Из области балто-славянских фольклорных связей

LIET UVI YK ALBOTYROS KLAUSIMAL. VI моет МОУ A K.ADEMIJA ИЗ ОБЛАСТИ БАЛТО-СЛАВЯНСКИХ ФОЛЬКЛОРНЫХ СВЯЗЕЙ В. Н. ТОПОРОВ В настоящее время едва ли можно говорить о каких-либо результатах последовательного сравнительного изучения балтийского и славянского фольклора, хотя идея `сопоставления соответствующих фактов, как и частные примеры балто-славянских фольклорных параллелей, присутствовала уже в ряде старых исследований! Если не считать некоторых более или менее случайных причин игнорирования сравнительного изучения произведений народного творчества балтийских и славянских народов, то следует отметить, видимо, два обстоятельства, препятствовавших долгое время (а отчасти и сейчас) развертыванию исследований в этой области. Речь идет о недостаточном количестве полноценного и удобно расклассифицированного материала фольклорных текстов (особенно балтийских), во-первых, и о предвзятости некоторых теоретических концепций, рассматривавших сходные элементы в балтийском и славянском фольклоре только в узкогенетическом плане (включая сюда определение направления заимствования), во-вторых. Первое из указанных препятствий практически можно считать устраненным в результате обширной работы по изучению и изданию ' См. А. А. Потебня, Объяснение малорусских и сродных народных песен, Варшава, 1887, II, стр. 41—44, 65—67; его же, О мифическом значении некоторых обрядов и поверий, М., 1865, стр. 21 и след.; А. Н. Веселовский, Разыскания в области русского духовного стиха, Сб. ОРЯС, т. 32, 1883, стр. 110 и след.; 3. Вольтер, Материалы для этнографии латышского племени Витебской губернии, ч. 1, Праздники и семейные песни латышей, СПб., 1890, стр. 19 и след.; П. В. Владимиров, Введение в историю русской словесности, Киев, 1896, стр. 83—84; ср. также некоторые замечания по этому поводу в статье: В. Sruoga, Lithuanian Folk Songs (Dainos), „Folk-Lore“, Vol. 43, Nr. 3, 1932, стр. 301—324 и др. 149 латышских и литовских фольклорных текстов”. Другое препятствие будет со временем становиться все менее серьезным в связи с утверждением структурных методов в фольклористике и распространением их на изучение взаимных отношений между двумя (или несколькими) фольклорными системами. Устранение этого препятствия не только сделает возможным объёктивное сравнение соответствующих балтийских и славянских фольклорных текстов, но и — при правильном подходе — позволит подойти к решению генетических задач, предполагающему, в частности, разграничение типологического и генетического сходства элементарных фольклорных единиц и их конфигураций. Если говорить о перспективах сравнительного изучения балтийского и славянского фольклора, то они прежде всего определяются двумя особенностями — значительной близостью балтийских и славянских языков, что представляется чрезвычайно существенным фактом ввиду ориентированности многих фольклорных жанров на языковую форму как нечто самодовлеющее; и параллельностью (во всяком случае во многих отношениях) развития целого ряда форм в балтийском и славянском фольклоре, что создает весьма выгодные условия для 'реконструкции утраченных форм в одной фольклорной традиции по совокуп2 Достаточно указать такие издания, как К. Barons un Н. Wissendorifs. Latvju dainas, I—VI, Jelgava ип Petrograda, 1894—1915; P. Smits, Tautas dziesmas (papildinajums Кг. Вагопа ,Latvju dainam“), I—IV, Riga, 1936—1939; L. Bėrziųš. Latvju dainas, I—VI, Riga, 1928—1932; J. Endzelins un В. Klaustiųš, Latvju tautas dainas, I—XII, Riga, 1928—1932; Latviešu tautas dziesmas, 1—Х1, Kebenhavn, 1952 (Red. А. Svabe, K. Straubergs, E. Hauzenberga-Sturma); Latviešu folkloгаз kratuves materiali, I—X, Riga, P. Smits, Latviešu tautas pasakas un teikas, I—XV, Riga, 1925—1937; Latviešu tautas pasakas, Riga, 1956; Latviešu pasakas, I— IV, Кава, 1946—1950; Tautosakos darbai I—VII, Kaunas, 1935—1940; J. Balys, Lietuvių liaudies sakmės, I, Kaunas, 1940; не говоря о ряде изданий и переизданий старых текстов (Реза, Станявичюс, Славочинский, Smulkioji lietuvių tautosaka XVII—XVIII amžiuje, Даукантас, братья Юшкевичи) и об изданиях избранных фольклорных текстов вроде J. Basanavičius, Rinktinės pasakos, Kaunas, 1948; Lietuvių tautosakos rinktinė, Vilnius, 1954; Lietuvių liaudies dainos, Vilnius, 1955; B. Sruoga, Lietuvių dainų rinktinė, Kaunas, 1949; J. Balys, Šimtas liaudies baladžių, Kaunas, 1941; Patarlės ir priežodžiai, Vilnius, 1958. Из исследований в области балтийского фольклора прежде всего достойны внимания труды К. Страуберга, II. Шмита, Я. Ниедре, Л. Берзиньша, А. Медне, А. Берзкалне, B. Сруоги, И. Балиса (cp. Lietuvių tautosakos skaitymai, I—II. Tūbingen, 1948 и др.). 3 Суть структурного метода в применении к фольклору сводится к описанию текста через ограниченный набор исходных дифференциальных единиц, характеризующих этот текст, указание синтаксических (в широком семиотическом смысле слова) связей этих единиц, установление правил соотнесения формальных структур с содержательными. Очевидно, что при таком подходе структура данного класса текстов может быть описана как результат более или менее простого порождающего процесса. Другое удобное представление фольклорного текста достигается составлением матриц, которые в простейших случаях одномерны, а в более сложных (сказка, эпос и т. п.) — многомерны (с чем, в частности, связана обратимость времени в этих жанpax, различение чистой формы и ee конкретной реализации и т. д.) и представляют собой модель структуры, заданной группой трансформаций малого числа исходных элементов. Попытка применения структурных методов к анализу литовских народных баллад содержится в одной из наших статей, которая в скором времени будет напечатана. 150 ности черт, сохранившихся в другой традиции (при этом, естественно, исследователь обращается к более мощному методу анализа, чем генетический — к типологическому). Можно думать, что оживление интереса к изучению балто-славянских фольклорных связей (ср. работы II. Арумаа, В. Руке-Дравини)“ отмечает лишь. началс серии исследований в этой многообещающей области. | Остановимся яишь на одном примере, который, однако, с очевидностью свидетельствует о перспективах сравнительного изучения балтийского и славянского фольклора. (I). Atskrido gandras зи dideliu gurkliu. — Сапаге, gandre, kas tavo gurkly? — Kunigo pinigai. — Kam tie pinigai? — Dalgiui pirkti. — Kam tas dalgis? — Šieneliui piauti. — Kam tas šienelis? — Karvėms ėsti. — Kam tos karvės? — Pieneliui melžti. — Kam tas pienelis? — Piemenėliams gerti. — Kam tie piemenėliai? — Kiaulėms ganyti. — Kam tos kiaulės? — šlaitams knisti. — Kam tie šlaitai? — Kviečiams sėti. — Kam tie kviečiai? — Riestainiams kepti. — Каш tie riestainiai? — Boboms valgyt. — Kam tos bobos? — Parakui trinti. — Kam tas parakas? — Kiškiams šaudyt. * См. P. Arumaa, Zur Poetik der litauischen und ostslavischen Volksdichtung, , Festschrift fir Dmytro Čyzevs'kyj“, Berlin, 1954, стр. 51—58; V. Rūke-Dravigna. Uber einige altertūmliche Konstruktionen in der slavischen und baltischen Volksdichtung, „Зсапdo-Slavica“, VII, 1961, стр. 114—126; некоторые ценные замечания о сходстве метрических структур сделаны P. О. Якобсоном, см. В. Jak obson, Studies in Comparative Slavic Metrics, „Oxford Slavonic Papers“, vol. 3, 1952, стр. 65 и след. Обстоятельное иселедование языка латышских народных песен (позволяющее наметить еще ряд общих балто-славянских языковых особенностей в языке фольклорных текстов; впрочем, автор их не отмечает) дал А. Озолс, см. А. Ozols, Latviešu tautasdziesmu уа-» loda, Riga, 1961. 151 У II. Цвирки в „Nemuno šalies pasakos“ включена любопытная в формальном отношении сказка под названием „Klausimai“: — Kam tie kiškiai? — Ponams valgyt. — Kam tie ponai? — Ant tvoros pakarti.® Эта сказка известна в несколько иных вариантах из диалектных записей, сделанных в разных частях литовской территории. Учитывая расхождения с приведенным текстом и важность фольклорно-географических данных, приведем еще некоторые варианты этой сказки. (II). Kam tie ponai?® Ateina garnys su dideliu gūželiu. — Kam tas gūželis? — Pinigams dėti. — Kam tie pinigai? — Pievoms pirkti. — Kam tos pievos? — Karvėms ganyti. — Kam tos karvės? — Pienui duoti. — Kam tas pienas? — Sūriams slėgti. — Kam tie sūriai? — Piemenims graužti. — Kam tie piemens? — Kiaulėms ganyti. — Kam tos kiaulės? — Knisykloms knisti. . — Kam tos knisyklos? — Zuikiams gulėti. — Kam tie zuikiai? — Ponams šaudyti. + — Kam tie ponai? — Byloms kelti. — Kam tos bylos? — Šuniui ant uodegos užrašyti. (III). Klausimai." Attėkė avalys su dzideliu gurkliu. , Avaly, avaly, kas tavo gurklin?“ — „Kunigo pinigai“. — „Kam ciej pinigai?“ — „Dalgelai pirkcie“. — , Kam tos dalgelės?“ — „Šieneliui pjaucie". — „Kam tas šienelis?“ — „Кагvelėm éscie”. — „Kam tos karvetės?“ — „Pieneliui laidzyc“. — , Kam tas pienelis?“ — „Piemenėliams valgyc". — „Kam cie piemenėliai?“ — , Kiautėm рапус!е“. — , Kam tos kiautės?“ — „Šlaitam kniscie“. — „Kam ciej šlaitai?“ — „Kviečiam з6се“. — „Kam ciej kviečiai?“ — „Вагопкот kepc". — „Kam tos baronkos?“ — „Bobom valgyc“. — „Kam tos bobos?" — „Parakam trinc“. — , Kam tas parakas?“ — , Kiskiam šaudzyc". — „Kam ciej kiškiai?“ — „Ропаш valgyc". — , Kam ciej ponai?“ — , Ant gelazinio kruko pakarc". (IV). Klausimai.® „Рши, pinu pynį“. — „Kam ta pyné?" — ,Pinigam pilcie”. — „Kam cie pinigai?“ — ,Karvém pirkcie". — „Kam tas Кагуёз?“. — „Pienui lei5 См. P. Cvirka, Rastai, У, Vilnius, 1949, стр. 97—98. 8 Из литовских фольклорных рукописей, хранящихся в Институте языка и литературы в Вильнюсе. Записано в Науяместисе’ (Naujamiestis), западнее Паневежиса в 1905 г. См. Lietuvių tautosakos rinktinė, Vilnius, 1954, стр. 396. 7 Из записей, сделанных в районе Кабяляй (Musteikos, Kabeliai) см. Tautosakos darbai, IV, Vilniaus krašto lietuvių tautosaka, Kaunas, 1938, стр. 274 (LTA 794/30/). 8 Из записей, сделанных в районе Мелагенай (Miečionys, Melagénai), „Tautosakos darbai“, IV, стр. 274 (LTA 948/62/). 152 dzyc“. — „Kam tas pienas?“ — „Sūriam аесе“. — , Kam cie sūriai?“ — „Piemeneliam graus¢ie". — „Kam cie piemenetei?“ — „Kiaulelėm ganycie". — „Kam tas kiaulelės?“ — „Kalnam kniscie“. — „Каз tuos kalnuos?" — „Geležinė piesta“. — „Kas taj piestaj?“ — ,,Cininis bliūdelis“. — „Kas tam bliūdely?“ — „Sidabrinis šaukštelis“. — „Каз tam Saukstely?" — „Aguonas grūdelis" — , Kur tas aguonas grudelis?" — „Gaidelis sulasė“. — „Kur tas gaidelis?“ — ,, AZ marelių nuskrida“. — „Kur tas marelés?" — „Žalineliais ažauga“. — , Kur cie žalynelei?“ — „Panaitėlės nuraškė". — „Kur tas panaitėlės"? — „Až mužikų nuteke". — „Kur cie mužikai?“ — „Patvarėliuos ciuciuja, šuneliai žundelius buciuoja“. Приведенные литовские варианты сказки представляют собой тексты шуточного характера, в которых эффект достигается благодаря известному несоответствию между строгой логичностью автоматически действующей композиционной структуры, прочно скрепляющей весь текст, и неожиданностью семантических ассоциаций, следующих одна за другой в композиционной цепи. Во многих случаях связь между двумя соседними частями, безупречная в плане композиционном, на семантическом и логическом уровнях оказывается не более естественной, чем в известной поговорке в огороде бузина, а в Киеве дядька, в различных видах народной комики типа со4-аА-?’апе в старой французской литературе? и т. п. жанрах, ср. „Кат tos kiaulės?“ — „Šlaitams knisti“ «Зачем эти свиньи?» — «Рыть откосы»; „Кат tos Боро$?“ „Parakui trinti“ «Зачем эти бабы?» — «Порох тереть»; „Кат Че ponai?“ — „Ant tvoros pakarti“ «Зачем эти господа?» — «На заборе повеСИТЬ» И T. JĮ. . Особенности морфологической структуры этой сказки определяются последовательностью одинаковых конструкций, представляющих собой своего рода синтаксический идиоматизм: Кат + Nom,—Dat,+ Inf! —Кат + Мот,->Па\, + Inf! —~kam + Nomg—Dat, + Infill... (Kam tie pinigai? — Dalgiui pirkti. — Kam tas dalgis? — Sieneliui piauti. — Kam tas Sienelis? — Karvéms ésti...). Естественно, что при таком построении, когда ответ Ha предыдущий вопрос с неизбежностью влечет за собой новый вопрос, связь которого со следующим ответом более или менее произвольна, достаточно иметь лишь алфавит названий предметов и общую схему порождения!0, чтобы продлить сказку 3a счет новых звеньев сколько угодно значительно, а в принципе — до бесконечности. 9 Ср. „Зое des Menus propos", где логическая бессмысленность произносимых фраз объясняется тем, что они составляют беседу трех дураков, или же „ЕрИге du Cog-a-l'ane, dėdiče а Lyon Jamet“ (1535) Клемана Маро, где отсутствие закономерных связей между фразами находит некоторое оправдание в содержании (хаос парижских новостей), или же, наконец, речи Безкюля, Гюмвена и др. в «Гаргантюа и Пантагрюэле», где, по мнению М. Бахтина, наблюдается «как бы рекреация слов и вещей», освобождение их «из тисков смысла, логики, словесной иерархии». 0 При этом, однако, следует помнить, что хотя общий порядок включения в цепь единиц алфавита остается неизменным, между двумя последовательно идущими единицами могут вставляться новые единицы. Ср. IV: pinigai — karvės, но I: pinigai — dalgis — šienelis — karvės или же: I: pienelis — piemenėliai, но IV: pienas — sūпа! — piemenelei. 153 В этом смысле сказку указанного типа можно рассматривать как результат креолизации двух самостоятельных сказочных типов, один из которых характеризуется вопросо-ответной формой, а другой — возможностью бесконечного продолжения (в данном случае — нециклического). Иначе говоря, оригинальность рассматриваемой литовской сказки возникает из синтеза схемы сказок типа 2018 по классификации Аарне в форме, предложенной Томпсоном!, и схемы сказок типа 2030 и 2300. Первая схема, кроме описываемой сказки, реализуется в литовском фольклоре еще в целом ряде сказок типа: „Kur tas grūdas?“ — „Gaidys pagavo“. — „Kur tas gaidys?“ — ,Mariose nuskendo“. — „Kur tos marios?“ — „Nendrėm užaugo“... или: „Kur tu buvai?“ — „Svečius lydėjau“. — „O kur tavo vaikai buvo?“ — „Paskui mane sekė“. — „Ko nemušei?“ — „Mušiau, mušiau, po akmeniu palindo“... и т. п. (ср. LTA 10 b (263), 102(82), 544 (257), 612(290), 687 (20); LMD I 627(76) и ap.'?). Вторая схема содержится в еще более обширном круге литовских сказок (так называемые pasakos be galo или nuobodinio pasakos'*, не говоря уж о других фольклорных традициях" и о редуцированных вариантах этой схемы (один из примеров такого рода будет рассмотрен ниже) !5. Тем не менее, расслоение морфологической структуры сказки типа „Klausimai“ на две подструктуры не решает вопроса о ее первоначальном ядре и о соотнесенности его с миром реалий (если не в настоящее время, то хотя бы в прошлом). Предварительным условием ответа на этот вопрос следует считать сопоставление вариантов данной сказки и внутреннюю реконструкцию общей части, объединяющей приведенные выше варианты. Изложим некоторые результаты сравнительного анализа вариантов,’ сразу же заметив, что вариант I, по сути дела, представляет собой литературную обработку варианта ПТ, при которой практически полностью сохраняется набор названий предметов и их последовательность в тексте (поэтому в дальнейшем, по мере надобности, речь будет идти о варианте 1/1) :6. 11 См. А. Aarne, The Types of the Folk-Tale. A. Classification and Bibliography, „Folklore Fellows Communications”, Vol. 25, Мг, 74, Helsinki, 1928 (translated and enlarged by S. Thompson). i 12 CM, J. Balys, Lietuvių pasakojamosios tautosakos motyvų katalogas, „Tautosakos darbai“, II, Kaunas, 1936, стр. 167—168. 13 Там же, II, стр. 170. 14 См. А. Аагпе, Указ. соч. (2300); J. Bolte und G. Polivka, Anmerkungen zu den Kinderund Hausmarchen der Вгадег Grimm, Ва. II, 1915, стр. 209. 15 Ср. литовские сказки с заключительной формулой типа: eina velnias žydą smaugt, eina žydas jautį pjaut, eina jautis vandens gert, eina vanduo ugnies liet.., eina ožkelė iš lazdyno (Thompson 2030). ; 1% Различия между Ги III ничтожны и чаще всего касаются выбора слов для одного и того же понятия, cp. atskrido — at'ėkė, gandras — avalys, melžti — laidzye, gerti — valgyc, riestainiai — baronkos, ant tvoros — ant gelažinio kruko. 154 шит II 1. Atskrido gandras su did eAteina garnys su dideliu liu gurkliu gūželiu Gandre, gandre, kas tavo gurkly?'s SLs Ww . Dalgiui Kunigo pinigai Kam tie pinigai? pirkti Kam tas dalgis? Steneliui piauti Kam tas Sienelis? Kam tas guzelis? Pinigams dėti Kam tie pinigai? Pievoms pirkti Kam tos pievos? 7. Karveéms esti Кагуетз ganyti 8. Kam tos karvės? Кат tos karvės? 9. Pieneliui melžti Pienui duoti 10. Kam tas pienelis? Кат таз pienas? 11. Sūriams slėgti 12. Kam tie sūriai? 13. Piemenėliams gerti Piemenims graužti 14. Kam tie piemenėliai? Kam tie piemens? 15. Kiaulėms ganyti Kiaulėms ganyti 16. Kam tos kiaulės? Кат tos kiaulės? 17. Šlaitams knisti. Knisykloms knisti 18. Kam tie šlaitai? Kam tos knisyklos? Kviečiams sėti Kam tie kviečiai? Riestainiams kepti Kam tie riestainiai? Boboms valgyt Kam tos bobos? Parakui trinti Kam tas parakas? 19. Kiškiams šaudyt' Zuikiams gulėti 20. Kam tie kiškiai? Kam tie zuikiai? 7 Текст дается в форме варианта I. Семантически сходные (до известной степени), но формально различные части сопоставляемых текстов выделяются курсивом; части, обнаруживающие полное сходство (не считая. словообразовательных и некоторых иных деталей) выделяются курсивом вразрядку. Относительно нумерации см. ниже. 18 Каз tavo gurkly? (I) и Kam tas gūželis (II) — разные способы перехода к ядру повествования. Наличие общей части (вопросительное местоимение и название зоба) делает возможным поиск исходного (для I/III и II вариантов) сочетания. 19 Обращает на себя внимание разное место, занимаемое šaudyti в I/III и во II и различное распределение этого микромотива (kiškiams šaudyt ИИ, но ponams šaudyti II). 155 Pien(eliuijui ..... ika Kam tas pien(elisjas? Piemen(ėliams)ims ........ Kam tie piemen(ėliai)s? Kiaulėms ganyti. Kam tos kiaulės? И О О И: Kam tie ©. оо ее оке Ponams саки Kam tie ponai? И 1. Atskrido gandras зи dideliu gurkliu Gandre, gandre, kas tavo gurkly? Kunigo pinigai Kam tie pinigai? Dalgiui pirkti Kam tas dalgis? Sieneliui piauti Kam tas Sienelis? 7. Karvéms ėsti 8. Кат tos karvės? 9. Pieneliui melžti 10. Kam tas pienelis? 11. 12. 13. Piemenéliams gerti SEA D 14. Kam tie piemenéliai? 15. Kiauléms ganyti 16. Kam tos kiaulés? 17. Slaitams knisti 18. Kam tie šlaitai? ит. д.23 Pinu, pinu pynį Kam ta pynė??? Pinigam pilcie Kam cie pinigai? Karvėm pirkcie Кат tas karvės? Pienui leidzyc Кат tas pienas? Sūriam dėcie Kam cie sūriai? Piemeneliam grauščie Кат cie piemenetei? Kiaulelém ganycie Kam tas kiaulelés? Катат kniscie Kas tuos kalnuos? HT AB 2 Переход к’ядру осуществляется с помощью увеличения степени звуковой организации части текста, предшествующей ядру, в направлении, определяемом первым полнозначным элементом ядра — Pinigai, ср. pinu, pinu pynį, (kam ta pyné) pinigam pilcie (kam cie) pinigai? 3 Дальнейшие части слишком различны (позднее происхождение окончания в варианте ГУ не вызывает сомнения, ср. kam... Каз... kur). Поэтому их сопоставление оказывается бессмысленным с точки зрения возможностей реконструкции. + 157 negaunu kūmų, о neturiu nė Ка pavalgyti. — Neverk, aš tau būsiu kūта...36 ит. д. в соответствии с подобными оборотами в русских сказках вроде: Что же ты плачешь, кумушка? Как же мне не плакать... Не плачь, я буду тебе кумой... ит. m.%7 Наконец, следует сказать и о цепном типе построения текста, зафиксированном помимо „Klausimai“ в целом ряде фольклорных произведений3 от таких, как известная сутартине (sutartinė) „Aviža prašė“ (Aviža prašė gražiai pasėti..., gražiai priakėti..., gražiai nupiauti..., gražiai surišti..., gražiai statyti..., gražiai parvežti..., gražiai iškulti..., gražiai sumalti..., gražiai iškepti...)3* до популярной сказки O петухе и курице, образцами которой могут считаться „Vištytė ir gaidžiukas“* и „Gailitis un vistina““!, не говоря уже об отражении этого сюжета в других фольклорных традициях*2. Особенно характерен вариант сказки из Даулюн, опубликованный Басанавичюсом: ,,...GaidZiukai! gaidZiukail kam tu vištytei akytes išmušei?“ — „E kam man lazdynas kelnytes perplėšė!“ — „Lazdynai! lazdynai! kam gaidžiukui kelnytes perplėšei?“ — „E kam man' aška pagraužė!?“ — „Aška! aška! kam tu lazdynų pagraužei?“ — „E 36 Там же, стр. 265. 37 Разновидностью этого типа, представленной весьма близкими вариантами B . балтийском и славянском фольклоре, можно считать литовскую песню: Ei трей juodbėrėli, Ko neėdi žalią žolę, Ko negeri srovę upėje? Ką aš ėsiu žalią žolę, Ką aš gersiu srovę upėje? (см. сказку „Apie devynis brolius“ в издании Басанавичюса) и соответствующую ей сербскую песню, которая в конечном счете послужила основой (через Мериме) для пушкинского «Что ты ржешь, мой конь ретивый». Подробнее об этой параллели будет сказано в другом месте. Сейчас же хотелось бы только обратить внимание на размер литовской песни: () r J) ___/ __, совпадающий с размером ряда близких по структуре сербских текстов. 38 Ср. Аарне-Томпсон 2032, 2033, 2200, 2300 и др. Случай, когда вся цепь представлена в заключительной формуле, иллюстрируется сказками типа: «Дом, который построил Джек» (2035). См. Bolte, Polivka, Указ. соч. II, стр. 108. 39 Lietuvių tautosakos rinktinė, стр. 26. Есть и другой вариант: aviža prašė dirvoną iškelti.., gražiai užakėti..., gražiai pasėti..., gražiai nupiauti..., gražiai nuvežti..., gražiai sukrauti..., gražiai iškulti..., žirgelį pašerti... См. Lietuvių liaudies dainos, стр. 131. Характерно, что в этом варианте цепь, отражающая последовательность циклов сельскохозяйственных работ, осложняется новым мотивом (Žirgelį paSerti), связывающим текст с - „Klausimai“ (karvéms ėsti). © См. J. Basanavičius, Lietuviškos pasakos yvairios, d. II, Kaunas, 1928, стр. 323, d. Ш, стр. 57; Lietuvių pasakos, Vilnius, 1905, стр. 6 (=С. Cappeller, Litauische Mirchen und Geschichten, Berlin, 1924, стр. 2); Lietuvių tautosakos rinktinė, стр. 281 и др.; см. также J. Balys, Lietuvių pasakojamosios tautosakos motyvų katalogas, стр. 169—170. 4 Сы, P. Smits, Latviešu tautas pasakas. I, Riga, 1925, стр. 320 (=Latviešu tautas pasakas, Riga, 1956, стр. 92—93); ср. также A. Medne, Latviešu dzivnieku pasakas, Riga, 1940, стр. 73—74. 42 См. об этом Bolte, Polivka, Указ. cou, II, стр. 80. 164 kal’ manjs piemuo neganė!?“ — „Р1етепИ piemeni! kal’ tu а5Каз negaпе!?“ — „Е kal’ man gaspadynė bundeles перакерё!“ — „Сазрадупе! gaspadyne! kal-gi tu piemeniui bundeles nepakepei?“ — „Kad kiaulė tašlų suvedei?“ — „E kam man paršelį vilkas nunešė!“ — „Vilkai! vilkai! e kam-gi tu kiaulės paršelį nunešei?“...*. Ядро этой сказки определяется последовательностью конструкций типа“: [Уос, + Кат + Vb (+ Dat) —>kam + Nom, + Vb (+ Daty,)]— [Voc, + kam + Vb (+ Dat,)->kam + Мот. + Vb (+ Dat,,)]— [Уос. + kam + Vb (+ Geny)—>kam + Nom, + Vb (+ Gen,,)]— [Voc, + kam + Vb (+ Geng)—>kam + Nom; + Vb (+ Dat,,)]— ... которая при замене Voc на Мот“ 96paayer трансформационный вариант типа: [kam + Nom, + Vb (+ Раг)-> Мот, + Vb (Dat,)]-> [kam + Nom, + Vb (+ Dat,)—>Nom; + Vb (+ Geny)]— [kam + Nom; + Vb (Gen,)—>Nom, + Vb (+ Сеп.)] > [kam + Nom, + Vb (Сепз)> Мот, + Vb (+ Geny)]— „т. е.*Каш gaidziukas vistytei akytes iSmusei? (tam) gaidziukai lazdynas kelnytes perplésé. Kam gaidziukui lazdynas kelnytes perplésé? (tam) lazdynų ožka pagrauzé. Kam lazdynų ožka pagrauzé? (tam) ožkos piemuo neganė. Kam ožkos piemuo neganė? (tam) piemeniui gaspadynė bandeles nepakepė... j Этот трансформ оказывается весьма близким к схеме „Klausimai“ как в структурном“, так отчасти и в содержательном (ср. мотивы, связанные с пастухом, печением, свиньей) плане. При этом не остается сомнений в том, что разбираемый вариант литовской сказки гораздо древнее латышской версии из собрания II. Шмита, которая является вырожденной формой старого прототипа сказки“”. Чрезвычайно ‘интересно сравнение балтийской сказки O `‘петухе и курице (например, в разобранной литовской версии) с COOTBETCTBYIOщей русской сказкой, до сих пор игнорировавшееся исследователями. Это сравнение поучительно в ряде отношений. Во-первых, и в балтий4 См. J. Basanavičius, II, стр. 323. 4 Voc — Vocativus, Vb — Verbum, рп — личное местонмение, | — петушок, 2 — орешник, 3 — коза, 4 — пастух, 5 — хозяйка, ’ (штрих) — курочка. 15 Включая, разумеется, вытекающие из этого изменения. % См. схему на стр. 5. 47 Ср. хотя бы... Kungs prasa: „Ко tad па blauj?“ Ta un ta. „Ка svieda riekstu — iedraza aci“. „Каз svieda?“ ,Gailitis svieda, gailitis!“ „Ма tu debess brinumi! Kur viųš palika? Lai nak uz muizu!" Gailitis atndk muiža, kungs preti: , Ko tu tur svaidies? Kalab izgazi vistipai ас!” „Es jau negazu! Uzkapu lazda riekstot, lazda uz reizi sakustéjas, un ta rieksts ас! 1екза". „Vai ta bija? Nu labi! lai tad пак lada uz muižu!“ ,Lazda atnak, kungs preti: „Карёс kustéjies un ietrieci vistigai riekstu ас!“ „Es jau nebūtu kust&jusies, bet ace, kaimipa kaza grauza man mizu, ko tad dari$u?”. „Ма labi! lai tad nak kaza uz muizu!" „Ката атак, kungs preti: „ЗаК! man, kūlab grauzi lazdai mizu?“ , Vai es būtu grauzusi? Bet gans jau neganija mani nemaz, ko tad darisu?" ,Sauc tad to ganu uz шили” ,,Atsauc ganu kungs preti: ,Vadzi, saki man, kalab nenoganiji kazu? Lik, kūda ta lazda izskatas!" , Arel es jau būtu noganijis ari, bet saimniece piekrapa: apsolija rausus dot 142, bet dievs pienéma, paliku neédis"... 165 ской и в восточно-славянской области эта сказка достаточно популярна*. Во-вторых, принадлежа к более широкому кругу сказок на эту тему (ср., например, сказку No 80 в собрании Гриммов), балтийские и восточнославянские варианты образуют явное единство и в том виде, как они известны, специфичны именно для этой фольклорной области. В-третьих, анализ некоторых русских вариантов сказки о петухе и курице, прояснив ряд деталей аналогичной балтийской сказки, позволит установить довольно непосредственную связь с литовским текстом „Klausimai“. В связи с интересующей нас здесь проблемой особое значение имеют некоторые русские и белорусские варианты“? (впрочем, последние менее показательны в силу двух обстоятельств: соседства с литовским фольклорным ареалом и явного присутствия балтийских субстратных элементов в этой области). Вот ядро одного из вариантов русской сказки sKouer и курица», предельно близкое во всех отношениях к литовскому тексту из Даулюн (см. стр. 31): ...«Кычаток, кычаток! на що ты курычке вышиб гла30K?» — «Мне арешня партки рыздрала». «Арешня, арешня! на що ты кычатку партки рыздрала!» — «Миня козы пыдгладали». «Козы, козы! на що вы арешню пыдгладали?» — «Нас пы(а)стухи ни бирягут». «Пыстухи, пыстухи! що вы коз ни биригётя?» — «Нас хазяйка блинами ни кормит» — «Хазяйка, хазяйка! що ты пыстухов блинами ни кор- ‚ мишь?» — «У меня свинья апар прылила» — «Свинья, свинья! на що ты у хазяйки апар прылила?» — «У меня волк прасёночка унёс». «Волк, волк! на що ты у свинье(и) прасёночка унёс?» — «Я и(е)сть зыхател, мне бог пывилел»... В принятой записи текст может быть изображён в следующем виде": | [Уос, +на mo + Vb (+ Dat')-> Nom, + Vb (+ Dat,,)]—> [Уос, + Ha що + Vb (+ Dat,)->Noms + Vb (+ Dat,,)]— [Уос; + Ha mo+ Vb (+ Асс,) > Мош. + Vb (+ Accpn)]-> | [Уос.+ mo + Vb (+ Gens)->Nom;s + Vb (+ Сепро)] — ... или в трансформированном варианте: [на що + Мот, +Vb (+ Dat')—> Nom; + Vb]-> [на що + Nom, + Vb (+ Па) > Мот. + Vb (+Асс,)] [на що + Мот. + Vb (+ Acc,)—>Nomy + Vb (+ еп: [ що+ Мпа + Vb (+ Gen;s)-> Nom; + Vb (+ Gen,)]— 4 См. H. П. Андреев, К обзору русских сказочных сюжетов, «Художественный фольклор», вып. II—III, М., 1927, стр. 66—67; по данным Н. II. Андреева, сказка «Петушок подавился» (241 I) представлена в русском фольклоре шестью занисями. 4% Например, А. Н. Афанасьев, Народные русские сказки, вып. IV, M., 1860, стр. 85 (архангельская запись); JĮ. Н. Садовников, Сказки H предания Самарского края, СПб., 1884, стр. 170; Е. P. Романов, Белорусский сборник, том I, Губерния Могилевская, Вып. 3, Сказки, Витебск, 1887, стр. 6 и др. 50 См. А. Н. Афанасьев, Указ. собр., вып. II, M., 1859, стр. I. 51 Символика та же, что и в записи литовской cKasku Ha стр. 165. 2166 Как видно, тождество этих двух видов записи с соответствующими записями литовской сказки практически абсолютное: некоторые отклонения не являются существенными и объясняются или несколько различным характером глагольного управления в литовском и в русском, или явными дефектами записи (например, МNoот›-+УЬ во втором варианте записи русской сказки при МNoот›-+УЪ (--Ра{,) в соответствующем варианте записи литовской сказки, подтверждаемом выражением (на що-+) Nom:>»+Vb(+Dat;), следующим за дефектным МNoоть-+УЬ; или же: що вместо на що в четвертой строке второй записи). Таким образом, речь идет здесь фактически о едином тексте, записанном средствами двух разных (но достаточно близких друг к другу) языков. В других русских вариантах этой сказки длинная цепь действий, которые были предприняты курицей, чтобы спасти петуха, включает и такие: «... снесла курочка уголье к кузнецам, кузнецы сковали косу; снесла косу к сенокосам, сенокосы накосили сена; снесла сена к корове, корова дала молока; снесла молока к девке...»5? или же: <... Дуб, дуб, дай парсюку жулуда!» — «He, не дам жулуда: сходзи к корови, нехай дась мне молока» ... «Корова, корова, дай жулуду молока!» — «Не, не дам молока: сходзи к косцу, нехай косец дась мне сена!» — ... «Косец, косец, дай корови сена!» — «Не, не дам сена: сходзи к ковалю, нехай мне дась коваль ножик!» ... «Коваль, коваль, дай мне ножик!» — «Сходзи туды, дзе дзелыюць гроши, приняси их мне, тоды дам...»53 и далее в обратном порядке: курочка принесла деньги, кузнец сделал ножик и т. п. ° Из рассмотрения вариантов восточнославянской сказки следует возможность реконструкции, по крайней мере, двух фрагментов, сопоставимых с соответствующими частями литовской сказки „Klausimai“: Литовская схема Восточнославянская схема Прилетел аист и принес деньги Г Курица принесла деньги Зачем эти деньги? tri . косу купить Кузнец сделал ножик Зачем эта коса? ани с Чтобы косить сено Косец накосил сена Зачем это сено? Je wa tole ЕСТЬ Чтобы кормить коров Накормили сеном корову Зачем эти коровы? ot fei a nL ПУ Чтобы молоко доить (дать) Корова дала молоко Зачем это молоко? ai Ta О Laat Sore Вы Чтобы пастухов поить IT. . . . . кормили пастухов Зачем эти пастухи? 52 См. А. Н. Афанасьев, Указ. собр., вып. IV, стр. 85. 53 См. Е. Р. Романов, Указ. собр., стр. 6. 167 Чтобы свиней?“ пасти hap Elamo RE, А Пастухи пасли коз Чтобы печь булки ока Ne KI булки Зачем эти булки? ты Чтобы бабы ели Хозяйка . . * . . * Очевидно, что за исключением частных деталей литовская и восточнославянская схемы находятся в отношении трансформов, один из которых является результатом действия оператора вопросительности. Не исключено, что раньше совпадение между вариантами схем было еще ббльшим, поскольку известен.и русский вопросительный трансформ сказки (на що, см. выше). Привлечение восточнославянских версий сказки о петухе и KypHue ценно в том отношении, что они, будучи с несомненностью связаны с „Klausimai“, с одной стороны, и с балтийскими вариантами сказки о петухе и курице, с другой стороны, помогают тем самым установить связь между изолированными в литовской фольклорной традиции „К]ацsimai“ и сказками типа „Vištytė ir gaidžiukas“ в той же самой традиции. Однако в русском фольклоре известен текст, который не только воспроизводит общую схему литовских „Каизипа!“, но является прямым отображением текста, исходного и для него и для „Klausimai“. Еще важнее то обстоятельство, что ряд особенностей русского текста, соответствующего литовским „Klausimai“, объясняет природу этих произведений народной словесности, связывая их с другим обширным классом текстов и через него с определенным обрядом. Говоря о русском тексте, решающем проблему литовских „Klausimai“, мы имеем в виду варианты, записанные в Дмитровском районе, к северу от Москвы?: Луга за лугой. Друга за другой. Огни горят, вары кипят. На что вары кипят? Косу клепать. На что косу? Траву косить. На что траву? Коров кормить. На что кормить? Молоко доить. На что молоко? Свиней поить. На что поить? Горы ‘рыть. На что горы рыть? Хлеб сеять. Коровка, коровка, масляна: головка. Она в окошечко глядит, в подворотню шмырк. (А. Б. Зернова, стр. 16) * Мотив свиньи есть и в восточнославянской сказке («Парсюк»). 55 См. А. B. Зернова, Материалы по сельскохозяйственной магии в Дмитровском крае, «Советская Этнография», 1932, No 3, стр. 15—52. 168 Исправив некоторые очевидные дефекты текста (на что кормить?, заменяется Ha: на что коров?; на что поить? заменяется на: на что свиней ит. п.), получаем возможность говорить о полном соответствии между литовским и русским текстами, тем более удивительном, что эти тексты изолированы, а русский вообще известен в этом виде только из дмитровских записей. Литовский текст Русский текст — Dalgiui pirkti. — Kocy клепать?” — Kam tas dalgis? — На что косу? — Šieneliui piauti. — TpaBy KOCHTb. — Kam tas šienelis? | — На что траву? — Karvėms ėsti. — KopoB кормить. — Kam tos karvės? — На что кормить? — Pieneliui melžti. — Молоко доить. — Kam tas pienelis? - — На что молоко? — Kiauléms ganyti. — Свиней поить. — Kam tos kiaulės? — На что поить? — Slaitams®® knisti. — Горы рыть. | — Kam Че šlaitai? — На что горы рыть? — Kviečiams sėti. — Хлеб сеять. Продолжение литовского текста, который через мотив печения булки или баранки переходит к комическому окончанию, имеет соответствие (но вполне серьезное) в русском тексте: коровка, коровка, масляна головка. Речь идет, естественно, об обрядовом печении, когда в первый день рождества пекутся из теста фигурки коров, баранов или коньков и раздаются колядующим (сельскохозяйственная магия). В других варнантах этого русского текста смысл заключительной фразы еще яснее. Ср. подайте коровку, масляну головку; в печи сидит на нас глядитё!, подайте коровку, масляну головку; на огне стоит, на меня гля- % Это соответствие тем более поразительно, что в славянских языках известна архаичная конструкция Dat.+Inf., тождественная аналогичной литовской. Ср. др. — русск. налфзе мастеры олову льяти, др. чешск. pytel репёгот Каз! и т. п. См. J. Marvan, Verbum infinitum в балтийских языках и его отношение к славянскому состоянию, , Acta Universitatis Carolinae. — Philologica 2. Slavica Pragensis II", Praha, 1960, стр. 7—16. 57 Cp. dalgaitį kalt в литовском тексте сказки из Лазун, LKK, II, 1959, стр. 222. 58 См. исправления, предложенные выше. 59 Есть вариант kalnam kniscie «чтобы горы рыть». 50 А. Bb. Зернова, Указ. соч., стр. 37. ši Там же, стр. 16. 169 дит! Подайте блинка, будет печь гладкаб?; а им пашню пахать, переложки сломать; подавай пирога? ит. п. Некоторые записи того же самого русского текста, будучи менее точными отражениями исходного текста, оказываются не менее важными для интерпретации текста и для исследования дополнительных связей его. Ср. текст обряда «козла петь», записанный в деревне Ярово Дмитровского района: Пошел козел. на новый двор косу просить. На что косу? Траву косить. На что траву? Коней кормить. На что коней? Столбы возить. На что столбы? Мосты мостить. На что мосты? Христу ходить. На что Христу? Богу молиться. Подайте коровку, масляну головку В печи сидит, на нас глядит, А дверь идет — хвостом метет8“ или: Коляда молода У Иванова двора У Ирины у большой Купила горшок — Кутью варить, жену кормить. Чтоб детей родить, А им пашню пахать, Переложки сломать. Подавай nupora®s, Как видно из этих вариантов, все они непосредственно связаны с аграрными обрядами, известными под названием «козла петь»б6, «луг (плугу) кликать»67, «колядование». Эта связь отражена не только сами- ‚ми текстами, но и тем, что они исполняются (06 этом свидетельствует А. Б. Зернова) во время Рождества и сопровождаются соответствующими действиями. Древность их подтверждается наличием такого рода 62 А. Б. Зернова, Указ. соч., стр. 17. ja wo ® JI К. Зеленин, Описание рукописей ученого архива РГО, т. II., СПб., 1915, стр. . 712. | €* См. А. B. Зернова, Указ. соч., стр. 16. 65 См. JĮ. К. Зеленин, Указ. соч., стр. 712. К жену кормить, чтоб детей родить см. vaikelius gyrdzysiu ir ugdysiu из варианта, записанного B Лазунах (см. J. SenКиз, Указ. соч., стр. 222). % Одним из результатов дегенерации этого текста является детская игра «козу водить». 7 См. А. А. Потебня, Объяснение малорусских и сродных народных песен, II, Варшава, 1887, стр. 45 и след., 173 и след.; Его же, О мифическом значении некоторых обрядов и поверий, М., 1865, стр. 6, 21; А. Н. Веселовский, Разыскания в области русского духовного стиха, Сб. ОРЯС, т. 32, 1883, стр. 114 и след. 170 текстов почти во всех славянских фольклорных традициях, а также и в некоторых других, прежде всего — румынской и новогреческойв8. Любопытно и то, что эти «колядочные» тексты повторяют целый ряд особенностей, характерных для „Klausimai“ и русских текстов типа «На что косу? Траву косить...» Среди этих особенностей заслуживает особого внимания вопросо-ответная форма (часто с неожиданной концовкой), распространяющаяся, правда, и на некоторые смежные формы вроде весенних хоровых песен типа «A мы просо сеяли, сеяли»69. Есть основания думать, что „Klausimai“ и «На что косу? Траву косить» отражают реально существовавшую диалогическую форму старых Koasa’TM. Не менее показательным следует считать и факт жанрового расхождения соответствующих текстов: литовские „К]аизипа!“, доведя формальную основу прежнего колядочного текста до предела, превратились. в род сказки, тогда как аналогичный восточнославянский текст остался колядочной песней, сохранив при этом старый стихотворный размер. Не исключена попытка восстановления метрической формы текста, к которому восходят „Klausimai“. Почти несомненно, что она близка размерам славянских колядок: 4+4 (— — — —/— — ——), представленном в сербском и болгарском фольклоре и в разбираемом русском тексте7!: На чтб косу? Траву косить. На чтб траву? Корбв кормить. LN SRN EE WT en А 5 LH == ’ ’ ’ или xe: 5+5 (————— [—— — —— ), характерном для русских коляд. Ср. чередование метрических возможностей, насколько о них можно судить по тексту „Klausimai“: Kam tas dalgis? Šienėliui piauti. Kam tas Sienélis? Karvėms ėsti. Kam tos karvės? Pienėliui mėlžti... % См. P. Caraman, Obrzed kolędowania и slowian i u rumunėw. Studium рогомnawcze, Krakow, 1933. 5 Cp. например, II. В. Штейн, Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах, СПб., 1898, No 382; А. Терещенко, Быт русского народа, СПб., 1848, V, 19; VI, 307; А. B. Зернова, Указ. соч., стр. 26 и ‘след. и др ° Ср. построение колядочной песни, общей полякам, украинцам, белорусам, румынам. См. P. Caraman, Указ. соч., стр. 213. Весьма любопытна латышская коляда, приведенная Э. А. Вольтером, Указ. соч., стр. 105—107. " Вообще же размер 4+4`не характерен для русских колядок (в отличие от украинских щедривок). 171 или в другом варианте: ый еле Зе Пе в Kam tos karvės? Pienui duoti. Kam tūs pienas? Sūriams slėgti... (показательно постоянство хореических окончаний каждого полустиHs). Наконец, к числу особенностей, объединяющих названные литовские и восточнославянские тексты с близкими к ним фольклорными произведениями, можно отнести и такие, которые относятся к содержательному уровню. В частности, речь идет о повторении некоторых сходных (иногда даже не вполне ясных в пределах данного текста) мотивах, позволяющих восстановить новый ряд реалий. Оставляя подробное рассмотрение таких мотивов для другой работы, ограничимся здесь лишь общим указанием отдельных параллелей. _В одном из приведенных вариантов русской коляды встречается выражение мосты мостить, связывающее этот текст со многими другими, заключающими это выражение’?2. Не перечисляя примеров (они часты и хорошо известны), заметим, что тема моста с разными BapHAHтами отражена и в инославянских текстах, ср. сербско-хорв. mi-si moste gradimo, iz Cesa je gradite? ... риббайе паз krez at most, а ба nam га to date (из хорватской песни); словацк. па бо vam to kamenia? zlaté mosty stavati? či sū mosty hotovė? už sū mosty hotovė...; польск. jaworowi ludzie, czego tu stoicie? stojemy, stojemy, mosty budujemy... и T. n.7. Та же тема присутствует и в балтийском фольклоре: Nukaldink man tiltelį, Nukalk tiltelį Рег Мешипец...?3 7? Cp.: Берите топоры! — На что брать топоры? Рубите вы сосны! — На что рубить сосны? Колите вы доски! — На что колоть доски? Мостите вы мосты! — На что мостить мосты? и т. д. См. П. В. Штейн, Великорусс., т. 1, вып. 1, СПб., 1898, стр. 307 (No 1038). Характерно и сходство формального построения этого текста с колядой, записанной А. Б. Зерновой. 73 См. А. А. Потебня, Объяснения малорусских и сродных народных песен, I, Варшава, 1883, стр. 127 и след. Здесь же дана интерпретация этого выражения. 7 См. Lietuvių liaudies dainos, стр. 93. 172 Jūrės marės suliūliavo, Vario tiltas suskambėjo. Po tuo tiltu tiltužėliu, Ten žvejojo trys zvejeliai...” Ne ligoja alva tilts, Man venenem pareijot..."* Grédite tiltenu Por ustubenu. Lai munas kojenes Ма apmerk!” и т. п. К таким же общим для балтийских и славянских фольклорных текстов мотивам принадлежит возжигание огня и приготовление козла к жертвоприношению. Cp., с одной стороны, русскую сказку об Аленушке и братце Иванушке и отражение той же темы в колядах и связанных с ними текстах (...леса стоят дремучие, во тех лесах огни горят, огни горят великие, ... он точит свой булатный нож, котел кипит горючий, возле котла козел стоит; хочет козла зарезати...?8 и, с другой стороны, дегенерированные формы этого мотива в балтийском фольклоре, включая детскую игру в Литве „vilkas ауёз сапа“?9. Смысл этих и подобных им сопоставлений заключается в том, что сопоставляемые факты, принадлежа текстам, во многих отношениях близким к „Klausimai“ и «На что косу? Траву косить», расширяют тот общий балто-славянский фон, на котором сложились разобранные в этой статье фольклорные тексты и отраженные в них реалии. Москва ABOUT THE BALTO-SLAVIC СОММЕСТЮМ$ IN THE FIĘLD OF FOLK-LORE. V. TOPOROV Summary The aim of this article consists in illustrating on the basis of the Balto-Slavic folk-lore the big possibilities given by the structural and typological approach to the folk-lore texts even to the solution of genetic 75 Šimtas liaudies baladžių, Kaunas, 1941, стр. 89 (cp. стр. 96). 3. А. Вольтер, Материалы для этнографии латышского племени Витебской губернии, стр. 361. "T Там же, стр. 183. x 78 См. И. М. Снегирев, Русские простонародные праздники и северные обряды, М., 1837, I, стр. 103, II, стр. 68 и др. Ср. также вырожденный вариант «Коза» (А. Н. Афанасьев, Народные русские сказки, No 27), кумулятивное построение которой возвращает нас к текстам вроде «На что косу? Траву косить». 79 См. Э. А. Вольтер, Указ. соч., стр. 91, 100—101, 109—110. 173