Profesoriaus Antano Salio atminimui

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994) LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI Уильям ШМАЛЬШТИГАС ПАМЯТИ ПРОФЕССОРА АНТАНАСА САЛИСА Я искренне сожалею, что сегодня не могу быть с вами, однако благодарен своему доброму другу и коллеге Альгирдасу Сабаляускасу за перевод на литовский язык кратких воспоминаний об одном из моих любимых профессоров*. Поскольку вскоре состоится конференция, посвящённая памяти профессора Йонаса Казлаускаса, я скажу несколько слов и о нём. Мои первые реальные контакты с литовской культурой начались осенью 1950 года, когда я поступил в аспирантуру Пенсильванского университета (University of Pennsylvania). В первом семестре моими преподавателями были Альфредас Сеннас (семинар по славянской филологии), Винцас Креве-Мицкевичюс (русский язык (Russian conversation and composition), советская русская литература), Франц Розенталь (арабский язык), Карлтон Кун (антропология) и Атанас Салис (болгарский язык). Поскольку в те времена отделения славянских языков были небольшими, каждому сотруднику факультета приходилось выполнять множество обязанностей. Поэтому проф. А. Салис преподавал курс современного болгарского языка. На этом курсе мы пользовались «Грамматикой болгарского языка» известного русского слависта С. Б. Бернштейна. В Пенсильванский университет проф. А. Салис приехал после Второй мировой войны по приглашению проф. А. Сенна, которому в конце сороковых годов поручили создать отделение славянских языков. Помимо своего бывшего студента А. Салиса, А. Сенн пригласил также В. Креве-Мицкевичюса и Пранаса Скарджюса, однако ходили слухи, что последний отказался, поскольку не хотел работать с А. Сенном. Первое впечатление, которое произвёл на меня А. Салис, было положительным. Профессор был необычайно заботливым и добросовестным. Он дал нам, студентам, не только прочные знания болгарского языка, но и основы общего языкознания. Говорил он довольно медленно, но громко и ясно. Хотя в его английском чувствовался лёгкий акцент, понимать его никому не было трудно. (С В. Креве-Мицкевичюсом дело обстояло иначе: я, по правде говоря, никогда не слышал, чтобы он говорил по-английски. Поскольку в первый год моей учёбы в Пенсильванском университете я не знал литовского, с В. Креве-Мицкевичюсом я всегда говорил по-русски. Проф. В. Креве-Мицкевичюс очень хорошо знал латынь и, вероятно, мог без труда читать по-английски, но у меня сложилось впечатление, что говорить по-английски ему было необычайно трудно.) Проф. А. Салис всегда казался весёлым и приветливым, готовым * Вариант этой статьи на английском языке: S c h m a l s t i e g W. R. To the memory of Professor Antanas Salys // Lituanus, 1992. V. 38, № 3. P. 58—68. 44 посвящать бесконечно много времени, объясняя нам, несообразительным американским студентам, всякие грамматические и вообще лингвистические вопросы. Мне казалось, что это был человек с улыбкой на лице. Во втором семестре я изучал многие предметы, начатые в первом, но вместо курса советской русской литературы я записался на курс древнерусской литературы В. Креве-Мицкявичюса. (В нём В. Креве-Мицкявичюс старался разъяснить трудные места средневекового русского эпоса «Слово о полку Игореве».) Вместо антропологии у проф. А. Салиса я начал изучать прусский язык — мой первый балтийский язык. Каким-то образом книжному магазину Пенсильванского университета удалось получить несколько экземпляров «Altpreussische Grammatik» Й. Эндзелина (Рига, 1944). Мы пользовались этой грамматикой как учебником. У меня до сих пор хранится экземпляр, купленный тогда. На второй странице обложки написано: Auflage 1000. Теперь это, должно быть, библиографическая редкость. В нашей группе было всего пять или шесть студентов, но я помню только двоих — некоего Уильяма Гиббона, местного американца, как и я, и Антанаса Клима, которого я встретил в 1950 году и с тех пор с которым мы дружим. Вероятно, проф. А. Салису было трудно преподавать элементарную балтийскую филологию на материале прусского языка. Однако в конце концов, по-видимому, ему это удалось, потому что однажды он сказал мне, что я начинаю понимать, что он пытается донести. Я всегда усердно учился и получал достаточно хорошие оценки, но ничто не давалось мне легко, и я часто не сразу понимал суть лекции. После года учёбы в Пенсильванском университете осенью 1951 года я перешёл в Колумбийский университет, где занимался у известного французского лингвиста Андре Мартине. Весной 1952 года меня призвали на военную службу, и лишь осенью 1954 года я смог вернуться в Пенсильванский университет. Я сразу же начал посещать курсы литовского, польского и древнеславянского языков проф. А. Салиса. В 1954—55 годах курс литовского языка посещали четверо студентов, в том числе мой хороший друг Сэмюэл Левин, ныне широко известный профессор английской лингвистики в Нью-Йорке. В те учебные годы около трёх часов пополудни С. Левин, Костас Остраускас (иногда также Винцас Мацюнас) и я часто встречались в предбаннике библиотеки Пенсильванского университета, чтобы поболтать. Наша троица, то есть С. Левин, К. Остраускас и я, назвала себя клубом патриотов Литвы, девизом которого было: «Сегодня Чикаго — завтра весь мир». Наш учебник литовского языка был написан только по-литовски, и мы пользовались им главным образом при изучении парадигм, поскольку подробного учебника литовского языка на английском не было. Мне кажется, учебник написал священник Й. Старкус, но я не уверен, потому что не знаю, где он теперь находится. Проф. А. Салис понимал, с какими трудностями сталкиваются англоязычные студенты при изучении грамматики литовского языка, поэтому во время практических занятий он переводил для нас большинство грамматических тем. Думаю, все мы получили здесь хорошую основу грамматики литовского языка, хотя проф. А. Салис не уделял внимания разговорной речи. Он быстро и тщательно проверял наши письменные работы и, словно никогда не уставая, указывал на наши элементарные ошибки. Тогда мы читали размноженные на мимеографе литовские тексты, часть которых в конце концов была опубликована как второй том «Handbuch der litauischen Sprache» проф. А. Сенна (Heidelberg, 45 1957). По экземпляру этой книги, полученному в переиздании, К. Остраускас записал на мой магнитофон «Сватовство» Лаздину Пеледы, и я много раз усердно слушал запись, стараясь освоить разговорную речь. Из этого курса С. Левин особенно хорошо запомнил выражение «Аклам kelio neparodysi» (теперь A. Senno Handbuch II, 19), и всякий раз, когда я встречаю С. Левина, он повторяет мне эту поговорку. Боюсь, не думает ли он, что эта пословица относится ко мне. (Не следует путать Сэмюэла Левина, специалиста по английскому языкознанию, с Юлем Левиным, балтистом.) Курсы древнеславянского и польского языков проф. А. Салис преподавал столь же методично и тщательно, как и остальные, однако при преподавании он следовал американской практике и позволял студентам в любой момент прерывать его вопросами. Однажды студент спросил его, как он выучил польский язык. А. Салис ответил, что слушал радиопередачи, когда ещё жил в Литве. Проф. А. Салиса в плохом настроении я видел только однажды, когда полицейский оштрафовал его за неправильно припаркованную машину: во всём квартале оштрафовали только его одного, хотя и другие машины были припаркованы в неположенном месте. Сначала проф. А. Салис должен был быть научным руководителем моей диссертации, но из-за каких-то административных проблем решили, что руководить мной будет проф. А. Сенн. Я часто обращался за помощью к проф. А. Салису, и оба — А. Сенн и А. Салис — участвовали в моих заключительных докторских экзаменах. Можете представить, как я растерялся, когда возник вопрос о литовском слове kùnigas. Проф. А. Сенн утверждал, что после второго гласного в этом слове никогда не было носового элемента, то есть никогда не существовало формы *kuningas или подобной, однако А. Салис считал иначе. Во время экзамена меня спросили о моём мнении. Не желая поддерживать ни одну из сторон, я ответил, что можно привести доводы в пользу обеих точек зрения. В 1956 году, получив докторскую степень, я уехал работать в Университет Кентукки (University of Kentucky) в Лексингтоне (Lexinton). Я продолжал поддерживать связь с проф. А. Салисом и после отъезда из Пенсильвании. Теперь он предложил мне с его помощью перевести на английский книгу Й. Эндзелина «Baltų valodu skaņas un formas». Профессор полагал, что мы могли бы добавить некоторые литовские парадигмы, и тогда эта книга также подошла бы для курса литовского языка, которому не хватало учебника на английском. Он нашёл для меня литовский перевод «Baltų kalbų garsai ir formos», первоначально подготовленный под руководством Йонаса Казлаускаса, и я приступил к этому проекту. В конце концов А. Салис отошёл от этой работы, и я завершил её с помощью латышского лингвиста Беняминаса Егериса. Работа продолжалась долго и наконец была опубликована в 1971 году под названием «Jānis Endzelīns’ Comparative Phonology and Morphology of the Baltic Languages» (The Hague, Paris: Mouton). Я регулярно писал проф. А. Салису и имел возможность довольно часто видеться с ним, особенно после возвращения в Пенсильванию, где сначала преподавал в колледже Лафайет (Lafayette College) в Истоне (Easton), а позднее — в Университете штата Пенсильвания (The Pennsylvania State University), где работаю и сейчас. Он давал мне советы и одалживал книги из своей личной библиотеки, когда я писал статью «Lithuanian» (с. 287–300) для книги «Current Trends in Linguistics» (1963), отредактированной Томасом А. Себеоком (The Hague: Mouton). В то время не один из нас не знал, что означает инициал A. перед Sabaliauskas. Проф. А. Салис говорил, что полагает: это может быть Albinas. Так наш хороший друг 46 В этой статье Алгирдас Сабаляускас стал Альбинасом. Перебирая папки с бумагами, я обнаружил, что у меня есть около дюжины писем проф. А. Салиса, написанных с 1966 года по 27 марта 1972 года. Он всегда был заинтересован в том, чтобы, если возможно, помочь литовским языковедам ездить за границу. В письме от 30 декабря 1966 года он писал: «Ни Казлаускас, ни Мажюлис не могут «высунуть нос» за границу [...] Мне только странно, что ректор Кубилюс на торжествах по случаю начала учебного года в Вильнюсском университете [...] упомянул как свершившиеся факты, что Казлаускас и Мажюлис едут в США и Францию. Видимо, ректор здесь занимался политикой. Не получив согласия Москвы, он всё публично объявил и разрекламировал, чтобы Москве потом было неудобно не выпустить их. А отказ в выезде опять показал бы глупое упрямство Москвы и недоверие даже к официальным членам партии (и Казлаускас, и Мажюлис — члены партии и, вероятнее всего, вступили в неё ради карьеры). Если их всё-таки не выпустят, в Вильнюсе об этом будут много говорить и ругать «руских». Здесь следует добавить, что ни проф. А. Салис, ни я не считали предосудительным быть членом партии. Нам казалось, что это просто жизненный факт: всякий, кто хочет поддерживать живую литовскую культуру в Советском Союзе, имеет больше возможностей делать это, будучи членом партии. Помню, в семидесятые годы я пытался побуждать некоторых своих литовских друзей вступить в партию. С другой стороны, не думайте, что я когда-либо был коммунистом или разделял взгляды коммунистов. Думаю, многие мои коллеги в Университете штата Пенсильвания считают меня крайне консервативным. 5—6 апреля 1968 года в Университете штата Пенсильвания состоялась конференция по балтийскому языкознанию — первая на североамериканском континенте. Я пригласил многих известных докладчиков: Антанаса Клима, Леонардаса Дамбрюнаса, Гордона Б. Форда, Эрика П. Хэмпа, Б. Егерса, Альфреда Сенна, Калверта Уоткинса, Уоррена Коугилла, Валдиса Зепа, Хеннинга Андерсена, Джеймса У. Маршанда, Джозефа Лели, Давида Робинсона, Йонаса Казлаускаса, Витаутаса Мажюлиса и Антанаса Салиса. Все приглашённые приехали, за исключением Д. Робинсона (которого в то время не было в США), а также Й. Казлаускаса и В. Мажюлиса, которым не разрешили поехать в Соединённые Штаты Америки. А. Салис прочитал доклад «Несколько замечаний о развитии диалектов литовского языка», но, к сожалению, не представил его для публикации, поэтому его нет в книге «Baltic Linguistics» (University Park and London, The Pensylvania State University Press, 1970) — книге, посвящённой Альфреду Сенну, которого в предисловии мы назвали Нестором американской балтистики. Однако, с другой стороны, мы были рады напечатать здесь статью Й. Казлаускаса «О дательном падеже множественного и двойственного числа в балто-славянских языках» («On the Balto-Slavic Dative Plural and Dual», p. 87—91). В эту книгу вошли также несколько других статей, не прозвучавших на конференции. Позднее мы с радостью получили очень благоприятную рецензию В. Мажюлиса. Я заметил, что письма, написанные мне рукой проф. А. Салиса, были на литовском языке, а напечатанные на машинке — на английском. Это объясняется тем, что секретарь отделения Пенсильванского университета печатала его письма на английском, но не печатала письма на литовском. Перед моей первой поездкой в Литву он писал по-английски (2 августа 1968 года): «Думаю, Вы встретитесь со многими моими бывшими коллегами и студентами, например, с Й. Балчиконисом, Й. Крупасом, К. Улвидасом, Й. Сенкусом и многими другими. Передайте им мой привет. Передайте мои наилучшие пожелания и директору Института 47 К. Корсаксу». Я написал А. Салису о книге Й. Казлаускаса, и в письме от 9 августа 1968 года он ответил (по-английски): «Книга Казлаускаса очень интересная и побуждающая к размышлению. Я полностью согласен с его методикой исследования: первой задачей филолога должно быть объяснение форм исходя из внутреннего развития языка, и только после этого следует делать выводы, относящиеся к балтийским или индоевропейским языкам в целом. Однако название книги вводит в заблуждение и неверно. Следовало бы назвать её «Вопросы исторической грамматики литовского языка» или, как сказали бы корреспонденты, «Beiträge...» На самом деле это докторская диссертация по филологии. Он защитил её этой весной, а в Советском Союзе докторская диссертация имеет большое значение для размера зарплаты. Вводящее в заблуждение название на самом деле звучит внушительнее, чем «Вопросы», и, возможно, это было важнее для карьеры Й. Казлаускаса». Я послал проф. А. Салису копию довольно безграмотного письма от 10 марта 1970 года. Это письмо тогдашнему вице-ректору Университета штата Пенсильвания, профессору Полу Алтхаусу, отправил Л. Бажанов. В нём говорилось: «В связи с академической нагрузкой (академической загруженностью) профессор Вильнюсского государственного университета Йонас Козлаускас (sic!) не сможет в ближайшем будущем приехать в Университет штата Пенсильвания, чтобы читать лекции по литовскому языку. С уважением, Л. Бажанов, начальник управления внешних связей Министерства высшего и специального среднего образования Литовской ССР». Получив копию этого письма, профессор А. Салис писал в письме от 30 марта 1970 года: «Вывод: ректору Кубилюсу не удалось прорвать московский «стальной» занавес. И, конечно, лбом стену не прошибёшь. Хорошо хотя бы, что Москва наконец ответила. Выражение «в ближайшем (!) будущем» как будто позволяет предположить, что позднее, может быть, что-нибудь и получится. Или они лишь так пытаются утешить Вас, разочаровавшегося?» В письме от 10 апреля 1970 года А. Салис писал: «Не ломайте себе голову из-за письма Бажанова. Можете взять его и отвезти показать Казлаускасу (сам оригинал!). Можете теперь очень сожалеть, что Бажанов сообщил Вам, будто Казлаускас так «перегружен» работой в Вильнюсе. Посоветуйте ему беречь здоровье и не переутомляться, ведь хороших языковедов так мало». Проф. А. Салис помог подготовиться к моей первой поездке в Литву в 1968 году, а позднее в письме от 1 июня 1970 года попросил меня взять несколько нелегальных книг для проф. К. Корсака. В то время я был новичком, не имевшим дела с советской таможней, и очень волновался, но, поскольку я был учеником проф. А. Салиса, чувствовал, что обязан это сделать. Итак, я сунул эти книги в чемодан под какие-то английские книги. Когда самолёт приземлился в аэропорту Шереметьево, я запаниковал, когда таможенник, проверяя мой чемодан, взял литовские книги и стал их рассматривать. Мне кажется, он подумал, что книги английские, потому что в них использовалась латиница. Затем он посмотрел мне прямо в глаза и спросил: «Есть у вас книги на русском языке?» Я мог честно ответить: «У меня нет никаких книг на русском языке». Позднее я совершенно привык провозить нелегальные литовские книги в Советский Союз, и мне казалось, что я хотя бы в малой степени продолжал традиции старых литовских книгопроходцев. Проф. А. Салис также попросил меня отвезти сыну своего родственника игрушечную модель американского военного самолёта (Sabre Jet airplane). Я тоже беспокоился из-за неё, потому что думал, что даже такой вид игрушки может встревожить советских таможенников. Наконец я решился на компромисс- 48 …мису, снимая эмблему ВМС США, которая показывала, что игрушка действительно была моделью военного самолёта. Позднее я без помех пронёс через советскую таможню несколько томов избранных сочинений самого проф. А. Салиса. Я даже привлёк свою дочь Роксану к этому благородному делу. В 1986 году ни она, ни советский таможенник, проверявший её багаж, не поняли, где был издан III том «Сочинений» А. Салиса, хотя даже на обложке было ясно указано Roma. К счастью, ни Роксана, ни таможенник не были большими полиглотами, и после разговора на ломаном английском ей разрешили взять книгу и наконец доставить её в Вильнюс. В упомянутом письме от 1 июня 1970 года проф. А. Салис, кроме того, писал: «Мне даже неловко обременять Вас этой посылкой. Но, возможно, когда-нибудь, снова побывав в Литве (примерно через пару лет), я смогу что-нибудь привезти Вам». Проф. А. Салис упоминал, что получил, хотя и с большим опозданием, приглашение на конференцию балтистов, которая должна была состояться в Вильнюсе в 1970 году. Он подозревал, что секретарь отделения где-то его затеряла. Он писал, что проф. Й. Казлаускас приглашает его на ту же конференцию. Меня просили передать ему большую благодарность. Однако средства проф. А. Салиса не позволяли ему каждый год летать в Литву. Он писал, что придётся подождать и подкопить на поездку в будущем. По всем вопросам он вскоре напишет мне. Кроме того, он просил передать им (семье Казлаускаса) самые тёплые пожелания: оба они такие приятные, простые и сердечные. Если мне удастся каким-либо образом пригласить их в Америку, — писал он, — скажите, что у нас они будут желанными гостями. Далее он писал, что К. Корсокас управляет своим институтом очень «твёрдой рукой». «Если Вам что-нибудь понадобится, обращайтесь прямо к нему». Po prof. J. Kazlausko mirties aš gavau laišką (1970. XII. 28), kuriame prof. A. Salys rašė: ”Kazlausko laidotuvių kalbėtojų sąrašas ypatingas[...] Nebuvo rektoriaus Kubiliaus nei Korsako, taip pat nė vieno ruso, kur dirba lituanistikos srityje (o jų juk yra keletas) [..] Juk ir apskritai Kazlausko mirtis norėta negirdomis praleisti. Tik, matyti, kaip gandai ėmė plisti, nebegalėjo tylėti, ir ”Tiesa” XII. 4. paskelbė tą sufabrikuotą mirties versiją. Taigi, tylėjo ištisus du mėnesius”. Я послал проф. А. Салису некролог, который написал для журнала «General Linguistics». По этому поводу он писал: «Не думаю, что Ваша некрологическая статья удовлетворительна. Создаётся впечатление, что Вы верите версии смерти, опубликованной в „Тиесе“. Это было бы на руку советам. Они сказали бы, что американцы принимают официальную версию смерти за чистую монету, а клевету и выдумки распространяют только „буржуазные националисты“». В более позднем письме от 11 марта 1972 года он благодарил меня за словарь «Lithuanian-English Glossary of Linguistic Terminology» (Dept. of Slavic Languages, The Pennsylvania State University, 1971), подготовленный проф. А. Климасом и мной. Проф. А. Салис нашёл в нём немало ошибок, в том числе ошибочное толкование слова priedzukis (‘person living close to the Dzukish dialect area’). Он пояснил, что это не человек, живущий рядом с дзуками, а место, находящееся рядом с ними. Мне довелось навестить проф. А. Салиса, возможно, за неделю до его смерти, в больнице Пенсильванского университета. Тогда я принёс с собой целую пачку писем, недавно полученных от разных литовских языковедов — А. Сабаляускаса, З. Зинкявичюса, В. Мажюлиса, Й. Палёниса, С. Каралюнаса и многих других. Он читал 49 все эти письма с интересом, но я видел, что он устаёт и хочет отдохнуть, поэтому не задержался надолго. Хотя утрата родины была для него тяжела, он никогда не жаловался. Тогда у меня сложилось впечатление, что он чувствует приближение смерти, но доволен своей жизнью. Ему, как учителю, учёному, автору и деятелю литовской культуры, удалось так много сделать. С английского перевёл A. Sabaliauskas 50