Nauji kalbos reiškiniai: natūralioji ir dirbtinė atranka

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLII (2000) Рита МИЛЮНАЙТЕ Институт литовского языка, Вильнюс НОВЫЕ ЯЗЫКОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ: ЕСТЕСТВЕННЫЙ И ИСКУССТВЕННЫЙ ОТБОР Литературный язык и пользующееся им общество связывают два рода отношений — складывающиеся стихийно и поддерживаемые сознательной языковой деятельностью. Мы склонны больше говорить о сознательной стороне функционирования литературного языка (далее — ля): обсуждаем принципы нормирования, сами нормы, вопросы упорядочения ля в целом, тогда как стихийная сторона оказалась как бы в тени. Однако нельзя упускать из виду и нерегулируемое употребление ля, поскольку именно в нем кристаллизуются нормы, «проверяется» обоснованность рекомендаций языковых специалистов и прежде всего возникают новые явления. В обычных условиях литературный язык, за которым следят, сохраняет определенное равновесие, то есть не нарушается естественная тенденция развития живого языка и вместе с тем удовлетворяются потребности языкового сообщества. Можем ли мы считать, что наш современный литературный язык сохраняет такое равновесие? Осмелюсь утверждать, что это равновесие существенно нарушено, и наглядно об этом свидетельствуют особенности функционирования новых явлений в современном употреблении ля, а также реакция общества на эти явления. В учебниках по языкознанию встречается мнение, что язык меняется постепенно, причем говорящие этого совсем не замечают: «И без специальных социологических исследований ясно, что языковое сообщество считает, будто сегодня говорит точно так же, как вчера, а нынешнее поколение — точно так же, как говорили его родители» (Karaliūnas 1997: 49). Более того, утверждается, что «индивид не осознает ни законов языка», поскольку «языковые явления никогда не подвергаются критике со стороны говорящих, и каждый народ в целом доволен тем языком, который он получил и которым пользуется» (там же). Современное состояние нашего ля даже без специальных исследований выглядит совершенно иначе: язык не эволюционирует постепенно, а порой, кажется, его сотрясает революционная горячка. Во-первых, языковое сообщество ощущает изменения языка и по-разному на них реагирует, чаще всего выражая недовольство наиболее заметными новшествами, которые разрушают прежние привычки и вносят сумятицу в повседневное употребление (например, возмущение вызывает наплыв новых заимствований, написание иностранных имен собственных в оригинальной орфографии, нехарактерные для литовского языка интонации в публичной речи и т. п.). Во-вторых, слишком резкие изменения языка увеличивают разрыв между поколениями и слоями языкового сообщества и порой грозят взаимным непониманием. Разве не так обстоит дело сейчас, когда лингвистам старшего и даже среднего поколения, к которым обращаются за советом по поводу употребления тех или иных новых слов, приходится впервые сталкиваться с тем, что такое, например, диджей, драйв или сингл, то есть с тем, что молодежи уже стало привычным и 3 вошло в ее речь. Даже некоторые новые заимствования, специально отслеживаемые, отбираемые и включаемые в списки нежелательных слов, кому-то кажутся случайными, неслыханными. Можно привести и другие примеры, показывающие, что слишком резкие перемены, вызванные новшествами, оборачиваются против самого общества: некоторые языковые уровни и сферы употребления становятся чрезмерно вариативными, и носители языка, вынужденные постоянно гадать, где, когда и что выбирать (к тому же нередко ради того, чтобы угодить «тем лингвистам»), начинают терять уверенность в себе и в языке, который в обычных условиях должны усваивать в школе и который впоследствии не должен создавать серьезных затруднений в жизни. Итак, наш литературный язык не всегда способен беспрепятственно выполнять свои важнейшие функции, а сознательная языковая деятельность, пусть порой и внешне активная, все же не в силах уравновесить натиск стихийных процессов. В поисках способов восстановить равновесие рассмотрим поближе стихийное возникновение новых явлений и особенности их функционирования в употреблении. Оглядываясь на последнее десятилетие, мы можем заметить такие языковые процессы, которые в более спокойные времена были бы либо весьма незначительными, либо проявились бы лишь за гораздо более продолжительный период. Здесь имеются в виду и расширение функций литературного языка в различных сферах жизни общества, и внутренние изменения самого языка (ср. Rudaitienė, Vitkauskas 1998: 11–29). Например, 10–15 лет назад появление какого-нибудь нового слова казалось чуть ли не событием, а теперь на нас ежедневно обрушиваются дресс-коды, моббинги и роуминги, дюпы, чипы и клипы, степперы и степлеры... Перелистывая безнадежно устаревающие словари, мы не найдем даже таких уже совершенно освоенных нами слов, как йогурт, макияж, рейтинг, или значений (например, стилист в настольных словарях — это «писатель, пишущий хорошим стилем» и «специалист по стилистике; редактор стиля и языка», а теперь еще и «создатель моды»). Вероятно, в новый «Словарь литературного языка» попадут подгузники, средства массовой информации и целый ряд других неистощимых неологизмов. Хотя обычно признается, что «слова — самая изменчивая и открытая часть языковой системы» (Palionis 1985: 212), новые явления возникают и в грамматической системе. Изменился даже графический облик литовского текста: для иностранных имен собственных и названий мы стали допускать чужие буквы, а письменную цельность слова (пусть даже заимствованного) нарушает апостроф. Даже интонации порой уже не выдерживают чужого влияния и утрачивают привычные для нас особенности языкового ритма и модуляции голоса. На все возникающее новое можно смотреть с нескольких точек зрения: 1) возникло ли оно на почве нашего собственного языка или появилось под влиянием других языков; 2) сложилось ли новое явление стихийно или стало результатом сознательной языковой деятельности; 3) является ли новшество мимолетным или склонным к распространению. Если иметь в виду литературный язык, который сознательно упорядочивают, поддерживают и нормируют, больше всего проблем, несомненно, вызывает то, что ему чуждо, и то, что складывается стихийно; похоже, что в современном употреблении эти две особенности новшеств начинают преобладать. Поэтому, оставив в стороне сознательно внедряемые и поддерживаемые языковые новшества (значительную часть здесь составит целенаправленно упорядочиваемая терминология различных областей), далее мы рассмотрим, каковы эти стихийные… 4 поскольку возникающие новшества разнородны, именно их неодинаковость прежде всего и должна определять наше различное отношение к ним. В целом всё новое часто вызывает подозрительность, недоверие или даже страх. Так, несколько лет назад молодая писательница в одном интервью призналась, что ей пришлось немало повозиться с редактором своего произведения: та вычёркивала из текста всё, что не было закреплено в нормативных трудах по языку, а значит, отвергала и всё новое. Здесь, конечно, уже крайность, когда не понимают прежде всего специфики художественной речи и вообще естественной потребности самого языка постоянно обновляться, ведь неизменный, неразвивающийся язык — уже умирающий язык. Итак, к каким новшествам мы можем относиться спокойно, а каких следует остерегаться и даже защищаться от них? Временные новшества и естественный отбор По частотности употребления и распространённости новшества условно можно разделить на две группы: 1) временные новшества и 2) новые явления, распространяющиеся в узусе. Судьбу временных новшеств определяет естественный отбор: они даже не успевают развиться до явления, а лишь выполняют свою функцию в определённом контексте и исчезают. Это единичные, ситуативные (по крайней мере, неактуальные для нашего повседневного употребления) заимствования или новообразования, так называемые окказиональные образования (Paulauskienė 1994: 53), а также различные случайные или контекстные варианты и т. п. Новое, незнакомое слово нередко стремятся пояснить, так или иначе определить, чтобы адресат, впервые столкнувшись с ним, не оказался в информационном тупике: Знакомство с вином началось со знакомства с сомелье — человеком, который в ресторане советует посетителям выбрать вино и подобрать к нему блюда LR 1998 02 13. Моббинг [...] это новое и меткое слово, пришедшее из английского языка и означающее «нападать, бранить, поносить кого-либо». Сегодня этим словом обозначают «психотеррор на рабочем месте» R 1998 11 04 и т. п. Чтобы хотя бы приблизительно понять новообразования, иногда не требуется даже минимального контекста (например, kultūrpelkė LR 1998 09 08, verslavyris R(Br) 1998 11 21), а иногда их смысл становится понятен, лишь когда уяснишь ситуацию, о которой идёт речь. Например, по слову akiratis образовано ausiratis. Контекст таков: радиожурналист (спортивный комментатор) задаёт вопрос: [...] напомните, сколько времени вы уже пропали из нашего поля зрения, а точнее — из поля нашего слуха R 1997 03 10. Другому автору понадобилось иронически назвать несуществующее существо — змеенасекомое: представить существование такого вида его побудило грамматически и стилистически спутанное предложение: «При проведении работ в лесах рабочих могут ужалить змеи и другие ядовитые насекомые». ША 1996 08 31. Автор новообразования может и сам подробнее объяснить причину и способ появления нового слова. Например, М. Контримайте в заметке о «Поэтической осени в Друскининкае ’98» пишет: Вообще-то последний вечер всё больше превращался в «жейм». Это — придуманное мной новообразование от жемайтского слова žaimotis, которое можно примерно перевести как «развалиться, развалиться вальяжно». [...] Так предлагаю 5 красиво и по-национальному звучно называть все хеппенинги, перформансы и прочие постмодернистские флуксирования Dvd 1998 11 06. Хорошим примером здесь может служить и детская речь: учась говорить и познавать возможности языка, ребёнок создаёт собственные слова, понятные только в его ближайшем окружении, чаще всего — в семье. Например, без специального пояснения вряд ли было бы понятно слово sijonė (оно не имеет ничего общего со словом sijonas). Просто ребёнок, зная глагол sijoti, но не зная или забыв, как называется предмет, с помощью которого выполняется это действие, то есть сито, спрашивает: Мама, куда ты положила мою sijonė, которой я летом просеивал песок? (от глагола образует существительное с привычным ему суффиксом -onė, поскольку в его языке уже есть dėžionė, он слышал слово kaponė). Ещё несколько детских новообразований: paslėpa «убежище», likenos «отходы, остатки», apvilkinys «одежда», darborankiai «рабочие инструменты». Нередки случаи, когда возможности автора ограничиваются особенностями категории рода существительных (ср. Paulauskienė 1994: 153–165), поэтому при необходимости могут создаваться (или появляться в результате переводов) формы слов, не зафиксированные в нормативных словарях. Так, когда требуется форма женского рода от kalvis, образуется kalvė (например, журналистка говорит о своей работе: я — кузница коротких новостных репортажей LA 1998 06 06). К неудобному, несклоняемому интернациональному слову atašė присоединяется суффикс, обозначающий женский род: Вот наша культурная атташе в Швеции. Красивая, милая девушка, вышедшая замуж за шведа LM 1999 09 11. А вот как обосновывается появление формы auklis: Могут ли мужчины быть нянями, секретаршами, воспитательницами? Во Франции они не боятся выбирать не мужские профессии. Правда, у названий профессий «ассистент директора», «косметолог» или «няня» ещё нет мужских соответствий, но это ничего не значит. Иметь мужчину-няню — предел мечтаний не одного малыша. Такой «нянь» быстрее бегает, а в футболе и автомобилях разбирается лучше своих коллег-женщин R(J) 1997 09 06. Ничего удивительного не вызвало бы утверждение, что поп-звезда женился на фотомодели, хотя поп-звезда — существительное женского рода — здесь обозначает лицо мужского пола, а фотомодель — наоборот: существительное мужского рода, обозначающее представительницу женского пола. Сравним ещё предложения: Все модели почувствовали себя обиженными R(J) 1994 12 10. Неужели супермодели очень завидуют друг другу? R(Br) 1995 07 01. Освобождённая из тюрьмы модель С. Слейтер [...] не скрывала своей радости LR 1996 10 09. Это несоответствие в согласовании рода замечает чуткий к языку взгляд юмориста, и для обозначения мужчин из слова žvaigždės образуется žvaigždinas, как из кошки — кот. А от слова modelio, когда речь идёт о девочках из детского сада, демонстрирующих модную одежду, журналисты естественно образуют modeliukė. Ещё несколько подобных образований: [...] что вышел да как запел — настоящий соловей! R(J) 1996 06 29. Не зря [...] поэты воспевают женщину, мать, хранительницу домашнего очага, мудрую советчицу [...] и наконец «громоотвод», уравновешивающий психоэмоциональное состояние всей семьи R(Br) 1995 09 09. Её так влекло к величию, словно она родила не мать, а памятницу R(J) 1996 12 21. И, возможно, мужчина не истолковал бы этот опыт так, как моя героиня LM 1997 03. 6 Временные новшества — чаще всего выражение индивидуальности, поэтому их больше можно найти в тех сферах употребления языка, где кодифицированные нормы ограничивают его меньше, — в художественной литературе, разговорной речи, а также публицистике, — там, где нужна выразительность. Иногда такие однодневные новшества начинают употребляться и шире, но редко выходят за пределы употребления небольшого коллектива или социального слоя, а если и выходят, то могут быть просто непонятны. Так, читатель газеты возмущается, обнаружив непонятное слово vlaberizmas: «Но этого слова я не нашёл ни в одном словаре иностранных слов или философском словаре» D 1996 07 18. Редакции приходится объяснять, что этим словом называют афоризмы, создаваемые известным карикатуристом Владимиром Береснёвым; оно образовано из первых слогов имени и фамилии автора (D 1996 07 20). Если такое новшество становится общественно целесообразным, его «подхватывают», оно может распространяться и становится достоянием всеобщего употребления. Итак, временные новшества сами по себе не должны вызывать ни страха, ни опасений, разве что начнут распространяться и окажется, что они чем-либо порочны с точки зрения языковой системы. Промежуточный случай существования новшеств — языковые моды, явления «на несколько сезонов», которые подхватывают как актуальные, но со временем они уходят по крайней мере из активного употребления. Так, наряду с военным термином mobilizacija в разговорной речи (и отражающей её публицистике) временно появилось слово-омоним с ироническим оттенком, образованное от слова mobilus, -i: телефонная mobilizacija (ŠA 1991 02 06), значение которого приблизительно можно передать как «всеобщее обеспечение мобильными телефонами». Один из наиболее интересных примеров новшеств этого рода — участившееся употребление форм женского рода наряду с мужским в тех случаях, когда одна только форма мужского рода и так может иметь обобщённое значение, относящееся к обоим родам. Говоря терминами языкознания, для форм мужского рода характерна нейтрализация. Например, говоря Эта поэзия по зубам каждому любителю поэзии, словом «любитель» мы называем вообще людей обоих полов из определённой группы. Но вот подлинное предложение из статьи по литературной критике: То, что поэзия, написанная на родном языке, по зубам каждому и каждой любителю(-нице) поэзии, достигала и достигает поэтических высот, доказали и наши поэтессы, и поэты [...] Dvd 1995 02 03. Очевидно, что употребление здесь форм женского рода избыточно, однако оно поощряется феминистскими идеями и поддерживается примерами из других языков. Вот отрывок из рецензии иностранного автора на выставку: В заключение — упрёк кураторам проекта, так неудачно переведшим название выставки. Думаю, сам автор даже не подозревает, что произведение «Покрась себя сам» предназначено только для представителей мужского рода, поэтому в контексте современных обычаев и социально-политических актуалий такое название ужасно некорректно. В цивилизованных странах уже давно повсюду употребляются обе формы слов, изменяемых по родам (сам / сама), особенно в таких торжественных случаях LM 1997 04 12. 7 С этой точки зрения такой же «ужасно некорректной» должна была бы выглядеть и наша народная мудрость, если только мы не придали бы ей «цивилизованный» вид: Чего сам / сама не хочешь, того другому / другой не делай и т. д. Хорошо, если формы женского рода действительно выполняют в тексте различительную функцию и употребляются целенаправленно (например, в объявлениях о поиске работников порой действительно необходимо показать, что пол желаемого кандидата не имеет значения: Фирме требуется бухгалтер или бухгалтерша); одна лишь форма мужского рода «бухгалтер» могла бы вызвать сомнения, могут ли женщины откликаться на такое объявление. Но настойчиво навязываемые избыточные формы провоцируют, например, такое объявление: Ответственные лица, ответственные особи женского пола! Вымыв руки дочиста, не уносите мыло! KD 1998 12 31. Кроме того, посмотрим, как выглядели бы, например, наши кодексы, если бы в них без разбора рядом с формой мужского рода стали писать и женскую. Вот каким была бы статья 265 Уголовно-процессуального кодекса: [...] обвинитель, -ница, подсудимый, -ая, защитник, -ница, потерпевший, -ая и его или её представитель, -ница, а также гражданский истец, -ица, гражданский ответчик, -ица и их представители, -ницы имеют равные права представлять доказательства [...]. Итак, иногда и язык отдает дань моде. Оценивая подобные явления, существующие какое-то время, нужно смотреть, не оказывают ли они какого-либо отрицательного воздействия, даже если эта мода, возможно, скоро пройдет. Например, не так давно была модной ламбада. Пока журналисты научились правильно ставить в этом слове ударение, мода уже прошла, но никто не уверен, что когда-нибудь она снова не вернется. Распространяющиеся новшества и искусственный отбор Некоторые новшества распространяются по разным причинам. Именно здесь нам и следует сосредоточить основное внимание и выяснить, как они распространяются, как пускают корни на языковой почве, какие нужны нашему языку, а от каких следует отказаться. Распространяющиеся новшества могут какое-то время существовать, а затем столь же естественным или принудительным образом (посредством кодификации) выйти из употребления (например, спонсо-ры и производные от этого слова, достигшие пика употребления примерно в 1992–1993 годах, после того как в конце 1993 г. Государственная комиссия по литовскому языку высказалась по этому поводу, действительно вот-вот исчезнут из публичного пространства). В других случаях распространяющиеся новшества закрепляются в употреблении и могут перейти в структуру языка. О распространении новшества прежде всего свидетельствует статистика употребления, то есть частотность употребления и закрепление в различных сферах употребления литературного языка. Еще один признак распространения — разветвление с точки зрения языковой системы. Способы такого разветвления зависят от языковых особенностей явления, прежде всего от уровня языка. Лексические новшества со временем обрастают производными, например: разливное спиртное — торговец разливным спиртным, хот-дог — продавец хот-догов (пример из рекламы: Ты уже записался в ряды торговцев хот-догами? LR 1998 05 07). Иноязычные слова приносят с собой родственные слова (кантри-музыка — кантрист — кантри-тека; граффити — граффитчик и т. п.). Чтобы новое слово могло полноценно функционировать, с тем же корнем заимствуется или образуется то, что нужнее всего: 1) название предмета, 2) название действия, 3) название лица, совершающего действие, 8 4) название свойства предмета или действия и прочее: хакер — хакерить, папарацци — папарацциевый, -ая (папарацциевый снимок KV 1998 09 25), сервер — серверная, офис — офисный работник — офисный, -ая (офисное развлечение R 1998 05 28). Своеобразное закрепление в употреблении неологизма «средства массовой информации» показывает появление вскоре после него переделок «грязесми» (LA 1997 12 07) — «грязесмист» (R 1998 06 01) и т. п. У самого языка есть некоторые защитные механизмы против разрастания лексических заимствований. Например, даже те, кто пользуется принтером, не начинают принтить (Klimavičius 1997), потому что есть исконный глагол печатать. Но естественный отбор обычно слишком слаб, чтобы без сознательного вмешательства в языке оставалось только то, что действительно нужно. Иноязычное слово не так уж трудно заметить, легко можно возмутиться его употреблением, даже посмеяться над ним, поиграть с ним, поискать неожиданные созвучия: Пока тысячи людей топали и покачивались под кантри-музыку, сотни собравшихся терпеливо стояли в очередях в туалеты LR 1998 06 29. Изменения значений слов и новая фразеология, вероятно, самые твердые орешки с точки зрения нормирования. Эти изменения не так-то легко уловить, поскольку не всегда просто установить, являются ли они результатом развития самого языка или сдвигом значения под влиянием других языков (ср. Klimavičius 1985: 197–199; Jakaitienė 1997: 5), который можно было бы рассматривать как приемлемое расширение или перенос уже имеющегося значения, или же это настоящий семантический калькированный оборот, не вписывающийся в систему значений какого-либо слова или семантической группы. Например, не так давно глагол согревать приобрел в употреблении не зафиксированное в словарях значение, которое нетрудно понять из предложения: На концерте перед выступлением гостьи из Голландии публику разогревала известная наша поп-группа. Конечно, глагол согревать попал в такой контекст не без влияния других языков, но вполне оправданно, поскольку такое употребление опирается на привычную нам систему значений этого глагола. Сложнее изменение значения другого слова — прилагательного живой, -ая. В употреблении распространяются сочетания живая музыка (передача или т. п.), играть вживую, указывающие на то, что действие одновременно и происходит здесь же, и наблюдается — в отличие от действия, состоявшегося ранее и лишь повторяемого в записи: «Организаторы „Евровидения“, экономя средства, выделенные на конкурс, решили, что на концерте „вживую“ будет петь только вокалист, а вся остальная музыка будет звучать в записи R 1999 03 19. „«Молодежная эстрада» — фестиваль фонограммной музыки, однако группам, очень желающим играть вживую, такая возможность предоставляется KV 1997 02 28. „Здравствуйте, господа, не хотите заглянуть? У нас сегодня вечером живая порнография», — [...] обращается к прохожим стильный длинноволосый юноша LR (S) 1998 10 02. Иногда здесь употребляется также прилагательное настоящий, -ая: В этом клубе дискотека проходит каждый день, а по пятницам звучит настоящая музыка R 1996 10 05. Концерт настоящего звука из концертной студии LNK KV 1995 10 07. Живая музыка прежде всего означает для нас «бодрую, энергичную, захватывающую», и в пересечении с новым значением само употребление бросает вызов. Прочитаем рекламу похоронного дома: «У „Лакримы“ три траурных зала. [...] В самом дорогом звучит живая музыка LR 1997 10 04. 9 Чужие значения или целые фразеологические сочетания порой настолько незаметно входят в употребление, что с ними начинают обращаться как с родными. Здесь границы между своим и чужим сразу исчезают, словосочетания перерабатываются, обнаруживаются новые контексты и оттенки значений, ими наслаждаются. Так возникает пословица Человек человеку — спонсор LM 1993 11 13. Жаргонное выражение убить время Юргис Гимберис расшифровывает так. На вопрос Как убить время? он отвечает: Можно и палкой — пока прицелишься, пока попадёшь… KD 1997 10 11. Переделав выражение цыплят по осени считают (об этом см. Petkevičienė 1995), начинают считать всё подряд: Бегуны считают осенью R 1997 09 24; Красавиц будем считать осенью R 1997 09 18; Цыплят считают осеньюа гимназии? Dlg 1998 04 17 и т. д. В последние годы в публичном (!) употреблении всё шире распространяется жаргонное выражение крыша едет. Оно попадает на язык власть имущих (по мнению председателя Сейма [...], из-за антикагэбистских законов «у некоторых уже крыши поехали» PB 1998 07 17; Я хотел совместить отпуск и работу. [...] Говоря по-простому, у меня начала ехать крыша LR 1999 02 02), переделывается в пору езды крыш (D 1995 10 12; LR 1998 07 20), ищут связь с прямым значением слова «крыша»: В советское время это место не было застроено, напротив, была снесена небольшая евангелическо-лютеранская церковь, чудом уцелевшая; вернувшись из Сибири, я ещё видела её, правда, без крыши. Тогда не нашлось нескольких тысяч советских рублей, чтобы починить её крышу, а теперь я думаю, что, может быть, у биржайцев «крыши съехали», раз они не помнят историю своего города LA 1998 08 26. И наоборот, самому «крыше» придают значение «головы», «сознания» (например: «по крыше» сильно бьёт, особенно в Лурде, куда мы приезжаем ночью ША 1998 05 16). Похожим образом подхваченное слово «гвоздь», когда речь идёт о самой важной части, главном событии, кульминации какого-либо мероприятия; не услышав предостережения, что «не наш это гвоздь» (Klimavičius 1992), его делают осью всей статьи: один ансамбль на фольклорном фестивале — огненный гвоздь, другие ансамбли — гвоздики, а кульминация самого праздника — настоящий укнолис. Значит, граница уже перейдена: «гвоздь» для автора статьи — свой (ŠA 1998 05 30). Ещё незаметнее и медленнее новшества проникают в грамматическую систему. Если заимствованное новшество не приспособилось к грамматической системе, часто в течение более или менее долгого времени конкурируют несколько вариантов. Конкуренция между несклоняемыми заимствованными существительными и их склоняемыми вариантами (хобби: хобби) может служить хорошим примером того, что естественный отбор сам по себе бессилен отсеять неудобные неизменяемые формы, когда их появляется особенно много. В последние годы начали употребляться несклоняемые заимствования кари, киви и другие, сводя на нет сложившуюся тенденцию, закреплённую и в нормативных трудах, склонять подобные слова. Снова употребляются бренди, бикини, жалюзи, хотя узаконены формы бикини, бренди, жалюзи (TŽŽ: 1985). С другой стороны, нельзя сказать, что в самой речи нет склонности к склонению. Пользователи, чувствующие живой язык, склоняют даже слова, признанные неизменяемыми: желе́, резюме, спагетти; из несклоняемого мисс возникает миссэ (опубликовала новый литовский состав мисс и вице-мисс трио JG 1991, Nr. 9; сможете [...] полюбоваться, выбирая литовскую мисс KV 1993 06 04). Склоняется даже кази- 10 но (которое, кстати, до войны склоняла газета «Lietuvos aidas»: Набралось полное казино арабов 1937 10 23, цит. по LA 1997 11 14); ср. речь современной телеведущей: Её сын просил у неё дома для этого казино (хотя потом «исправляется»: для этого казино) LTV(P) 1994 01 18. Оставлять новые несклоняемые формы на волю естественного отбора, то есть полагать, что «само употребление покажет», вероятно, нецелесообразно. Рекомендации Комиссии по языку относительно склонения некоторых таких новообразований (евро, кари) представляют собой пусть частичное, но всё же хоть какое-то решение проблемы (ср. Dobelienė 1997). Skolinti kalbos vienetai gali leisti šaknis toliau – prasideda vadinamoji kalbų interferencija, kai perimami ne tik patys svetimi vienetai, bet ir žodžių santykiai (Karaliūnas 1997: 345–347). Pavyzdžiui, nusistovėjusius mūsų sakinio sandaros, žodžių tvarkos, net intonavimo ypatumus vis labiau veikia svetimi nelinksniuojami ar hibridiniai pavadinimai – firmų, kolektyvų vardai, ypač kai jie tekste vartojami vieni, be giminių paaiškinamųjų žodžių: Taline „Kalev“ įveikė „Zagreb“ LR 1997 10 23; Prancūzų puolėjai sutrypė „Barcelona“ R 1997 10 18; Po to KamAZ nugalėjo Krasnodaro „Kubane“ R 1997 02 12 ir daugybė kitų pavyzdžių. Būna, kad firmos pavadinime yra lietuviškas linksniuojamas žodis, bet jį tarsi užblokuoja toliau einantis svetimas, ir visas pavadinimas tampa nelinksniuojamas: kreipėsi į „Krantas Shipping“ biurą; Tapkite „Bitė GSM“ bičiuliu; […] Su „Bitė GSM“ kortele jau šiandien Jūs galite naudotis mobiliuoju ryšiu Danijoje LR 1995 11 10; tiesa, vėliau Bitė imta linksniuoti: Su „Bite GSM“ – į Čekiją ir Italiją D 1996 12 02. Ar ne dėl panašių nelinksniuojamų pavadinimų randasi jau ir tokių junginių: netoli „Širvinta“ parduotuvės; virš „Nijolė“ salono (Vaskelaitė 1997: 22–23)? Kažin ar labai toli ir iki pasakymo Eisiu į „Hermis Draudimą“. Įsileisdami į gramatinę sistemą kokią naujovę, turime būti ypač atsargūs, juk kalnų griūčiai kartais irgi užtenka, kad krusteltų vos vienas menkas akmenėlis. Стихийному утверждению новшеств очень благоприятствует фактор времени. Чем дольше в употреблении функционирует не кодифицированное новое явление, тем сильнее впоследствии может стать противоречие между реальной и кодифицированной нормой, учитывая, что языковые привычки и языковое сознание нашего общества таковы, что не во всех случаях выбирается наиболее подходящий вариант (в употреблении сначала появляются «вагнорки», а потом уже их силой начинают заменять на «вагнорелями» и т. п.). Новые явления распространяются не совершенно хаотично — можно усмотреть те или иные закономерности. Но не следует забывать, что в век информационных технологий государство или народ всё больше утрачивает замкнутость и всё меньше может контролировать, что проникает к нему извне. Следовательно, можно полагать, что стихийно складывающихся явлений не станет меньше. Поэтому сознательная языковая деятельность потребует всё больше усилий, и стремиться к упомянутому вначале равновесию будет всё труднее. Главный вопрос теперь таков: что оставить на самотёк, то есть естественному отбору, а где необходим искусственный, то есть сознательный отбор новшеств. Ответ на этот вопрос должен определяться умением нормализаторов языка предвидеть возможные последствия укоренения того или иного новшества. Отчасти здесь может помочь так называемый 11 принцип общественной целесообразности: он «не позволяет отвергать такие широко распространившиеся новшества, которые не разрушают, а расширяют границы языковой системы» (Principai 1997: 2–3). Таким образом, особенно важен более широкий взгляд на развитие литературного языка — его планирование. Пользователям необходимо показать и тенденции употребления новшеств (например, ср. Girčienė 1997, Kupčinskaitė 1997), и направление развития языка, а не ограничиваться оценкой отдельных новых явлений. Нормирование языковых новшеств должно состоять из нескольких этапов: 1) фиксация новшества, наблюдение за ним и установление связей с подобными явлениями; 2) формулирование проблемы; 3) решение о том, оставить ли явление естественному отбору или попытаться искусственно воздействовать на его функционирование; 4) рекомендация (если сразу невозможно кодифицировать) либо четкая положительная или отрицательная кодификация; 5) внедрение предложения в употребление. Обобщающие замечания В качестве одной из закономерностей развития, свойственных всем языкам, указывается следующее: различные внелингвистические обстоятельства предъявляют определенные требования к естественно развивающемуся языку, а «язык, удовлетворяя этим требованиям, изменяет какие-либо элементы своей структуры, но изменяет их так, как диктует сложившееся его состояние, как позволяют внутренние возможности языка» (Golovinas 1982: 150). Имея в виду литературный язык последнего десятилетия, мы не могли бы сказать, что он меняется естественным образом: очень сильно влияние других языков. Поэтому тем более имеет смысл говорить об искусственном отборе новых явлений. Новшества распространяются и структурно, и функционально, то есть как разветвляясь в языковой системе, так и расширяя сферы употребления. Говоря об оценке новшеств, мы прежде всего должны опираться на исследования узуса: из них должны быть ясны время появления новшества, особенности его употребления (частотность, распространение в конкретных сферах употребления, лексическое и грамматическое окружение и т. п.). Важно искать связи вновь замеченного явления с другими подобными явлениями, иными словами, рассматривать новшества системно, поскольку именно это может помочь предвидеть последствия утверждения данного новшества. Тогда уже можно попытаться ответить на вопрос: действительно ли это новшество нам необходимо, не вытеснит ли оно привычные средства выражения, не будет ли способствовать появлению других нежелательных явлений. Не всегда возможно сразу оценить новое явление и дать строгие рекомендации. В таких случаях новшество как бы предоставляют самому себе, то есть, как принято говорить, — позволяют самим пользователям решать, а потом смотреть, что из этого выйдет. И все же, если мы смотрим вперед, нам следует стараться яснее определить, что действительно можно оставить на самотек, а где необходимо сознательно и целенаправленно вмешаться. Пользователей языка следует заранее ориентировать и предупреждать, то есть новшеству следует задать хотя бы примерное направление — в сторону языковых норм или на свалку языка, пока не созреет четкое решение. Получено 1999 03 19 12 ŠALTINIAI D – „Diena“ Dlg – „Dialogas“ Dvd – „Dienovidis“ JG – „Jaunimo gretos“ KD – „Kauno diena“ KV – „Kalba Vilnius“ LA – „Lietuvos aidas“ LM – „Literatūra ir menas“ LR – „Lietuvos rytas“ LR (S) – „Lietuvos ryto“ priedas „Stilius“ LTV (P) – Lietuvos televizija (Panorama) PB – „Panevėžio balsas“ R – „Respublika“ R(Br) – „Respublikos“ priedas „Brigita“ R(J) – „Respublikos“ priedas „Julius“ ŠA – „Šiaurės Atėnai“ Skaitmenys prie pavyzdžių rodo šaltinio leidimo metus, mėnesį, dieną. LITERATŪRA Dobelienė R. 1997: Bendra Europos valiuta turėtų būti euras. – Lietuvos rytas, 1997 05 28. Girčienė J. 1997: Naujosios svetimybės spaudoje. – Kalbos kultūra 69, 64–68. Golovinas B. 1982: Kalbotyros įvadas, Vilnius: Mokslas. Jakaitienė E. 1997: Lietuvių kalbos žodžių reikšmių kitimas. – Gimtoji kalba 7, 1–5; 8, 1–4. Karaliūnas S. 1997: Kalba ir visuomenė, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Klimavičius J. 1985: Semantiniai vertin iai ir motyvacijos pamokos. – Lietuvių kalbotyros klausimai 24, 197–222. Klimavičius J. 1992: Ne mūsų ta vinis. – Gimtoji kalba 10, 29–30. Klimavičius J. 1997: Ar visada reikia skolintis, jei yra savas. – Lietuvos rytas, 1997 10 29. Kupčinskaitė A. 1997: Nelietuviškų kalbos elementų (demenų) vartojimo polinkiai. – Kalbos kultūra 69, 56–61. Palionis J. 1985: Kalbos mokslo pradmenys, Vilnius: Mokslas. Paulauskienė A. 1994: Lietuvių kalbos morfologija, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Petkevičienė R. 1995: Ar gerai sakyti: Viščiukus skaičiuoja rudenį? – Gimtoji kalba 11, 10. Principai 1997: Lietuvių bendrinės kalbos tvarkybos principai, kodifikacijos kriterijai ir jų taikymas / Patvirtinta Valstybinės lietuvių kalbos komisijos. – Gimtoji kalba 4, 1–3. Rudaitienė V., Vitkauskas V. 1998: Vakarų kalbų naujieji skoliniai, Vilnius: Enciklopedija. TŽŽ – Tarptautinių žodžių žodynas, Vilnius: Vyriausioji enciklopedijų redakcija, 1985. Vaskelaitė R. 1997: Bankas ir kubas. 1997 m. kovo 18 d. / Recenzija. – Gimtoji kalba 4, 22–23. 13 NEW LANGUAGE PHENOMENA: NATURAL AND ARTIFICIAL SELECTION Summary During the last decade standard Lithuanian has been rapidly developing. This is due to several reasons. There are remarkable changes not only in the lexis, a layer always likely to change, but also in grammar; there are changes even in the graphicshape of the Lithuanian text. According to the frequency and distribution of the innovations, they can be divided into the following two groups: 1) transient innovations and 2) phenomena spreading in the language usage. Transient innovations perform their function in their context and become extinct. The statistics of the usage data (frequency and stability of the phenomenon in various spheres of language use) as well as the widening scope of the innovation from the point of view of the language system testify to the spread of the new phenomenon. In course of time the innovations can naturally or via codification become extinct. Innovations should be subject to adjustment to the language norm at several stages, namely: 1) by recording the innovation, observing it and establishing relations with similar phenomena; 2) by wording the problem; 3) by proposing a solution – either by deciding that the phenomenon should be left to the natural selection or attempting to artificially influence its functioning; 4) by issuing a recommendation (if it is impossible to codify at once) or a clearly negative or positive codification; 5) by establishing the innovation in language use. Whether the innovation should be left for the natural or artificial, conscious selection, should be decided by the ability of language users to foresee the possible consequences of the innovative usage. 14