О терминологической интерференции в условиях близкородственного двуязычия (на материале научно-технической и художественной терминологии)

MOKSLO KALBOS KULTŪROS IR TERMINOLOGIJOS PROBLEMOS LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXIV (1985) ПЕТР ВИКЕНТЬЕВИЧ САДОВСКИЙ О ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРФЕРЕНЦИИ В УСЛОВИЯХ БЛИЗКОРОДСТВЕННОГО ДВУЯЗЫЧИЯ (НА МАТЕРИАЛЕ НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОЙ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ТЕРМИНОЛОГИИ) С точки зрения соотношения рационального и эмоционального в языке всякая национальная художественная терминология вообще и названия объектов художественного творчества в частности существенным образом отличаются от той части терминологической номенклатуры, которую можно условно объединить под названием «научно-техническая терминология». Хотя в научно-технической терминологии каждого языка — пусть даже при известной ограниченности сфер его употребления — всегда можно выделить значительную часть наименований, несущих на себе признаки национального «духовного ландшафта» и языкового мышления, однако в своей основе опирающихся на функционально-семантический принцип, т. е. приближающихся к некоему среднему «наднациональному» образу. Упрощенно такое положение вещей именуют интернационализацией терминологии. С точки зрения внутренней формы (в духе Гумбольдта, Потебни, Вайсгербера) терминология одних языков может быть в целом более «образной» или более «функциональной» по отношению к другим языкам. Напр., даже беглый взгляд на термины немецкой классической философии (которые, к слову, были скалькированы большинством европейских языков) и на ключевые понятия философии французского экзистенциализма позволяет отметить, что первой — по выражению одного французского философа-публициста — больше присущ принцип «незыблемого функционализма», чем «эфемерной образности», которая пронизывает вторую. Пусть в этих выражениях есть известная доля преувеличения, однако они отражают ту бесспорную истину, что всякие гуманитарные определения и термины, приближающие нас к вечной загадке человеческой сущности, всегда более расплывчаты и неопределенны, чем понятия, раскрывающие сущность материального мира и его причинно-следственных связей. Более того, использование одних и тех же источников духовной культуры в разных культурно-языковых традициях может дать различную стилистически образную картину национального языка. Напр., ни у кого не может вызывать сомнения факт, что лютеровский перевод библии на 128 немецкий язык более приземленный, более «функциональный» по сравнению с церковно-славянским вариантом, характеризующимся большей возвышенностью, пышной образностью, витиеватостью и велеречивостью. В условиях билингвизма (не только близкородственного — применительно к советскому национально-русскому двуязычию) и НТР имеет место большее или меньшее разграничение сфер функционирования национальных языков и языка-посредника. Вводя новые термины на родном языке под давлением фактора социальной престижности, создатели терминологии часто прибегают к приему калькированного перевода с полным повторением заимствуемой семантики, образа и морфологической структуры соответствующей лексемы. В ситуациях смешанного билингвизма, что нередко наблюдается, напр., при белорусско-русском двуязычии, носители заимствующего языка не всегда осознают системную принадлежность соответствующих элементов терминологической номинативной единицы, что ведет к массовой интерференции в сферах преимущественного функционирования языка-посредника. При этом из сознания носителя языка постепенно вытесняется национальная специфика словообразования, синтаксических связей и морфологических отношений. В области научно-технической терминологии для избежания возможного нарушения системных отношений в языке-реципиенте вместо калькированного перевода с близкородственного языка-посредника можно использовать семантико-морфологические модели неродственных языков, в которых соответствующий термин выражен словом, отражающим сущность данного понятия, его функциональный характер. Напр., в переводных русско-белорусских словарях русское погрешность (в сочетании погрешность измерения) передается искусственной калькой хібнасць вымярэння. Такой вариант данного термина представляется неприемлемым по ряду причин. Во-первых, вписываясь в общую семантико-лексическую систему белорусского языка, новоизобретенный термин приобретает дополнительный нетерминологический оттенок: некорректность измерения вообще, которая может быть вызвана, напр., нарушением технических условий процесса измерения и т. п. С другой стороны, в систему языка-реципиента вводится несвойственная ему словообразовательная модель: существительное + формант/-н|асцЬ. Кстати, в последнее время слова, образованные по данной модели, показывают завидную агрессивность. Уже почти нормой стали выражения типа дома повышенной этажности, хотя адъективный компонент, от которого обычно образуется существительное с формантом -ность, встречается лишь в сложных словах (двухэтажный). Нельзя сказать отдельно этажный и образовать от этого слова существительное по аналогии с нормативным человечный — человечность, бел. людскі — людскасць. Если обратиться к другим европейским языкам с высокоразвитой функциональной терминологической номинацией, то можно найти про- 9 Užsāk. Nr. 1007 129 стой адекватный семантико-морфологический аналог в форме нем. Мевfehler, англ. measuring error, франц. erreur de mesure и т. д., что соответствует выражению (допустимая) ошибка измерения. В переводе на белорусский язык это будет звучать как (дапушчальная) памылка вымярэння. Таким образом снимается «эмоциональность» номинации, устраняются системные нарушения в языке-реципиенте и, что весьма важно, термин больше интернационализуется, получая в качестве семантического стержня функциональный признак. Нередко калькирование терминов с языка-посредника в случае заимствования его в свою очередь первым из других языков может привести к повторению ошибок, прокравшихся по различным причинам в русский перевод соответствующих иностранных терминов. Напр., в белорусской периодике и научной литературе широкое распространение получил неверно употреблявшийся во многих русских печатных изданиях литературно-театральный термин эфект адчужэння вместо правильного эфект ачужэння, который был даже первоначально включен в «Слоўнік I тома энцыклапедыі літаратуры і мастацтва Беларусі» (Минск, 1981, с. 12). А между тем русско-немецкий / немецко-русский «Словарь зрелищных искусств» (Wörterbuch der darstellenden Künste/VEB Verlag Enzyklopädie.— Leipzig, 1976) на с. 75 в русско-немецкой части дает такое толкование термина отчуждение: отчуждение ср. 1. Entfremdung f. 2. falsche Übersetzung des Terminus Verfremdung, s. отчуждение. Как видно, авторы словарной статьи сочли необходимым выделить вторую позицию значения, сформулировав ее как «неправильный перевод термина Verfremdung» — отчуждение. В свою очередь отчуждение объясняется в словаре как брехтовское концептуальное «Distanzierung vom konkreten Vorgang, die es dem Zuschauer ermöglicht, das Vorgeführte gesellschaftlich richtig zu verallgemeinern». Безусловно, в белорусском языке можно было бы избежать подобной неточности, если бы перевод осуществлялся прямо с немецкого оригинала, без языка-посредника. В условиях НТР и высокоразвитого билингвизма научно-техническая терминология и фразеология языка-посредника все шире проникает в образное мышление двуязычных носителей, смещает на эмоциональную периферию обыденные лексические единицы родного языка. Так, в радиорепортаже одного белорусского журналиста прозвучала фраза: «На гэтым прадпрыемстве, вобразы кажучы, акумуляваны найпершая дасягненні айчыннай прамысловасці». Как видно, слово аккумулировать, которое обозначает не что иное как собирать, воспринимается говорящим как более образное и эффектное по сравнению с обычным «нетехническим» словом. Или другой пример. В издательском плане «Мастацкая літаратура» на 1983 г. встречается не одно название книги технизированного характера типа: «Амплітуда смеласці», «Змена фазы», «Эстакада» и т. д. Эти факты свидетельствуют о заметном влиянии «энтэровского» лексикона на художественно-образную систему языка. 130 В силу того, что в настоящее время сфера функционирования белорусского языка значительно уже по сравнению с областью употребления русского в условиях культурной городской среды, которая во все времена являлась мерилом культурно-языковой престижности, в белорусских номинациях традиционных произведений искусства наблюдается широкое заимствование русских названий даже с прозрачной небелорусской семантико-морфологической формой. Напр., 14-я соната-фантазия Бетховена, которой в языке-оригинале в свое время было присвоено название «Mondscheinsonate» (дословно: соната лунного света) фигурирует в белорусских программах радио и телевидения как «Лунная саната», хотя ее следовало бы называть «Саната месячнага святла» или просто «Месячная саната» по аналогии с месячная ночь (лунная ночь), так как слову луна в белорусском языке соответствует лексема месяц. Подобным образом персонаж переводной сказки Золушка (нем. Aschenputtel, Aschenbrödel) передается в белорусском чаще тем же словом, что и в русском. Лишь отдельные писатели (Короткевич, Брыль, Панизник) употребляют белорусские мотивированные названия Папялюшка или Капцюшка от белорусского слова попел. Известна белорусским сказкам и такая фигура как Іскарка-Папяльга, в основу которой положено слово попел. Приживается в современном белорусском языке и название оперетты Штрауса «Fledermaus» как «Лятучая мыш», хотя по всем правилам должно было быть «Кажан». Подобные примеры можно было бы продолжать. Наблюдения за функционированием искусствоведческих терминов и названий произведений искусства в современном белорусском языке показывают, что адекватная культура языка науки и терминологии возможна лишь в тех областях, где национальная культура существует не только как атрибут национальной орнаментики, а как цельный саморазвивающийся организм.