistoj, knáisjoj, láipioj и т. п. Наряду с šluoj, stoj и др. могли легко возникнуть и būj, grī̄j из bū, griū. Как видно, литовского оптатива *bui быть не могло. § 14. Формы 1-го лица ед. ч. būčiau, būčia и др. из-за необычности формы (наличия -t-j- и отсутствия -b-) представляют собой настоящую загадку. Обоснованно отвергая объяснение В. Поржезинского, Э. Бернекер предполагал, что sukčiau возникла в результате скрещения форм suktumčiau и *suktu (ср. латыш. suktu); формы sukčia и sukčio Э. Бернекер объяснить не решился («vor sukcza und sukczo muss ich die Waffen strecken»)58. Ч. Станг, считая происхождение этой формы одним из наиболее трудных вопросов исторической грамматики литовского языка, рассматривает форму на -čia как именительный падеж единственного числа существительных с глагольными основами на ējā и признает, что остается неясным, почему здесь такой именительный падеж стал формой 1-го лица оптатива59. Из всех выдвинутых до сих пор гипотез по этому вопросу наиболее правдоподобна упомянутая гипотеза Ч. Станга60, хотя и она вряд ли соответствует действительности. Итак, форма остается неясной. Наиболее широко в современных литовских говорах распространены формы 1-го лица ед. ч. на -čiau, -čia, употребляемые во многих западноаукштайтских и восточноаукштайтских говорах. Наряду с ними нередко употребляются и формы на -č (велюонцы, некоторые восточные аукштайты). Есть говоры, где употребляются обе формы: на -čiau и на -č (говор литовских рыбаков, Биржай, Молетай, Утена, Паграмантис, Гервиняй, Немакшчяй и др.). В некоторых говорах форма на -č встречается наряду с формой на -čia (Алунта, Куктишкес, Дусетос, Пасвалис и др.). Наконец, в некоторых говорах употребляется только -čiau (Дотнува и др.), в других — только -čia (Жасляй и др.), в третьих — только -č (Дейкечяй и др.). В жемайтских доуниннинкских говорах употребляется форма -čio. То, что -č возникла в результате сокращения, не вызывает сомнений. Судя по распространению в говорах, трудно сказать, от какой формы — -čiau или -čia — она сократилась. Ясно одно: такое сокращение не является закономерным фонетическим сокращением. Нелегко сказать, какая форма древнее: -čiau, -čia или -čio. Правда, в восточных аукштайтских говорах встречается возвратная форма на -čias или -čios (Сведасай, Алунта, Па- 56 См. F. Specht, KZ, 55, 182; E. Fraenkel, Balticoslavica, 2, 41; IF, 55, 85. 57 В некоторых говорах (Диевенишкес, Апсе) форма 2-го лица ед. ч. настоящего времени стала употребляться в значении повелительного наклонения. 58 См. AfslPh, 25, 488. 59 См. Ch. Stang, Verbum, 252 сл. 60 Совершенно неправдоподобное объяснение этой формы предлагает Й. Отрембскис, см. J. Otrębski, Gramatyka języka litewskiego, 3, 233 сл.; В. Пизани склонен считать *-tjau «девтеротетическим» заимствованием, см. Studia Baltici, 9, 41, 1952. 83 Иуше, Тверечюс, Куктишкес и др.). Она как будто показывала бы, что -čia < *-tjá, но это может быть обманчиво. Разобраться в таком затруднительном положении несколько помогают здесь данные памятников древнелитовского языка. Мажвидас употребляет формы на -čia (negalėčia 10₁₈). Б. Вилентас использует -cžia и -cʒo, Й. Бреткунас — -cžia, -cʒau и -cʒo, М. Даукша — -cʒe и -cʒio, К. Ширвидас — -čia и -čio, издания 1653 г. — -čia и -čio, Д. Клейн — -čiau. Как видно, форма на -čio, которая сейчас, по-видимому, встречается только в жемайтских доннинкских говорах, прежде была гораздо шире распространена и употреблялась наряду с -čia. Эта форма, несомненно, должна была возникнуть заново по аналогии с возвратными формами. Наряду с простой формой на -čia была образована возвратная форма на -čiás(i), поскольку там, где простая форма глагола имеет -a, возвратная имеет -ās, ср. мн. ч. 1-го л. prausiama и prausiamos и др. Она образована точно так же, как наряду с формой 3-го л. turėtu возникла возвратная форма turėtuos (см. § 4), или как наряду с новообразованием 1-го л. ед. ч. turėčiu — возвратная форма turėčiuos (Векшняй). В некоторых говорах (у жемайтских доннинков, в некоторых старых памятниках) по образцу возвратных форм появилась и простая форма -čio⁶¹, ср. новообразования того же типа patrepšėmo, pašokėmo (TŽ III 433), Купишкис и др. Кроме того, жемайтские формы 1-го и 2-го л. ед. ч. sakāu, sakāi; darāu, darēi также возникли из возвратных форм sakāusi, sakāisi; dariāusi, darēisi вместо более старых sakāu, sakāi и т. д. Иначе нельзя объяснить жемайтское восходящее ударение в конце слова. Можно предположить, что возвратная форма -čiás(i) была создана заново наряду с простой -čia, а -čio пришла из возвратной формы. Когда к такой форме присоединилась модальная частица be, возникла также форма 1-го л. ед. ч. sūkčiōbe, встречающаяся в некоторых восточнодзукийских говорах. Теперь остается выяснить соотношение -čiau и -čia. Форма -čia могла произойти от *-tjáu. *-tjáu могло сократиться до *-tjá вместе с долгими остроударными конечными гласными слова и дифтонгами ie, uo. Если остроударное -áu в абсолютном конце слова должно было бы превращаться в -āu (ср. sakāu), то здесь, в форме оптатива, оно могло сократиться нерегулярно. Дело в том, что для форм оптатива характерно нерегулярное сокращение. Форма 3-го л. оптатива -tų в дзукийских и среднелитовских говорах, а также в восточноаукштайтских говорах сократилась до -t. Во многих говорах, не сокращающих окончания, употребляется сокращенная форма 1-го л. ед. ч. būč. Кроме того, ср. формы 1-го л. ед. ч. šākčia, bēgčia || šōkčia, bēgčia; 2-го л. šāktum || šōktum; 3-го л. šākt || šōrt (Линкменис) и др. Такое нерегулярное сокращение характерно также для форм повелительного наклонения и будущего времени (ср. формы 1-го л. ед. ч. būs, eīs в говорах, не сокращающих окончания). О том, что áu может сокращаться до -a, свидетельствует palā < palāuk. Позднее, оказавшись изолированной в системе спряжения глагола, форма на -čia в говорах могла снова перейти в -čiau (по аналогии с sakiau). Ударение dėčia, būčia, встречающееся в говорах и в «Постилле» Даукши, могло возникнуть позднее под влиянием конечного ударения в формах 3-го л. на -tų. Таким образом, в основе всех диалектных вариантов могла лежать форма на -čia < -*tjáu. Для формы 1-го л. ед. ч. издревле характерно оптативное значение. В старых памятниках литовского языка нет примеров употребления в ней постпозиции b-. Форма 1-го л. ед. ч., образованная от супина с помощью -biau, в старых памятниках встречается крайне редко (только nusidetumbi-au (1 x, катехизис 1605 г.) и išsakitumbi-au Mž 52₁₈). 61 Ср. Ch. Stang, Verbum, 251. 84 Всё это указывает на архаичность формы оптатива 1-го лица ед. ч. и её древнее оптативное значение. Считая, что её основой является отглагольное имя, мы сталкиваемся с рядом фактов, явно противоречащих её именной природе. Если это имя, то почему у него нет форманта -b-? Почему в 1-м лице ед. ч. понадобилось ввести имя, а не супин? На это не дан ответ, и вряд ли на это вообще можно ответить. Наш древний оптатив превратился в пермиссив и повелительное наклонение. С изменением значения древнего оптатива и его переходом в повелительное наклонение связано также включение супина в систему оптатива (см. § 16). В диалектах литовского языка сохранились остатки форм всех лиц древнего оптатива: 2-е лицо ед. ч. sākai, 3-е лицо tesākai, 1-е лицо мн. ч. sāk aime, 2-е лицо мн. ч. sākaite. До сих пор не найдены лишь остатки формы 1-го лица ед. ч. Из-за значения повелительного наклонения эта форма не могла перейти в систему повелительного наклонения. Если она не могла приобрести значение повелительного наклонения, то могла сохраниться и войти в систему нового оптатива как форма 1-го лица. 1-е лицо ед. ч. атематического глагольного оптатива должно было иметь такой вид: *likjęm «я остался бы», *migjęm «я уснул бы» (ср. санскр. iyām, старолат. siēm и др.). По мере исчезновения «вторичных» окончаний и замены их окончаниями тематических глаголов возникали формы *lik-jēd или *likjēuo, которая должна была развиться в *likjau (ср. возникновение формы sakiau). Она могла сохраниться и в системе нового оптатива, ср. 1-е лицо ед. ч. likčiau, 2-е лицо likt umbei, 3-е лицо liktum и т. д. Когда в балтийских языках были нивелированы чередования гласных в формах глагола, 1-е лицо ед. ч. оптатива почти всех атематических глаголов стало одинаковым, ср. *duojau, *dėjau и др. Из форм других лиц, в силу системных закономерностей, в 1-е лицо также могло проникнуть t; так возникли формы *liktjau, *duotjau и др. Позднее, когда звуковое сочетание un в форме 3-го лица ед. ч. было воспринято как окончание, окончание 1-го лица -jau стали присоединять к основе супина daryt-, miegot- и т. д. Форма *-tjau могла присоединяться и непосредственно к основе инфинитива, ср. образование будущего времени. Латышское -tjau должно было перейти в -šu и совпасть с формой 1-го лица ед. ч. будущего времени. Неудивительно, что здесь распространилась форма атематических глаголов. Подобные явления встречаются и в других языках. В некоторых славянских языках (сербском, словенском) окончание -mi, первоначально принадлежавшее лишь нескольким атематическим глаголам, уже в историческое время распространилось на все глаголы. Можно спросить, почему распространилась форма атематических, а не тематических глаголов. Это произошло по вполне понятным причинам: форма 1-го лица ед. ч. тематических глаголов (*sākam, *vežėm, *tylīm) хорошо подходила, когда 3-е лицо имело форму древнего оптатива. Но при таком варьировании форм она совершенно не подходила системе нового оптатива, где формы глаголов всех основ одинаковы. С этой новой системой лучше всего согласовывалась форма 1-го лица ед. ч. атематических глаголов, которая и распространилась как форма 1-го лица ед. ч. оптатива. Такое происхождение формы 1-го лица ед. ч. лишь дополнительно подтверждает, что постпозиции оптатива -bei, -bime, -bite имеют оптативное происхождение (см. § 10). § 15. Южные дзуки имеют особый оптатив, образование которого до сих пор также не вполне ясно: 85 ед. ч. 1-е л. būtáu, 2-е л. būtái, 3-е л. būtų. мн. ч. 1-е л. būtūm (būtūmė), 2-е л. būtūt (būtūtė). Формы мн. ч. 1-го и 2-го лица, несомненно, новые. Они образованы по форме 3-го лица būtų путём подгонки более старых būtum, būtut, которые ещё встречаются в этом диалекте: окончание 3-го лица -ų было введено в формы всех лиц⁶². Формы ед. ч. 1-го и 2-го лица также образованы заново по образцу спряжения глаголов на -a. Подобно тому как наряду с 3-м лицом bėgo существуют формы ед. ч. 1-го лица bėgau, 2-го лица bėgai, так наряду с būtų возникли формы ед. ч. 1-го лица būtau, 2-го лица būtai. Оконечное ударение с акутом объясняется тем, что под влиянием ударения в būtų ударение переместилось сюда в конец слова в то время, когда постударный акут ещё отчётливо различался. § 16. К. Бругман гениально догадался, что славянские языки, имеющие оптатив, образованный из причастия и вспомогательного глагола, сохранили более архаичное состояние, чем балтийские языки, в которых причастие было заменено супином⁶³. Ещё раньше А. Лескин, опираясь на «Постиллу» Бреткунаса, выделил такой тип ирреальных условных предложений, в котором союз jeib употребляется только с причастием, однако счёл это случайным явлением⁶⁴. Ч. Станг в превосходной статье ⁶⁵ приводит такой тип предложений из сочинений М. Мажвидаса и М. Даукши, ср.: jeib Pons Diews mums nepagelbas... Ir nepretelu neramdas Jau butumbim praszuwe Mž 337; если бы у нас мальчик не родился || весь мир бы погиб Mž 192. Опираясь на эти предложения, Ч. Станг сделал смелый и вполне обоснованный вывод, что согласный b в союзе jeib имеет глагольное происхождение (такое же, как и в оптативных формах -bime, -bite), а конструкции jeib mums bernelis negimęs, jeib Pons... mums nepagelbas показывают, что и у литовцев был тип ašė bi bylo. Этот превосходный вывод Ч. Станга подтверждается и моим родным диалектом (Бирштонас), где ещё употребляется союз jép < jeib, например: 1. если бы он не пришел, неизвестно, что бы ты сделал; если бы не замерзло, ты бы успел управиться; если бы полюбил, хорошо бы жил; 2. если бы он пришел, ты бы уехал; если бы я знал, что он мне подножку подставит, я бы не был жив. В предложениях второго типа формы глагола настоящего времени употребляются вместо причастия настоящего времени, поскольку в этом диалекте именительный падеж причастия настоящего времени исчез. Это замена причастия — того самого причастия, которое встречается в сочинениях Мажвидаса. Следует согласиться с Ч. Стангом в том, что у нас существовал перифрастический оптатив настоящего и прошедшего времени. Мне кажется, что остатком такого оптатива в литовском и латышском языках является и косвенное наклонение. Его значение прекрасно охарактеризовал Й. Яблонскис: «Человек, который что-либо излагает или рассказывает в повествовательной речи, будто сам это дело ⁶² Ср. J. Otrębski, Gramatyka, 232. ⁶³ См. K. Brugmann, IF, 30, 349; Grundriss..., 2. 2³, 513. ⁶⁴ A. Leskien, IF, 14, 103, 1903. ⁶⁵ См. Ch. Stang, Die litauische Konjunktion jeib und der lit.-lett. Optativ.— „Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap“, 18, 348—356. 86 не исследовавший, наверняка не знающий, кажется, говорил только так, как сам что-либо слышал или находил. Этой «косвенной», пересказной речью чаще всего пользуются «прямые», откровенные, осторожные люди — те, кто, если чего-то точно не знает, рассказывая, так и говорит, что этого точно не знает»⁶⁶. Такое значение могло выражаться оптативом. Oratio obliqua и в других индоевропейских языках (германских, греческом, италийских) выражается оптативом. Позднее в таком перифрастическом оптативе значение оптатива было перенесено на причастие, и безразличная по значению частица bi или be могла исчезнуть. Итак, в литовском языке сохранились остатки более древнего перифрастического оптатива, уносящие нас в те времена, когда для выражения оптатива ещё не употреблялся супин. Возникает вопрос: почему и как здесь причастие было заменено супином? Появление супина в системе оптатива связано с изменением значения древнего оптатива. Оптатив 3-го лица древнего языка приобрёл значение разрешительной формы, а 2-го лица — значение повелительного наклонения. О том, что оптатив давно изменил своё прежнее значение, свидетельствуют не только говоры восточных аукштайтов, где оптатив составляет всю систему повелительного наклонения, но и большинство наших говоров, в которых ещё встречаются сохранившиеся формы оптатива со значением повелительного наклонения, ср. kláusai (слушай) Линкува, tylý (Сведасай), imý, bėgý, nešý (Кретинга)⁶⁷. Лишь позднее во многих говорах формы оптатива, по-видимому, были заменены вновь образованным повелительным наклонением с суффиксом -ki. В латышском языке тоже имеются следы употребления оптатива в значении повелительного наклонения. Какое значение имели презентный и претеритный словообразовательные оптативы, мы не знаем, так же как не знаем, какую роль вообще играл оптатив в придаточных предложениях. О том, что он там существовал, свидетельствуют такие предложения: nėr kas valgai (нет едока), atsiras kas darai, nėr kas dirbie (dirbų)⁶⁸. Ранее цитированные предложения⁶⁹ показывают, что и презентный оптатив употребляется в претеритном значении, точно в том же значении, что и претеритный оптатив, ср. jép ateina (приходящий), būtum išvažinėję. О том, что такой оптатив презентного образования действительно мог иметь претеритное значение, свидетельствует и следующее предложение: Kad tasai ne būtų ėssąs piktadėja, ne išdavę būtumbime io taw DP 163. Следует полагать, что и оптатив презентного, и оптатив претеритного образования имели претеритное значение. По-видимому, в литовском языке, как и в других индоевропейских языках (германских, авестийском, латинском), был заново создан претерит оптатива. В литовском языке он был образован от оптатива глагола * bhū- и причастия настоящего или прошедшего времени. Когда древние формы оптатива превращались в императив, перифрастические формы оптатива из-за своего претеритного значения не могли заменить формы простого оптатива. Здесь причастие должна была заменить форма глагола, нейтральная по отношению ко времени. Нейтральными по отношению ко времени являются и инфинитив, и супин. Почему причастие заменила не инфинитивная форма, а супин? ⁶⁶ См. J. Jablonskis, Rinktiniai raštai, 1, 524, составитель J. Palionis, Vilnius, 1957. ⁶⁷ См. E. Grinaveckienė, Lietuvos TSR MA Mokslo darbai, serija A, 2 (9), 181, 1906; J. Aleksandravičius, Vilniaus Valstybinio pedagoginio instituto Mokslo darbai (Lietuvių kalba ir literatūra), 8, 117, 1959. ⁶⁸ См. J. Jablonskis, Rinktiniai raštai, 1, 460. ⁶⁹ См. стр. 86. 87 Значение супина, по-видимому, было теснее связано с оптативом, чем инфинитив. В некоторых придаточных предложениях цели, где в главном предложении употреблялся verbum movendi, с древних времен мог употребляться супин, ср.: Nuvejo turgun, kad žirnių nusipirkt (чтобы купить горох). Išėjo, kad arklių parvest (чтобы привести лошадей). Nuvejo pas kaimyną, kad pieno parsneštų (Палуше). В других предложениях подобного типа, где в главном предложении не было verbum movendi, мог употребляться оптатив, например: *pirksim duonos, kad jie valgai. По мере ослабления древнего значения оптатива его здесь под влиянием аналогии с первичными предложениями легко мог заменить супин. В предложениях подобного типа супин и мог приобрести оттенок оптативного значения. Возможно, поэтому форма 3-го лица нового оптатива с древних времен представляет собой чистый супин. Правда, Х. Станг полагает, что у супина 3-го лица также имелось bi, но оно употреблялось при союзе и со временем из-за своей краткости стало энклитикой, срослось с союзом; следовательно, какое-то время говорили: jeib žinotų: jei žinotumbime, пока наконец jeib не превратилось в союз⁷⁰. Так могло быть. Но прежде всего в упомянутом ранее диалекте, где употребляется союз jėp = jeib, никто не скажет *jep žinotų, ateitų, а только jei žinotų, ateitų. Эта конструкция архаична. Во-вторых, остается неясным, почему в других лицах -bime, -bite оказались в энклитической позиции. Ведь оптатив глагола *bhū- должен был занимать свободное место в предложении, подобно тому как он занимал его в славянских языках. По-видимому, в древности в 3-м лице употреблялся чистый супин. Позднее, по образцу других лиц, и супин 3-го лица в некоторых местах стали употреблять с оптативом bi или be. Но поскольку здесь он был не нужен, он мог быстро слиться с союзом. Следовательно, вероятнее всего, первоначально мы имели: * jei būme žinotum, и * jei žinotum būme, * jei būte žinotum, и * jei žinotum būte. * jei žinotum. Позднее кое-где могло возникнуть: * jei būme žinotum, и * jei žinotum būme, * jei būte žinotum, и *jei žinotum būte, * jei bi žinotum. * jeibi žinotum. Еще позднее оптативное значение *bime ослабевало, и супин должен был принимать на себя все большую долю его функции. В 3-м лице окончание не требовалось, поскольку и другие глагольные формы 3-го лица не имели окончания. В соответствии с языковой необходимостью различать личные окончания в других лицах была обобщена энклитическая позиция оптатива bhū-, и супин слился с ним в одну форму. Форма 3-го лица be, bi слилась с союзом. Сокращения Архив славянской филологии, Берлин, 1876 и след. Вклад в изучение индоевропейских языков, Гёттинген, 1877—1906. ⁷⁰ См. Ch. Stang, указ. соч., с. 353. 88 BGLS — A. Bezzenberger, Вклад в историю литовского языка... Гёттинген, 1885. ChB — Литовская Библия Хылинского. Новый Завет. Том II, издали Чеслав Кудзиновский — Ян Отрембский, Познань, 1958. DP — Postilla Catholica... Per Kuniga Mikolai D a v k s z a. Wilniui 1599. Naudotasi 1926 m. fotografuotiniu leidimu. FBR — Труды филологического общества, Рига, 1921 и след. IF — Индогерманские исследования, Страсбург, 1892 и след. IFA — Указатель к индоевропейской лингвистике и древностям, приложение к «Индогерманским исследованиям», Страсбург, 1892 и след. IMM — Ежемесячный журнал Министерства просвещения. KIM — D. Klein, Naujos Labbay priwalingos.... Maldu knygeles.... Karalauczuje, 1704. KZ — Журнал сравнительного языкознания в области индоевропейских языков, 1852 и след. Mž — M. Mažvydas, Древнейшие памятники литовского языка до 1570 года, Каунас, 1922. ZfslPh — Журнал славянской филологии. ИЗ ИСТОРИИ ОПТАТИВА И. И. КАЗЛАУСКАС Резюме Образование литовско-латышского оптатива до сих пор не выяснено. Спорным является вопрос, что представляет собой второй компонент форм оптатива — оптатив или претерит основы *bhū-. Не вполне ясно, что представляет собой первый компонент — супин или императив (после появления статьи В. Пизани). Не ясно, как и почему супин мог быть втянут в систему оптатива. Разделяются мнения ученых и насчет происхождения отдельных диалектных форм оптатива. Особенно не ясно происхождение формы 1-го л. ед. ч. (на -čiau, -čia). Этим вопросам и посвящена настоящая статья. В статье доказано, что нет основания сомневаться в том, что первым компонентом оптатива является супин. Вторым компонентом форм оптатива является оптатив, а не претерит основы *bhū- потому, что 1) на это указывает значение постпозиции оптатива и чередование гласных (-bei: -bime), объяснить которое иначе без натяжки невозможно и нет нужды, так как в своеобразном спряжении оптатива это чередование могло сохраниться до позднего времени; 2) оптативная основа *bi- (<*bī-) могла легко приобрести значение претерита, ибо формы ед. ч. этой основы (*bē<*bjē) совпали с теми же формами претерита bē-, ср. лит. диал. niabē «не был», прусск. be, bei, ст.-сл. bē. Модальная частица -be< -*bē, при помощи которой в восточнодзуuksских говорах мо- 89 жет быть образован оптатив, следует считать остатком формы 3-го л. ед. ч. оптатива основы *bhū-, а частицу -bi, в некоторых говорах использованную для той же цели наряду с -be, — наверное, остатком формы 3-го л. множ. ч. (-bi<*-bi<*-bint). Оптатив основы *bhū- должен был срасти с супином в одно слово не позже чем в литовско-латышской эпохе. Все автору известные диалектные формы 2-го л. обоих чисел и 1-го л. множ. ч. оптатива литовского языка восходят к этой сложной форме. Под влиянием формы 3-го л. (būtų), никогда не имевшей постпозиции, постпозиция, в которую превратился оптатив основы *bhū-, потеряла морфологическое значение и стала исчезать. Так наряду с долгими постпозиционными формами появились и краткие (ср. диал. 2-е л. ед. ч. sùktū̃ || sùktū̃beis, 1-е л. множ. ч. sùktū̃ || sùktū̃bėmės). Этот новый тип оптатива на -tum употребляется в диалектах латышского языка (здесь и 3-е л. имеет форму на -tum, так как она стала индифферентной по отношению к лицам). Ясные остатки и следы его сохранились в литовских говорах (ср. хотя 1-е л. ед. ч. suktum, 2-е л. ед. ч. suktum, 1-е л. множ. ч. suktum, 2-е л. множ. ч. suktum или suktut (новообразование вместо suktum, под влиянием других форм 2-ого л. глагола), 3-е л. suktų, suktum). В латышском литературном языке употребляемая форма suktu для всех лиц по своему происхождению может быть формой 3-го л., начатой употреблять для всех лиц по аналогии с suktum (или возникла от suktubem... в связи с исчезновением по морфологическим причинам постпозиции -bem...). Под воздействием системы окончаний спряжения глагола во многих литовских говорах путем скрещения сокращенных и долгих постпозиционных форм сформировался еще один тип оптатива, напр. 2-е л. ед. ч. -tumei (от рядом употребляемых -tumbei и -tum), -tumi (от -tumbi и -tum), 1-е л. множ. ч. -tumim (от -tumbim и -tum), -tumėm (от -tumbėm и -tum) и т. д. На такой путь скрещения ясно указывают Кедайнские издания 1653 г., ср. здесь одновременно употребляемые формы 1-го л. множ. ч. на -tum(e), -tumbim(e) и -tumim(e). Выравнивание системы окончаний оптатива в литовских говорах пошло по двум направлениям: в одних она выравнивалась на основе 2-го л. ед. ч. по примеру спряжения глагольных основ на -ė, в других — на основе форм множественного числа по примеру спряжения основ на -i. Южнодзукский оптатив būtai, būtái... образован ново. Акутированное окончание объясняется тем, что ударение под влиянием būtų оттягивалось на конец слова тогда, когда ясно выговаривалась акутированная интонация послеударных слогов. Варианты формы 1-го л. ед. ч. на -č, -čio, -čiau объясняются как новообразования, восходящие к -čia. -čia могло произойти от *-tjàu, которое могло сократиться в *-tja вместе с другими акутированными долгими звуками ввиду того, что формам оптатива свойственно незаконное сокращение (ср. būt<būči, būč<būčia и др.). Форма на *-tjàu 90 объясняется как преобразованная форма атематического оптатива (ср. др.-инд. iyām, др.-лат. siēm и др.), т. е. *likjēm>*likjēō (*likjēuo)>*likjau 'остался бы'. Как хорошо соответствующая систему спряжения нового оптатива, она распространилась на все глаголы. Под влиянием формы других лиц (liktumbei и т. д.) она получила -t-, т. е. *likjau>*liktjau. Что форма на -č- может быть оптативного происхождения, свидетельствует и то, что к ней не присоединился оптатив основы *bhū-. Появление супина в системе оптатива тесно связано с изменением значения древнего оптатива. Судя по данным древних памятников и некоторых говоров литовского языка, в литовско-латышском, как и в некоторых других индоевропейских языках, мог существовать сложный претерит оптатива, образованный из причастия и оптатива основы *bhū-. При изменении значения древнего оптатива, эти претеритные формы ввиду своего претеритного значения не могли заменить его. Поэтому причастие в этих формах мог заменить супин, как индифферентная по отношению ко времени глагольная форма. Оптативное значение супин мог приобрести в некоторых придаточных предложениях.