A. Salio veikla Vytauto Didžiojo universitete 1930–1939 m.

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994) LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI К. УЛЬВИДАС ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ А. САЛИСА В УНИВЕРСИТЕТЕ ВИТАУТАСА ВЕЛИКОГО В 1930–1939 ГГ. А. Салис вошёл в историю литовского языкознания как один из наиболее выдающихся литуанистов и компаративистов-балтистов XX века. Вершин науки — всех степеней и званий — он достиг благодаря своим выдающимся способностям, которые начали проявляться ещё в ранней юности, когда он учился в Тельшяйской гимназии «Сауле». Как свидетельствуют его сверстники (например, лексикограф З. Йоникайте и другие), уже тогда он выделялся среди других юношей своими знаниями и способностями, которые удивляли и радовали особенно учителей; А. Салис вместе с другим учеником той же гимназии А. Юцисом (будущим профессором теоретической физики и академиком) считались гордостью гимназии. Способности А. Салиса особенно ярко проявились в годы учёбы в Каунасском университете, который позднее получил имя Витаутаса Великого. Здесь в 1923 году ему посчастливилось учиться у таких знаменитостей, как величайший в истории литовского языкознания литуанист и компаративист-балтист К. Буга и выдающийся создатель и нормализатор литовского литературного языка Й. Яблонскис. Вероятно, наибольшее влияние на А. Салиса оказал уже тогда прославившийся в мире К. Буга, который, по-видимому, и обусловил то, что после двух лет учёбы в Каунасе ему создали условия для поездки на учёбу в Лейпциг, где в то время работал всемирно известный литуанист и балтист Й. Герулис, ставший научным руководителем А. Салиса. Под руководством такого наставника А. Салис в 1929 году завершил работу над докторской диссертацией и защитил её: «Die žemaitischen Mundarten: Geschichte des žemaitischen Sprachgebietes». Эта диссертация особенно значима тем, что в ней впервые в литуанистике столь обоснованно и подробно исследована история жемайтских диалектов с древнейших времён; автор шире использовал хроники Тевтонского ордена и другие древние документы. Уместно напомнить, что в то же время в Лейпциге учился и другой стипендиат Каунасского университета, необычайно трудолюбивый студент-литуанист П. Скарждюс (также будущий профессор и академик, как и А. Салис). В те же годы, что и А. Салис, он защитил в Лейпциге докторскую диссертацию «Die slavischen Lehnwörter im Altlitauischen». Одним из его важнейших наставников тоже был Й. Герулис, который заботился об обоих своих учениках, следил за их работой и опекал их. Эти два наших языковеда сопоставлены здесь для того, чтобы ещё раз напомнить о выдающихся способностях первого из них, засвидетельствованных другим человеком — самим учителем Й. Герулисом, который восхищался способностями одного ученика, а трудолюбием другого и любил выражать это восхищение другим грубовато, но образно: «Салис написал диссертацию головой, а Скарждюс — задницей». Много десятилетий назад, неожиданно услышав из уст знаменитого языковеда такую характеристику способностей моих уважаемых учителей или сравнение их, я, молодой студент, не мог не испытать потрясения. Лишь позднее, слушая интересные лекции Майрониса о Прусской Литве эпохи К. Донелайтиса и его творчестве, я понял, что и родной язык Й. Герулиса, должно быть, был столь же простым, конкретным, порой грубым, а порой удивительно нежным, как и язык крестьян, который К. Донелайтис гениально увековечил в своих «Временах года». 20 В Университет Витаутаса Великого А. Салис вернулся из Германии в 1930 году, предварительно успев в течение семестра усердно поработать в фонетической лаборатории Гамбургского университета, и уже осенью начал здесь преподавать дисциплины по литуанистике и балтистике. В том году вся Литва отмечала 500-летие со дня смерти Витаутаса Великого. Литовцы, жившие на родине и за её пределами, организовали множество различных торжественных мероприятий. Вся республика жила в атмосфере огромного духовного патриотического подъёма, который стал заметен ещё за несколько лет до этого, когда готовились отметить юбилей. Этот духовный патриотический подъём особенно охватил всю литовскую молодёжь — и в городах, и в деревнях. Даже аттестаты зрелости, выданные в том году, были особенными: из иной, чем обычно, бумаги, большего формата и с изображением Витаутаса Великого. Этот духовный патриотический подъём молодёжи, особенно студенчества, бросался в глаза даже иностранцам, приезжавшим в Литву. Например, Й. Герулис, приезжавший сюда по научным делам, в предисловии к своей книге «Die litauischen Dialektstudien» (1930) рассматривает упомянутый здесь духовный патриотический подъём студенчества прямо-таки как своего рода возрождение литуанистики. И действительно, сотни молодых людей выбирали литуанистику в качестве основной специальности. Одни только студенты первого курса не помещались в большой аудитории, а поскольку в университете действовала семестровая система (лекции по одному и тому же предмету могли одновременно слушать студенты разных курсов), многим во время лекций приходилось стоять. Разумеется, такой энтузиазм студентов-литуанистов не мог не бросаться в глаза и самим преподавателям, в том числе Й. Герулису и другим. Дух студентов того времени укрепляло и поддерживало их патриотизм то, что после окончания борьбы за независимость Литвы прошло всего около десяти лет. Историческое завоевание независимости, героизм литовских добровольцев-солдат волновали каждого литовца, особенно молодого. Каждый, опираясь на пример отцов, братьев или других близких, недавно самоотверженно сражавшихся за независимость, старался внести хотя бы небольшой вклад в укрепление Отечества. Для того времени было чрезвычайно характерно возникновение самых разных молодёжных организаций и их процветание. В Университете Витаутаса Великого действовали десятки студенческих корпораций, перед членами которых ставились благороднейшие задачи: служить Богу и Отечеству, ближнему, развивать свою личность, распространять нравственность, неустанно стремиться к знаниям и добросовестно готовиться к будущей профессии. Среди студенческих организаций идеологического направления самыми крупными и активными были организации атеитининкай, националистов (неолитуанцев) и варпининкай, а также корпорации идеологического направления. О деятельности таких организаций можно привести здесь один-два примера. Атеитининкай объявили кампанию по сбору средств на строительство дома атеитининкай в Каунасе: каждый должен был пожертвовать на строительство хотя бы один кирпич, то есть купить талончик стоимостью несколько центов. Разумеется, эта кампания побуждала жертвовать на строительство дома и других людей, а результатом стало грандиозное по тем временам здание на каунасском проспекте Лайсвес, где в годы независимости нашли приют многие малоимущие студенты. Молодёжь также внесла большой вклад, жертвуя деньги и собирая пожертвования на строительство величественной церкви Воскресения в Каунасе. В годы оккупации в ней, ещё не полностью оборудованной, разместили телевизионный завод. В независимой Литве церковь следовало бы достроить и передать верующим. Неолитуанцы и варпининкай тоже имели свои помещения: первые получили их в основном за счёт властей, вторые — благодаря средствам и усилиям общества. Повсюду кипела активная, творческая студенческая жизнь: устраивались научные и политические дискуссии, культурные мероприятия, вечера отдыха и так далее. Во всех этих помещениях работали и столовые, более доступные для студентов, чем обычные городские. Говоря об этом периоде, нельзя не упомянуть и о том, что отношения между студентами, распределёнными по разным организациям, обществам и корпорациям (часто также по национальному или региональному признаку), были совершенно нормальными, дружескими и корректными; исключением, пожалуй, были лишь немногочисленные объединения студентов крайне левых взглядов, обычно состоявшие из людей других национальностей или просто молодых людей, утративших литовский язык и самосознание. Именно они время от времени устраивали или прямо провоцировали те или иные эксцессы, над которыми большинство студенчества лишь посмеивалось. Именно такая атмосфера царила в Литве и в Университете Витаутаса Великого, когда А. Салис начал здесь педагогическую деятельность. В самый первый семестр своей работы 21 Осенью 1930 года он начал читать несколько важных дисциплин по литуанистике (древнепрусский язык, латышский язык и др.) и руководить практическими занятиями. В последующих семестрах число преподаваемых им дисциплин и руководимых им семинаров постоянно росло. Уже за первые два года работы он выдвинулся в число ведущих преподавателей дисциплин по литуанистике в Университете Витаутаса Великого. Годом ранее (1929) педагогическую деятельность в том же университете начал коллега А. Салиса П. Скаржюс. В то время гуманитарные науки преподавались на двух факультетах: гуманитарных наук и теологии и философии. Такое дублирование никоим образом не было препятствием ни для профессуры, ни для студентов. Напротив, оно обеспечивало всем удобство и разнообразие научной и учебной деятельности. Прежде всего, сами уставы этих факультетов не были полностью одинаковыми. Поэтому и набор дисциплин по гуманитарным наукам в них различался. Помимо дисциплин, обязательных по уставу, студент мог свободно выбирать и другие интересовавшие его дисциплины на любом из этих двух факультетов. Студенту не чинили никаких препятствий и при выборе любого из профессоров, преподававших один и тот же предмет. Таким образом, дисциплины по литуанистике можно было посещать на любом из упомянутых факультетов. Однако обычно это не приводило к сколько-нибудь значительному хождению с факультета на факультет: подавляющее большинство дисциплин студент слушал и экзамены сдавал, как правило, на одном из этих факультетов. Существование двух факультетов было особенно удобно для нуждавшихся студентов, не получавших стипендий и вынужденных зарабатывать себе на хлеб. Дело в том, что лекции по аналогичным дисциплинам на разных факультетах часто читались в разное время: на одном факультете до полудня, на другом — после, поэтому студенту, который подрабатывал, было легче согласовать рабочее время с расписанием лекций. С 1929 года П. Скаржюс преподавал дисциплины по литуанистике на факультете гуманитарных наук, а А. Салис с 1930 года — на факультете теологии и философии. Но уже в первые годы педагогической деятельности А. Салиса слушать его лекции приходили студенты-литуанисты обоих факультетов, так что аудитории буквально ломились от слушателей. Этого нельзя сказать о лекциях П. Скаржюса, хотя они тоже были не менее содержательными и интересными. Оба преподавателя, вернувшиеся из Лейпцига, привнесли в Университет Витаутаса Великого много нового. Они буквально обогатили и оживили здесь всю литуанистику, преподавание дисциплин которой после смерти наших великих языковедов К. Буги и Й. Яблонскиса было весьма затруднено. Вспышке возрождения литуанистики, отмеченной ранее упомянутым Й. Герулисом, несомненно, способствовали и А. Салис с П. Скаржюсом, и, конечно, Й. Герулис, помогший подготовить для Литвы двух таких замечательных ученых. Жаль лишь, что власти тогдашней Литвы, вероятно, из-за трудностей становления государства, не сумели хотя бы на несколько лет раньше позаботиться о подготовке литуанистов высочайшей квалификации, хотя превосходных руководителей для этого уже можно было без труда найти — если не в самой Литве, то хотя бы в Германии или даже Латвии (я имею в виду Й. Герулиса и Й. Эндзеляйна). Как читатель уже мог заметить, по случаю девяностой годовщины смерти А. Салиса здесь упоминаются также П. Скаржюс и Й. Герулис. Это потому, что жизнь и труды этих трех выдающихся языковедов тесно связаны: А. Салис и П. Скаржюс были учениками Й. Герулиса в Лейпциге, оба около десяти лет преподавали литуанистику в том же Университете Витаутаса Великого, оба счастливо избежали новой волны красного террора, покинув Литву в 1944 году и перебравшись в Германию, а несколько позднее — в США, где до самой смерти неустанно трудились на ниве литуанистики. Они не только развивали литуанистику, но и внесли большой вклад в развитие литовского языка и повышение его культурного уровня среди наших эмигрантов, оживили исследования по литуанистике в США и прославляли там имя Литвы. 22 Теперь вернемся к педагогической деятельности А. Салиса в Университете Витаутаса Великого. Прежде всего хотелось бы охарактеризовать его как педагога, поскольку тогда, только начав преподавать, он, помимо диссертации, еще не выполнил каких-либо значительных работ по литуанистике, а его преподавание, вся его педагогическая деятельность буквально восхищали нас, студентов — и первокурсников, и тех, кто заканчивал университет, таких как П. Йоникас, Й. Круопас, Й. Сенкус, Й. Лабокас, З. Йоникайтене, Э. Микалаускайте, И. Матузявичюте и многие другие. На лекции А. Салиса буквально хлынули студенты обоих упомянутых факультетов. Что же так привлекало их? Прежде всего, конечно, его великолепное преподавание, которому способствовали хорошая подготовка к лекциям, их новизна, образцовое литературное произношение преподавателя, а также даже его внешняя привлекательность и элегантность. На лекции и семинары А. Салис приходил в прекрасном костюме из шотландского шевиота и брюках гольфового стиля, широко распространенных тогда в Западной Европе и начинавших входить в моду в Литве. Позднее, проходя военную службу в автобатальоне, он приходил на лекции в форме рядового, а затем унтер-офицера, что было для слушателей по-своему интересно. Разумеется, главным были содержательность лекций и сам способ преподавания: свободная, последовательная, живая речь, которую было легко сразу понять и записать. А. Салис никогда не читал лекций по рукописи, как многие другие профессора. Правда, текст лекции у него был, но он никогда его не читал, а излагал содержание, лишь время от времени заглядывая в небольшую записку, откуда записывал на доске примеры — языковые факты. Всех нас поражала методичность его преподавания, которой он, по-видимому, был наделен от природы. Позднее другие профессора учили нас методике преподавания языка, но такой методичности, какой отличался А. Салис, действительно нельзя научиться ни по учебникам методики, ни у методистов, поскольку она должна быть врожденной. Вот как студентам преподавали древнепрусский язык. Прежде всего каждому раздавали размноженные доступными в то время способами тексты на древнепрусском языке и указывали основные источники по изучаемому предмету, важнейшими из которых тогда были: R.Trautmanno ”Die altpreussischen Sprachdenkmäler” (1910), G.H.F.Nesselmanno ”Thesaurus linguae Prussicae” (1873), E.Bernekerio ”Die preussische Sprache” (1896). Кстати, раздававшиеся студентам копии текстов были очень надежными, поскольку их брали из книги Р. Траутманна, а по точности воспроизведения текстов этого автора, кажется, до сих пор никто не превзошел. Затем полученные тексты подвергались лингвистическому разбору: их переводили на литовский язык, каждое слово рассматривали семантически, фонетически и этимологически, особенно обращая внимание на его отношения с другими балтийскими языками, прежде всего с литовским. Так в аудитории проходил живой и всесторонний анализ текста, в котором участвовали все слушатели. После нескольких недель такой работы тексты буквально запоминались студентам, а их анализ становился все яснее и интереснее. Разумеется, сам преподаватель, как уже упоминалось, приходил на такие занятия очень тщательно подготовленным. Следует сказать, что такую методику разбора языковых текстов применяли и другие профессора, особенно выпускники западноевропейских университетов; например, П. Брендер подобным образом преподавал нам латинских авторов. Главными особенностями такого преподавания были живость, активность аудитории и вовлечение ее в работу. Ясно, что методика обучения требовала от студента и предварительной домашней подготовки, на которую, к сожалению, редко кому из нас удавалось найти время. Однако 23 Подготовиться к экзамену по этому языку, особенно тому студенту, который прилежно посещал лекции, было нетрудно, поскольку после такого преподавания пробелов оставалось уже не так много. Их следовало восполнить по специальной литературе, почти вся которая была издана на немецком языке и была легкодоступна всем в университетской библиотеке, образцово организованной В. Биржишкой, А. Шалкаускайте, И. Кисинасом и другими. Курс латышского языка преподавался сходным образом. Основными трудами и источниками по этому предмету были для нас тогда «Lettische Grammatik» Я. Эндзелина (1922), «Latviešu gramatika» Я. Эндзелина и Мюленбаха — компактная, превосходно написанная, напоминавшая грамматику Я. Яблонскиса, — и «Lettisches Lesebuch» Я. Эндзелина (1922), наиболее доступный и популярный учебник. На лекциях мы пользовались главным образом последней книгой, черпая оттуда примеры и тексты для лингвистического анализа, который обычно проводился после теоретических лекций. Следует сказать, что экзамен по этому предмету тоже не был трудным, поскольку уже одно прилежное посещение лекций и разбор текстов помогали усвоить основы латышского языка, тем более что этот язык преподавал превосходный балтист, хорошо владевший сравнительно-историческим методом изучения индоевропейских языков. Помимо древнепрусского и латышского языков, А. Сальис преподавал в Университете Витаутаса Великого многие другие предусмотренные учебным планом дисциплины по литуанистике и балтистике, а также по общему языкознанию, за исключением общего курса литовского языка, который на факультете теологии и философии преподавал Й. Балчиконис, а на факультете гуманитарных наук — С. Чюрлёнене. Кстати, лекции А. Сальиса по общей фонетике и проводимые им семинары охватывали вопросы фонетики литературного литовского языка и нормативного произношения подробнее и глубже, чем лекции и практические занятия Й. Балчикониса или С. Чюрлёнене по общему курсу литовского языка. Мастерство преподавания А. Сальиса особенно ярко проявлялось на лекциях и практических занятиях по исторической грамматике литовского языка, диалектологии и общей фонетике. По-видимому, эти дисциплины были ему особенно близки: он не только любил их больше всего, но и был лучше всего подготовлен к их преподаванию. Курс исторической грамматики он начинал с фонетики и завершал синтаксисом, основы которого тогда только закладывались и который по сравнению с фонетикой и морфологией был наименее «историческим». Кстати, подробного исторического синтаксиса литовского языка, если не считать историко-синтаксических исследований отдельных конструкций или частей речи, нет и по сей день. Исследователей здесь ждёт ещё большая работа. И всё же лекции А. Сальиса по исторической грамматике литовского языка составляли достаточно полный курс этой дисциплины, которую в то время никто и нигде в Литве не преподавал столь подробно. В области преподавания исторической грамматики А. Сальис был, можно сказать, единственным специалистом с такой превосходной подготовкой в Университете Витаутаса Великого в 1930—1939 годах. Преподавание этой дисциплины также значительно улучшало умение преподавателя вовлекать студентов в самостоятельную работу. Конспекты по этому предмету, составленные наиболее прилежными студентами, фактически заменяли университетский учебник исторической грамматики. Второй любимой дисциплиной А. Сальиса, которую он преподавал не менее талантливо в Университете Витаутаса Великого, была литовская диалектология. Изучив историю жемайтских говоров ещё во время учёбы в Лейпциге, широко и творчески используя прежде всего труды К. Яуниуса, А. Баранаускаса, Фр. Шпехта, К. Буги, Й. Герулиса и других исследователей, а также пешком путешествуя или разъезжая на мотоцикле по Литве, он- 24 тщательно проверил, а чаще всего сам установил границы литовских говоров и впервые в истории литуанистики создал стройный университетский курс литовской диалектологии, который постоянно дополнял и совершенствовал. Курс диалектологии А. Сальиса прекрасно дополняла и само преподавание предмета улучшала карта говоров, впервые в истории литуанистики столь тщательно и вместе с тем сравнительно подробно составленная самим автором курса; она, как и сам курс, не утратила огромного значения и в наши дни. Первый экземпляр этой карты говоров автор создал, взяв за основу составленную П. Матулионисом заново в 1920–1922 годах «Карту высот и низин Литвы и её окраин…». На ней он разноцветными чернилами провёл границы говоров, а где требовалось, закрасил их ареалы штриховыми линиями разных направлений. Разумеется, первая карта А. Сальиса ещё не могла быть совершенной и совершенно точной по сравнению с современными картографическими работами; сам А. Сальис совершенствовал её, пока жил в Литве, но всё же, можно сказать, именно с неё началась картография литовских говоров. Правда, печатный экземпляр этой карты мне нигде не довелось увидеть, поскольку в типографии её, вероятно, никогда и не размножали, но студентам того времени она была легкодоступна: во время каждой лекции по диалектологии она висела перед аудиторией. А. Сальис охотно одалживал её каждому студенту, желавшему сделать копию, и, делая это, он, по-видимому, испытывал некоторое педагогическое удовлетворение и гордость: оригинал карты, начерченный его собственной рукой, был выполнен с удивительной тщательностью, словно печатный экземпляр. Точную копию этой карты, наклеенную на холст, я сохранил до сих пор как прекрасную память о тёплых отношениях любимого учителя и его ученика. Кстати, переработанный вариант этой карты А. Сальис опубликовал в 1933 году в IV томе «Archivum Philologicum». Он был использован в «Словаре литовской орфографии» 1948 года и в других изданиях. Помимо древнепрусского и латышского языков, исторической грамматики литовского языка и литовской диалектологии, А. Сальис преподавал в Университете Витаутаса Великого ещё несколько предметов: общую фонетику, введение в балтийское языкознание, основы языкознания в школьной практике и др. Особенно интересными и содержательными были лекции по общей фонетике, дополненные аппаратурой и данными экспериментальной фонетики. А. Сальис основал первую в Литве лабораторию фонетики, которая была хорошо оборудована и постоянно пополнялась. Перед каждой лекцией студент Й. Лабокас (по-видимому, лаборант этой лаборатории) заранее приносил оттуда необходимое оборудование. К лекциям привлекалась вся аудитория. Они были очень живыми и запоминающимися. Наряду с основами общей фонетики здесь освещались и важнейшие вопросы экспериментальной фонетики. Поскольку лекции по общей фонетике основывались главным образом на фактах фонетики литературного литовского языка, параллельно, можно сказать, проходился и курс фонетики литературного языка. Интересно было наблюдать за профессором во время лекций по общей фонетике. Другие дисциплины он тоже преподавал живо и увлекательно, но на лекциях по общей фонетике оживлялся ещё больше, и казалось, что он просто восхищается этим предметом. Видимо, он очень полюбил его, когда совершенствовал свои знания в лаборатории фонетики знаменитого Гамбургского университета. Литературы по общей фонетике на литовском языке тогда не было (по правде говоря, нет её и сейчас). Профессор, по-видимому, сам пользовался и рекомендовал студентам главным образом такие труды по фонетике: Х. Гуцмана 25 «Physiologie der Stimme und Sprache» (1921), «Experimentelle Phonetik» Г. Панкончелли-Кальцио (1921), того же автора — «Die experimentelle Phonetik in ihrer Anwendung auf die Sprachwissenschaft» (1924) и «Principes de phonétique expérimentale» П. Руссло (1924). Кроме того, А. Салис подготовил и читал нам оригинальный вводный курс по балтийскому языкознанию, который сильно отличался от работ К. Буги по вопросам балтийского языкознания. Некоторые части этого курса позднее публиковались в «Литовской энциклопедии». Студентов очень заинтересовал уже упомянутый курс о применении фактов языкознания при преподавании языка в школе. Это был совершенно новый и оригинальный предмет, призванный оживить и углубить привитие лингвистического мышления уже гимназистам. Этот предмет был особенно актуален для студентов-литуанистов, поскольку многие из них после окончания университета шли работать в школы. Экзамен по каждому из более объемных предметов, преподававшихся А. Салисом, требовал от студента исключительно серьезной и кропотливой работы, поскольку профессор, всегда поддерживавший со студентами дружеские и демократичные отношения, на экзаменах был вместе с тем очень требовательным. Правда, здесь не случалось таких необычайных экзаменов, какие бывали, например, на экзамене по общему курсу литовского языка, который преподавал Й. Балчиконис. Сначала вся группа экзаменующихся у Й. Балчикониса должна была написать сочинение на заданную им тему, и только после этого разрешалось завершить экзамен устно. Но такое разрешение получало очень небольшое число экзаменующихся: примерно из 60 писавших устно экзамен могли завершить 2—3 студента. Остальным приходилось пересдавать, порой по нескольку раз. Из-за такой экзаменационной практики Й. Балчиконис, прежде преподававший на факультете гуманитарных наук, даже столкнулся со студенческим протестом, который, вероятно, и обусловил его уход с этого факультета. Экзамены по предметам, которые преподавал А. Салис, проводились только устно. Строго ограниченных по времени экзаменационных сессий, можно сказать, вообще не было: если студент не хотел или не мог сдавать экзамен в установленный срок либо не сдавал его, нетрудно было договориться с преподавателем о сдаче в другое время. Но для хорошей подготовки к экзамену приходилось отводить этому делу как минимум целый месяц, совершенно отказавшись от любой другой работы или развлечений. Иногда даже такая подготовка не позволяла сразу получить высшую оценку. Помню, тщательно подготовившись к экзамену по диалектологии и будучи совершенно уверенным в себе, я почти час отвечал на вопросы по диалектологии. Мне предложили только четверку. Взволнованный, я попросил разрешить пересдать экзамен на следующий день и пожалел об этом, потому что заметил на лице экзаменатора нечто похожее на неудовольствие. И правда, как я посмел ответить на такое предложение иначе, чем отвечали другие студенты! И все же мне разрешили пересдать экзамен на следующий день, но расспрашивали меня еще дольше, и я получил пятерку. Мой учитель был требовательным, но и от себя он требовал не меньше, приходя на лекции и практические занятия исключительно хорошо подготовленным. Деятельность А. Салиса в 1930—1939 годах не ограничивалась преподаванием дисциплин по литуанистике в Университете Витаутаса Великого. Будучи чрезвычайно деятельным и энергичным ученым, он внес большой вклад в возрождение Общества литовского языка и основание газеты «Gimtoji kalba». Это возрожденное Общество и газета сыграли исключительно важную роль в истории литовского народа и культуры языка. Эти два явления нашей культуры (общество, а особенно газета) нашли широкий отклик среди интеллигенции независимой Литвы. А. Салис был одним из 26 самых деятельных членов и руководителей Общества языка, а также редакторов и сотрудников «Gimtoji kalba». Заседания членов Общества языка чаще всего проходили в лаборатории фонетики, которой руководил А. Салис. В университете мне не раз доводилось по вечерам видеть, как наиболее деятельные члены Общества — профессор П. Авижонис, учитель Й. Талмантас, полковник Й. М. Лауринайтис, П. Скаржюс и другие — спешили на собрания членов Общества или заседания правления, где решалось множество вопросов терминологии и языковой практики. Участники этих собраний и заседаний высоко ценили мнение и авторитет А. Салиса. Об этом не раз свидетельствовал мой бывший учитель Й. Талмантас, активный член Общества языка. Статьи А. Салиса (например, о двухосновных литовских личных именах), его краткие, исключительно продуманные ответы на вопросы читателей, терминологические рекомендации и прочее заметно оживляли и обогащали выпуски газеты «Gimtoji kalba» и привлекали читателей; одних только подписчиков у нее было 10 тысяч. В то же время А. Салис много писал для «Литовской энциклопедии». Опубликованные там шестьдесят лет назад его статьи (например, о балтийских языках и народах) не утратили огромного научного значения и в наши дни. Восхищает обилие статей А. Салиса, опубликованных в каунасский период, разнообразие их тематики и глубина содержания. Его языковедческие статьи встречаются, можно сказать, во всех престижных научных журналах, изданиях и газетах того времени («Archivum Philologicum», «Atheneum», «Židinys», «Naujoji Romuva», «Tautos mokykla», «Lietuvos aidas» и других). Но самое важное — все статьи и другие труды А. Салиса, как и прочитанные им лекции, не только имеют прочное научное обоснование, но и очень ясны, понятны и доступны читателю. В них нет умолчаний, неясности мысли или незавершенности, которых порой хватает в работах других, особенно молодых, ученых. Язык трудов А. Салиса, как и упомянутая выше его речь во время лекций и практических занятий, просто образцовый. Несомненно, наряду с К. Яунеюсом, А. Баранаускасом, Й. Яблонскисом, К. Бугой, Й. Балчиконисом и П. Скаржюсом он предстает как подлинный классик литовского языкознания. О широте и разнообразии деятельности А. Салиса в Каунасе свидетельствует и то, что он был советником Государственного совета по вопросам терминологии, сотрудничал с юристами, исправляя язык правовых кодексов, и много работал в качестве члена Комиссии по фамилиям при Министерстве внутренних дел. Он был одним из самых деятельных организаторов сбора и регистрации литовских фамилий. Вместе с секретарем Комиссии по фамилиям М. Юркунасом и при содействии студентов он составил картотеку фамилий, на основе которой несколько его дипломников под его руководством написали и защитили дипломные работы в области фамилий. На основе той же картотеки его усилиями и заботами был составлен словарь всех собранных фамилий. При помощи М. Юркунаса А. Салис расставил в этом словаре ударения, указал парадигмы и отредактировал его целиком. На основании данных, собранных и проверенных в четвертом десятилетии XX века при содействии добровольцев, в «Словаре фамилий» цифрами отмечалось, где живут эти семьи. А. Салис больше других языковедов заботился о литуанизации фамилий, поэтому рядом с полонизированными фамилиями в «Словаре фамилий» иногда приводилось даже по несколько литовских соответствий (вариантов), которыми было легко заменить полонизированную фамилию. Кстати, и сама упомянутая Комиссия по фамилиям была создана главным образом по инициативе А. Салиса, прежде всего для подготовки литуанизации фамилий, которую из-за оккупации и войны не удалось осуществить. По тем же причинам не успели опубликовать и отредактированный им «Словарь фамилий», рукопись которого- 27 Рукопись осталась в Институте литовского языка. Едва Вильнюс был возвращён, А. Салис организовал сбор и проверку названий местностей Виленского края. Результатом этой работы стал подготовленный к печати словарь топонимов Виленского края, публикацию которого также прервала война; его рукопись и по сей день хранится в Институте литовского языка. Без помощи А. Салиса не обходились даже специалисты в области торговли. Особенно много кропотливого труда он вложил в «Торговую корреспонденцию» Л. Даргиса, вышедшую в 1938 г.; в конце книги был помещён тщательно составленный, можно сказать, первый в литовской терминологии словарик торговых терминов. Только благодаря труду А. Салиса эта книга в то время стала лучшим и наиболее современным учебником, помогавшим упорядочить язык торговцев. Видя, что в церковном языке с давних пор во многих местах сохранялось немало недостатков, он проделал значительную работу и в этой области: с языковой точки зрения отредактировал второе издание молитвенника каноника А. Сабаляускаса «Славим Господа» (1938). Это лучший из дошедших до наших дней молитвенников. Уже один обзор деятельности А. Салиса за рассматриваемый здесь период наглядно показывает, что он был не только выдающимся учёным, но и чрезвычайно продуктивным практиком языка, живо откликавшимся на каждое актуальное событие языковой жизни. Даже служа в армии, он находил время позаботиться о терминах, употреблявшихся автомобилистами (которых тогда было ещё совсем немного). Составленные им термины этой области сохранились. Несколько лет общаясь с А. Салисом как его студент и дипломник, а также постоянно встречаясь с ним, особенно когда он работал в Каунасе, я полагаю, что могу сказать несколько слов и о нём как о человеке, как о личности. Прежде всего, он был доступным для всех, дружелюбным, готовым помочь каждому, искренним, подлинным демократом и гуманистом, великим литовским патриотом. Встречаясь с ним в 1940 г., во время первой советской оккупации, я всем сердцем чувствовал, как он скорбит и печалится из-за трагедии, постигшей Литву; вместе с тем я понимал, что он не утратил надежды на будущее Литвы: и тогда он считал, что не все литовцы, привлечённые большевиками к власти, продались Москве. Помню его слова об агрономе М. Мицкисе: «Мицкис вовсе не коммунист» (то есть человек положительный). О политических взглядах А. Салиса можно судить уже хотя бы по тому, что студенты-атекининкай всегда пользовались его благосклонностью и поддержкой. Патриотизм А. Салиса и его политический выбор особенно ярко подтверждают и следующие факты. В послевоенные годы, когда в высших учебных заведениях Литвы остро не хватало преподавателей литуанистических дисциплин, а Академии наук — академиков, коммунистическая власть старалась вернуть из Германии П. Скарджюса. Как рассказывал мне А. Венцлова, по распоряжению властей он дважды ездил по этому делу в Германию к П. Скарджюсу и уговаривал его вернуться в академию и университет. Обе эти встречи закончились неудачей: П. Скарджюс категорически отказывался возвращаться. Наконец, другой коммунистический деятель того времени, Г. Зиманас, за несколько лет до своей смерти рассказал мне, что после неудачных попыток А. Венцловы он по тому же делу ездил даже в Вашингтон и там, угостив друга П. Скарджюса завтраком в ресторане, ещё раз уговаривал его вернуться работать в Литву. Но тот и слышать об этом не хотел. Между тем коммунистическая власть никогда не пыталась вернуть А. Салиса. Напротив, однажды Р. Миронас, ставший в послевоенные годы ревностным членом партии и работавший в Каунасском университете, заявил мне, что, если бы А. Салис не уехал в Германию- 28 ю, его пришлось бы сослать в Сибирь. Разумеется, такое отношение к моему любимому учителю А. Салису не могло не взволновать и не возмутить меня, но, зная, что означал бы мой протест, я должен был сдержаться и молчать, тем более что в то время всем преподавателям и студентам Каунасского университета была очень хорошо известна чрезмерно усердная служба Р. Миронаса партии и её учреждениям. Уже приведённых здесь фактов вполне достаточно, чтобы понять: решение А. Салиса уехать на Запад, пока это ещё было возможно, обеспечило свободу и жизнь ему и его семье. Здесь, можно сказать, рука Божья спасла его от столь страшной участи, какая постигла многих выдающихся учёных Литвы (например, П. Довидайтиса, Л. Карсавина, М. Рейниса, В. Сеземана, А. Жвиронаса, А. Ф. Юрскиса и других), большая часть которых героически погибла в лагерях или тюрьмах, и лишь немногие, совершенно измученные, умерли после возвращения в Литву. А. Салис безмерно любил Литву, Жемайтию, родные края и всех литовцев. Лето он проводил главным образом в путешествиях по Литве и изучении диалектов либо на родине (в Рекете). Он был превосходным пчеловодом, держал много пчёл, создавал пчеловодческую терминологию. Теперь, когда его уже много лет нет среди живых, когда вышли тома его сочинений, ещё яснее становится, какой выдающейся личностью располагал Университет Витовта Великого, какой замечательный человек работал в восстановленном Вильнюсском университете и какого превосходного профессора-баллиста и компаративиста обрели после войны университеты Германии, а позднее США. Здесь непременно следует сказать, что А. Салис, работая и за границей, преданно служил Родине — Литве; всей своей жизнью и трудом он прославлял имя Литвы в мире и тем самым способствовал завоеванию независимости. Уже несколько десятков лет всякий раз, когда я вспоминаю уроки, полученные ещё в гимназии, или лекции, прослушанные в университете, либо читаю что-нибудь о М. Валанчюсе и его творчестве, в моём сознании словно само собой возникает и светлый образ А. Салиса. Думаю, что причина этой ассоциации прежде всего в том, что эти два светоча нашей культуры родились и выросли — пусть и не в одно время, но рядом, в одном и том же Салантском уезде (один — в Нарсенах, другой — в Рекете). Стоит мне проехать поездом станцию Плунге, как я уже много лет всякий раз вспоминаю своего учителя А. Салиса — молодого, одетого по-спортивному, ожидающего с мотоциклом поезд, чтобы отправиться в Каунас. Таким я видел его, будучи студентом и останавливаясь здесь по пути в Нотенай, где проводил отпуск. Имена М. Валанчюса и А. Салиса в моём сознании всегда ассоциируются с именами С. Даукантаса, Л. Ивинскиса, Жемайте, Лаздину Пеледы, Шатрийос Раганы и других великих жемайтов, а также со всей прекрасной землёй Жемайтии и её людьми. А это, в свою очередь, рождает такую мысль: если эта земля и её народ, веками попиравшиеся и разоряемые ещё крестоносцами, угнетаемые крепостничеством, истязаемые и уничтожаемые царскими жандармами и казаками, находили силы вырастить для Родины таких просветителей, как уже упомянутые здесь, и многих других, то, несомненно, Литва вырастит ещё немало светлых, честных, преданных людей, которые выведут её на путь свободных и демократических народов Европы. 29