Балтийские и славянские названия овцы у барана

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXX (1993) PERIFERINĖS LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS 10. В. ОТКУПЩИКОВ БАЛТИЙСКИЕ И СЛАВЯНСКИЕ НАЗВАНИЯ ОВЦЫ И БАРАНА В работах, посвященных анализу балтийской и славянской лексики, до сих пор пользуется популярностью тезис об односторонней направленности заимствований из славянского в балтийский — при почти полном отсутствии противоположного движения (тезис А.Брюкнера — О.Н.Трубачева). В области животноводческой лексики эта концепция нашла свое отражение, в частности, в одной из недавно защищенных кандидатских диссертаций (Проценко, 1985). Славянские балтизмы (довольно многочисленные в анализируемой этим автором лексике) или вообще обходятся молчанием, или не отмечаются как балтизмы. Например, блр. диал. бонда (также укр. диал. бонда "корова"), балтийское происхождение которого было убедительно обосновано А.П.Непокупным и другими авторами (см. Лаучюте, 1982, 9–10; там же — ссылки на литературу), не отмечается как балтизм. То же относится к блр. диал. марага "корова", маргель "бык" (ср. также marġis и польские соответствия) — из лит. margà "пестрая", márgis, margelìs "бык пестрой масти" и др. В диалектах польского языка лит. margójì "пеструха" было преобразовано с помощью славянского суффикса –к-: margoјka idem. Ср. žalojka — из лит. žalòji (karvė) "буренка", balnojka из лит. balnóji "(корова) с белой спиной", žebrojka — из лит. žebrõji "пеструха", szemojka — из лит. šémoji "(корова) пепельной масти", jodis — из лит. júodis "бык черной масти" и т.д. (примеры — из указанного словаря Ю.Лаучюте). Ср. также лит. parščiukas "поросенок" — слово, заимствованное во многие диалекты польского, белорусского, украинского и русского языков. Подобные факты свидетельствуют о сложном взаимовлиянии лексики балтийских и славянских языков, а не об односторонней направленности заимствований. Не менее сомнительным является далеко идущий вывод Б.Н.Проценко о "более развитой овцеводческой терминологии" славян сравнительно с балтами (Проценко, 1985, 8). Этот вывод опирается на три предполагаемых "проникновения" из славянских языков в балтийские: лит. ba/ogõnas, лтш. avins, др. –прус. camstian. Однако исконность двух последних балтийских слов до сих пор никто, кажется, не подвергал сомнению¹. Более того, лит. ãvinas, лтш. avins, др.-прус. awins — общебалтийское название барана, очень рано 1 См., в частности – (Fraenkel LEW, 28; Sabaliauskas, 1966, 16; Топоров, 1980, 197–200). 63 заимствованное в финно–угорские языки: фин. oinas и др. (Thomsen, 1890, 160; Kalima, 1936, 6–7). Как известно, балтийские заимствования в финно–угорских языках древнее германских и намного древнее славянских заимствований (Хакулинен, 1955, II, 39–49). Построено лит. āvinas по продуктивной балтийской словообразовательной модели: lāpė "лиса" → lāpinas "лис", avė, avis "овца" → āvinas "баран", būrė "овца" → būrinas "баран", bašė "овца" → bašinas "баран" (и basinėlis "барашек"); ср. также родовое понятие: ratė (ratėlė) "самка" → rātinas "самец"². В отличие от балтийского, на славянской почве словообразовательная модель ов(ца) → овынь — уникальна, и если уж предполагать здесь "проникновение", то скорее в обратном направлении³. Узкий диалектизм vargōnas, воспринимаемый носителями литовского языка как варваризм, относится к поздней эпохе и говорит о степени развития общеславянской терминологии не более чем, например, польский диалектизм baziu̇tka "овечка" (из лит. baziūtė). Помимо рассмотренных названий овцы и барана, в русских и литовских народных говорах имеется довольно большое количество подзывов этих животных. Подзыв эти очень часто неразрывно связаны с диалектными названиями овец, баранов или ягнят. Ср. подзыв баль–баль и бáлька "овца", бур–бур или бурь–бурь и бырка "овца" (курск., воронежск.) или "ягненок" (брянск., орловск.), бяш–бяш или бяша–бяша и бяша "баран" (олонецк., тульск.), бяшка "баран, овца", бяшутка "овца" (псковск.). Примерно такая же картина наблюдается и в диалектах литовского языка. Особый интерес представляют подзывы и названия овцы и барана — общие для литовских и русских говоров. Так, лит. bas’-bas’ и basià-basià совпадают с русскими диалектными подзывами овец: бась–бась (сибирск.) и бас’а–бас’а (тверск.). Литовское название овцы bašė, видимо, можно считать достаточно древним. Косвенно об этом свидетельствует рус. диал. бáша "овца" — форма, восходящая, как и лит. bašė, к *basja. Ср. лит. sādse = рус. и болг. сýша "сушь; засуха", лит. šešė = серб.–хорв. šȇsa "сестра" и др. В отличие от слова баша (и башка), охватывающего значительную часть русских говоров, другое название овцы — бася — ограниченное новгородским и северо–двинским ареалом, возможно, следует рассматривать как балтизм. Фонетически близкий подзыв овец — лит. bazė-bazė и bazį-bazį можно найти лишь в русских говорах Литвы (база–база и базь–базь). Названия овец, связанные с этим подзывом, засвидетельствованы только в литовском языке: baziūtė "овечка" (ср. польское заимствование: baziu̇tka), baziūkas, baziūlis "ягненок". 2 Здесь и ниже литовский материал дается по академическому словарю литовского языка (LKŽ), русский диалектный материал — по словарю русских народных говоров (СРНГ). 3 Говоря о древнем и.-е. названии овцы, нельзя не отметить, что лит. avis имеет соответствия в др.–инд. āviḥ, др.–греч. ο(F)ις, лат. ovis, др.–ирл. oi, в то время как в славянских языках форма с простой основой не сохранилась (ср. ст.–слав. ОВЬЦА, др.–инд. avikā, лит. avi̇̀kė, а также лит. avikėna = чеш. ovčná "баранина", но др.–рус. овьчина "овечья шкура"). 64 Другая большая группа названий овцы и барана связана с подзывами barē-barē = burē-burē в литовских и баря–баря = боря–боря в русских говорах. Рус. диал. баря “баран” (архангельск.) и лит. būrė “овца” (Kražiai), а также производные барька, баринка, борец, борька, бараш “баран” (также слово, которым подзывают барана), лит. bariukas = buriukas “барашек”, burulis, būrinas “баран”, burikė “овечка” и др. — все эти слова свидетельствуют о том, что и в диалектной лексике как русского, так и литовского языка широко представлены названия овец, баранов и ягнят, этимологически связанные с подзывами баря, боря (из *bъrъ), barē, burē. Некоторые из русских диалектных названий овцы и барана, связанные с подзывами баря и боря, не могут быть убедительным образом объяснены на славянской почве из-за отсутствия соответствующих словообразовательных моделей. И здесь на помощь может быть привлечен материал литовского языка и его диалектов. Так, рус. диал. борей “баран” (новгородск.) можно объяснить по модели лит. -ė (женский род) → -ėjas (мужской род), т.е. būrė “овца” → *burėjas (или *burėjus) “баран” (= рус. борей). В современном литовском языке суффикс –ėј– образует многочисленные nomina agentis. Однако, как отмечает П.Скарджюс, это не было древним значением суффикса.⁴ О более широком значении суффикса –ėј– свидетельствует, в частности, известная своим “консерватизмом” топонимика: Dėglė – Dėglėjus название леса (Vanagas, 1970, 111). Рус. диал. борша “овца” (олонецк.) было образовано как лит. boba “баба” → bõbšė, kumėlė “кобыла” → kumelšė “кляча” (Skardžius, 1943, 316), ср. лит. burė “овца” → *buršė (= рус. борша). В качестве заимствования из лит. *buršė следует, по-видимому, рассматривать рус. диал. бýрший “овца” (новгородск., коми-пермяцк.), ср. также бýрши “ягнята”. Приведенные выше примеры позволяют предложить новую этимологию русского слова баран и его славянских соответствий. Имеющиеся этимологии этого слова трудно признать удовлетворительными. Они обычно построены лишь на созвучии, изолированы от других диалектных названий барана и овцы, не объясняют, как именно было построено слово. Предполагаемая связь с и.-е. *bher- “резать”, допускающая, как и в случае со словом боров, исходное значение “кладеный” (ЭСРЯ 1, 39), представляет собой типичную “корнеотсеч-лочную” этимологию. Ссылки на близко звучащие и.-е. слова и на альпийское происхождение слова, восходящего к подзывному междометию ber– в этом отдаленном ареале (см. Фасмер, 1, 123), справедливо были отвергнуты О.Н.Трубачевым (ЭССЯ 1, 157). Однако еще менее правдоподобно предположение о тюркском заимствовании (Трубачев, 1960, 74–76) или тюркском посредничестве при заимствовании из иранского (ЭССЯ 1, 158). Наличие слова в чешском, словацком и польском языках при его, по сути дела, полном отсутствии в южнославянских 4 “Taigi priesaga -ėjaiš pradžios negalėjo būti specialiai vartojama nomina agentis... ji tada, be abejonės, buvo vartojama daug laisviau ir plačiau” (Skardžius, 1943, 84). 65 языках5, — слишком необычный ареал для предполагаемого туркизма. Тюркские названия барана, на которые можно было бы здесь опереться, в действительности, сами были заимствованы из русского языка (Фасмер, 1, 124). В.В.Мартынов, видящий в слове баран "итальянское проникновение", ссылается на лат. repo, repōnis ‘сапог из сыромятной кожи’ — этимологически темное слово, совершенно изолированное в латинском языке. Предположение о том, что это был сапог из бараньей кожи (Мартынов, 1978, 32–33), — совершенно произвольно и ничем не аргументировано. Не оправданно это сопоставление и фонетически: р → b̄- (?), e → a (?). Обратимся, однако, к балто-славянскому ареалу. Подзыв гусей gágù–gáги (или звукоподражательное га–га) дает производное gágan ‘гусак’ (самарк.) — подобно тому, как лит. диал. gãgas ‘гусь’ → gagõnas (Skardžius, 1943, 274). Точно так же подзыв бари–бари (или бар–бар) дает производное баран. В литовском языке — по той же самой модели — barė–barē (ср. būrē ‘овца’) могло дать *barõnas. Хотя лит. barõnas ‘баран’, по общему признанию, является славизмом, слово это вполне естественно вписывается в лексику литовского языка. Словообразовательная модель, по которой образуются производные на –опas, надежно засвидетельствована в литовском языке — как в апеллятивной (dirvà → dirvõnas), так и в ономастической (Dubrà → Dubrõnas) лексике (Skardžius, 1943, 273–274). Диалектная форма бараш “баран” (вятск.) относится к рассмотренным выше названиям барана с междометной подзывной основой бартак же, как форма крякáш “утка кряка” — к крячка idem и к звукоподражательной междометной основе кряк-. И здесь опять далеко не очевидная на славянской почве словообразовательная связь между формами баран и бараш проясняется сквозь призму архаичного литовского словообразования, отраженного в гидронимии: баран (*barõnas) : бараш (*barõšius) = река Ramõnas : озеро Ramõšius (Vanagas 1981, 272). Мнение о заимствованном характере рус. баран, высказывавшееся в литературе, представляется малоправдоподобным — в связи с рассмотренным выше материалом. Ссылка на расхождения в корневом вокализме bar–/bor–/ber– (Sadnik-Aitzetmüller, 1968, 4, 240) не убеждают в иноязычном происхождении рус. баран / боран / чеш. beran “баран”. Все три типа огласовки отражены в русских диалектных формах бáрька “овечка” / бóрька “баран” (ср. лит. burikė “овечка”) / берѝка “поддельная мерлушка на зимней шапке” ← *“овца” (вологодск.)⁶. И во всех трех случаях засвидетельствованы подзывы с той же огласовкой: баря, барь (лит. barē, barì), боря (лит. burē) и берь ⁵ Im Südslavischen existiert das Wort nicht” (Sadnik-Aitzetmüller, 1968, Lief. 4, 240). Сербо-хорватские диалектные образования типа бáра, барúца, барањ, барáш, бáраш обозначают различных животных: козу, овцу, свинью с е р н о – б е л о й масти (преимущественно козла или козу). Этимологически Л.Садник и Р.Айтцетмюллер (ср. cit. выше) эти слова убедительно связывают с бараст “черно-белый (о масти)”. Возражения О.Н.Трубачева (ЭСЛЯ 1, 157) не представляются убедительными. ⁶ Семантически ср. рус. диал. бырка 1) “овца”, 2) “оренья шкура”, 3) “мерлушка”, 4) “шапка с околышем из шкуры ягненка” (СРНГ, s. v.). Ср. также др.-инд. meśā- “баран” и ст.-слав. Мѣх. 66 (неизвестн.). Попытка О.Н.Трубacheва объяснить огласовку др.-рус. боранъ и чеш. beran действием диссимиляции (ЭССЯ 1, 137) никак не может быть признана удачной. Во-первых, если взять действительный (а не мнимый) тюркизм кабан, то от него почему-то не засвидетельствовано ни одной формы с подобного рода диссимиляцией. Во-вторых, ни у подзыва барь, ни у слова барька не было никаких условий для диссимиляции. Между тем, все три типа огласовки полностью совпадают у подзывов и у слов баран, боран, beran. Поэтому лишь категоричный вывод О.Н.Трубачева: "вне всяких сомнений слово *baranъ заимствовано слав. языками" из тюркского (ЭССЯ 1, 137–138) следует столь же категорично отвергнуть. Из других названий овцы, имеющих близкие образования в диалектах литовского и русского языков, можно отметить лит. kūsē “овца” (в языке детей), kiša “подзыв овец” и рус. кычча “овца” (вологодск., архангельск.), кытья idem (в разговоре с детьми — курск., тульск.), кить-кить “подзыв овец”. Здесь русские и литовские формы различаются лишь количеством гласного u: *kutìa > лит. kūsē (с детской артикуляцией), *kūčia > кычча (как *svētja > свевча). Наконец, особый интерес представляет балто-южнославянская изоглосса: лит. raganė, лтш. ragana “рогатая овца” (M.-E. III, 464) — сербо-хорв. rogònja “баран с длинными рогами” (подробнее см. Откупщиков, 1977, 274–275). Выходя за рамки поздних пограничных балто-славянских контактов, эта изоглосса свидетельствует о тесных связях между двумя семьями индоевропейских языков в области животноводческой (в частности — овцеводческой) терминологии. В целом, балто-славянские отношения в области лексики, связанной с названиями овцы и барана, отражают разные хронологические слои: 1) лит. āvinas — др.-рус. овинъ, лит. vilna — рус. вóлна имеют соответствия в родственных индоевропейских языках; 2) лит. ēras, лтш. jērs — рус. ярка, лит. raganė — сербо-хорв. rogònja представляют собой балто-славянские образования; 3) рассмотренные в начале статьи диалектные названия овцы и барана, по-видимому, связаны с более поздними ареально ограниченными балто-славянскими контактами. Здесь среди общей диалектной лексики русского и литовского языков зачастую трудно провести четкую грань между исконно-родственными словами и заимствованиями, имевшими место в условиях тесных этно-языковых контактов. Во всяком случае, у нас нет никаких оснований говорить об одностороннем влиянии славянской овцеводческой терминологии на балтийскую. Более того. Словообразовательный анализ русских, польских и литовских диалектных названий и подзывов овцы и барана свидетельствует скорее о их более балтийском, нежели славянском характере (не говоря уже о прямых заимствованиях типа лит. baziùtė → польск. baziútka “овечка”). Что же касается более ранней эпохи, то наличие древнейших заимствований из балтийских языков в финно-угорские (āvinаs, ēras, vilna и др.) убедительно говорит о независимом характере балтийской овцеводческой терминологии, сформировавшейся в столь отдаленную эпоху, когда ни о каких славянских "проникновениях" не могло быть и речи. 67 ЛИТЕРАТУРА Лаучюте Ю.А. Словарь балтизмов в славянских языках. Л., 1982. Мартынов В.В. Балто–славяно–итальянские изоглоссы. Лексическая синонимия. Минск, 1978. Откушчиков Ю.В. О происхождении лит., лтш. ragana ”ведьма” // ”Baltistica”, 1977. Т. 13(1). Проценко Б.Н. История названий животных в славянских языках. АКД. Минск, 1985. Топоров В.Н. Прусский язык. Словарь I–K. М., 1980. Трубачев О.Н. Происхождение названий домашних животных в славянских языках. М., 1960. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964. Т. 1. Хакулинен Л. Развитие и структура финского языка. Лексикология и синтаксис. Ч. II. М., 1955. ЭСЯ — Этимологический словарь русского языка. М., 1963. Т. 1. Автор-составитель Н.М.Шанский. ЭССЯ — Этимологический словарь славянских языков. Под ред. О.Н.Трубачева. Вып. 1. М., 1974. Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1955. Kalima J. Itämerensuomalaisten kielten baltilaiset lainasanat. Helsinki, 1936. M.-E. — Mühlenbach K.-Endzelin J. Lettisch-Deutsches Wörterbuch. Bd. 1. Riga, 1923. Sabaliauskas A. Lietuvių kalbos leksikos raida // ”Lietuvių kalbotyros klausimai”, 1966. T. 8. Sadnik L. Aitzetmüller R. Vergleichendes Wörterbuch der slavischen Sprachen. Lief. 4. Wiesbaden, 1968. Skardžius P. Lietuvių kalbos žodžių daryba. V., 1943. Thomsen V. Berøringen mellem de finske og de baltiske (litauisk-lettiske) sprog. Kobenhavn, 1890. Vanagas A. Lietuvos TSR hidronimų daryba. V., 1970. Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. V., 1981. BALTŲ IR SLAVŲ KALBŲ AVIES IR AVINO PAVADINIMAI Reziumė Straipsnyje apžvelgiami baltų ir slavų kalbų (tarmių) avies ir avino pavadinimai, analizuojama jų daryba iš šaukimo žodžių (pvz., liet. bas’-bas’, basia-baśia ir bašė’àvis’, rusų tarmių бась-бась, ба́ся’аvis’, liet. bazė-bazė, bazi- 68 bazi ir baziūtė "avis", baziukas, baziulis "ėriukas", Lietuvos rusų tarmių baza-bazą, bazь-bazь, lenkų baziutka "avytė"). Daroma išvada, kad su.avies ir avino pavadinimais susijusi baltų ir slavų kalbų leksika atspindi įvairius chronologinius sluoksnius: 1) liet. āvinas — sen. rus. овьнъ, liet. vilna — rus. волна turi atitikmenų giminingose indoeuropiečių kalbose; 2) liet. ėras, lat. jērs — rus. ярка, liet. raganė, lat. ragana "raguota avis" — serbų-kroatų rogońa rodo baltų ir slavų kalbų žodžių darybą; 3) įvairūs tarminiai pavadinimai sietini su vėlesnių laikų geografiškai ribotais baltų ir slavų kontaktais. Nėra pagrindo kalbėti (kaip daro kai kurie kalbininkai) apie vienpusę slavų kalbų avininkystės terminijos įtaką baltų kalboms. Priešingai, rusų, lenkų, lietuvių tarmių avies ir avino pavadinimų iš šaukimo žodžių daryba leidžia manyti, kad jie būdingesni baltų kalboms nei slavų. Seniausi finų kalbų baltizmai (āvinas, ėras, vilna ir kt.) rodo, kad baltai savo avininkystės terminiją turėjo jau tais laikais, kada slavų terminijos "prasisverbimo" dar negalėjo būti.