Kalbotyros pastabos

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLIV (2001), 89–103 Заметки по языкознанию* SIMAS KARALIŪNAS Институт литовского языка, Вильнюс В статье рассматриваются вопросы этимологии в связи с (1) лит. диал. berklai «пешеходный мостик», (2) лит. gintaras, латыш. dzītars, (3) лит. диал. krontas и krōnas «снежный нанос», (4) латыш. viņš, жен. род viņa «он, она», (5) литовскими рефлексами балт. *kikir- «горох» в гидронимах, (6) древнепрус. rapa «ангел». 16. ЛИТОВСК. ДИАЛ. berklai «МОСТИК» В северо-восточном углу Литвы (Салакас) употребляется слово berklai (вин. п. мн. ч. bérklus), значение которого указывается как «мостик (обычно из жердей)» (LKŽ₁ 626; ²LKŽ₁ 766). С учетом исторических звуковых соответствий исходную форму можно реконструировать как *bēr-tlo-. Структурно и функционально — как kopnomen instrumenti с актуальным значением «то, посредством чего переносят (переправляют) людей, средство для переправы людей» — это слово сразу соотносится с ārklas (мн. ч. arklai) < *ārH-tlo- (с суффиксом -tl- вместо ожидаемого -tr-), этимологическим соответствием которого является греч. ἄροτρον, критское ἄρατρον «плуг» (< *arH-tro-). По этой аналогии этимологическим соответствием berklai было бы греч. φέρετρον (и φέρτρον) «носилки» (< *bher(H)-tro-), производное от φέρω «нести» (ср. Frisk 1970: 1003, 1005; Chantraine 1968: 1191). Ведь носилки также делают из жердей. Древним производным с суффиксом -tro- (а не -tlo-, как иногда предполагают) считают и древнеинд. bharītra-, hapax legomenon в «Ригведе», вероятно означавшее «рука» или «палец» (то есть *«то, чем несут, средство для переноса, орудие») (ср. Mayrhofer 1963: 478; 1996: 251). Но для слова berklai можно найти и более точное соответствие — это лат. fērculum (и ferculum) «носилки; поднос» < *bher(H)-tlo-m (Ernout, Meillet 1959: 226; несколько иначе Walde, Hofmann 1938: 484), производное от ferō «нести». Следовательно, berklai также должно быть производным от корня *bher- «нести», а это означает, что балтийский глагол bērti bēria bėrė (а также диал. bérti bēria bėrė, давно связываемый с упомянутыми греческим и латинским глаголами (ср. Fraenkel 1962: 40), тоже имел такое значение. Структура корня и акутовая интонация слова berklai указывают, что его исходная форма была *bēr-tlo-, но такая форма вызывает немало вопросов: возник ли долгий гласный корня в результате качественной аблаута, удлинившего корневой вокализм e, или же это удлинение было обусловлено утратой ларингала? В новейшем «Словаре индоевропейских глаголов» рассматриваемый корень реконструирован как корень aniṭ, то есть без ларингала; с вопросительным знаком к нему отнесено и лит. bérti (ср. Rix, ред. 1998: 61–62). Такую реконструкцию корня склонен принимать и М. Mayrhofer, однако он отмечает также, что наличие у этого корня сет-варианта нельзя полностью исключить из рассмотрения (Mayrho- Начало см. Lietuvių kalbotyros klausimai 17, 207–209; 29, 65–78; 31, 125–129. 90 | SIMAS KARALIŪNAS fer 1996: 249). Kad s. ind. bharitra- rodytų buvus *bherH-, jo nuomone, nėra tikra, nes bharitra- gali būti ad hoc darinys pagal caritra- koją’ (Mayrhofer 1996: 251). Mūsų atveju svarbu tai, kad šios šaknies vediniai slavų kalbose taip pat turi akutą: serbų-kroatų brème, slovėnų bréme, čekų břímě, rusų бе́ремя ‘našta’ < sl. *brémen- veikiausiai rodo buvus pailgintojo laipsnio šaknies variantą *bher- (Mayrhofer 1996: 249). Tad ir berklai pradinės formos *bēr-tlo- ilgasis šaknies balsis taip pat veikiausiai yra kiekybinės balsių kaitos dalykas. Todėl jo darybos pagrindu laikytina būtojo laiko forma bėrė (bėrė cirkumfleksinė priegaidė, matyt, yra antrinė kaip metatonijos rezultatas). Суффикс -tlo-, который теперь склонны реконструировать и для праславянского языка, характерен для балтийских и латинского языков как средство образования названий орудий (Seldeslachts-Swiggers 1995: 23–37). Вывод: berklai «настил (обычно из жердей)» сохранило первоначальное значение глагола bérti (bėra, bėrė) «нести». Хотя лит. berklai (< *bēr-tlo-) и лат. ferculum (а также fericulum) «носилки; поднос» < *bher(H)-tlo-m, вероятнее всего, являются результатами независимого развития; их точное совпадение заслуживает внимания с точки зрения балто-латинских изолекс. 17. ЛИТОВСКОЕ gintaras В Пруссии, особенно в Самланде, янтарь называют чисто немецким словом Bernstein. Редкое немецкое слово Kentner «янтарь» заимствовано из средневековой латыни gentārum; последнее указывает на лит. gintaras, латыш. dzītars и zītars. Какое из этих слов, которые, однако, не производят впечатления подлинно балтийских, ср. венг. gyanta «смола», диал. gyantar «янтарь». Может быть, следует рассматривать лирский язык как их источник? Если эстии, то есть, несомненно, «das Bernsteinvolk», действительно были балтами, почему у них не было балтийского слова для важнейшего предмета их торговли? — спрашивает Э. Ситтиг (Sittig 1934–1935: 20). На вопрос Э. Ситтига Й. Эндзелин ответил вопросом: «Откуда же нам известно, что у эстиев не было балтийского названия янтаря? Если glesum действительно было германским и изначально чуждым балтам словом, эстии — если они были балтами — могли познакомиться с ним, общаясь с германскими соседями, или услышать его от южных торговцев, которые, направляясь в землю эстиев, могли по пути перенять это слово у германцев, а затем спрашивать эстиев о „глёзуме“. В результате эстии, общаясь с иноземцами, могли сами начать употреблять слово glėsum, невзирая на то, что янтарь они могли называть по-своему. В литературе XVI века упоминается прусское название янтаря gentars», — добавляет Й. Эндзелин (Endzelīns 1943: 5–6). Как видим, в дискуссии Э. Ситтига и Й. Эндзелина об этнической принадлежности описанных Тацитом эстиев — были ли они германцами (Э. Ситтиг) или балтами (Й. Эндзелин) — возник очень важный вопрос: было ли у предков пруссов, литовцев и латышей собственное, балтийское название янтаря? Здесь необходимо вспомнить и о том, что Й. Й. Миккола, рассуждая о происхождении gintāras, высказал мнение известного балтиста Й. Геруллиса о происхождении этого слова. Ответ Й. Геруллиса был таков: по своему словообразованию gintaras изолирован; возможности этимологически связать его с балтийскими языками не просматривается; короче говоря, gintaras, dzintars, dzītars нельзя считать балтийскими словами (Mikkola 1938: 35). В «Этимологическом словаре литовского языка» Э. Френкеля о его происхождении также ничего не сказано (Fraenkel 1962: 152). Как видно, вопрос о том, было ли у предков пруссов, литовцев и латышей собственное, балтийское название янтаря, поставлен вполне обоснованно. KALBOTYROS PASTABOS | 91 Й. Й. Миккола утверждал, что лит. gintaras происходит из неуточненной восточной страны (ср. чуваш. janDar «стакан; стекло», черемис. jumdar «бутылка»); см. Mikkola (1938: 33–37). Б. Ларин доказывал, что балтийское название янтаря вместе с венг. gyanta восходят к автохтонным древним жителям Восточной Прибалтики, собирателям янтаря, «поморянам». Дескать, лит. giñtaras, gintãras, gentãras нельзя объяснить ни морфологически, ни семантически на литовской почве. Венг. gyanta не могло возникнуть из gyantár, поскольку конечное r в венгерском языке не отпадает. И морфологическое чередование -a: -ár, и характерное значение «янтарь; сосновая смола» пришли из того языка, из которого венгры заимствовали это название. При миграции этого слова в балтийские языки венгры были посредниками (Larin 1956: 149–162). Фантастично, а следовательно, неприемлемо объяснение О. Трубачёва происхождения giñtaras: оно якобы заимствовано из рус. янтарь, ентарь, а это слово, через посредство чуваш. janDar «стакан; стекло», janDal «дорогое ожерелье; янтарь», происходит от др.-инд. yántar- «удерживающий» (дескать, оно отражает магнетизм янтаря) (Trubačev 1980: 7–18). Предпринимались попытки объяснить это слово также на материале балтийских языков. Э. Блессе морфемно делил название янтаря как *gint-aras, связывал его с латыш. guntina «огонёк», восстанавливал для него первоначальное значение «огонь», стремился обосновать связь значений «огонь» и «янтарь» и относил оба слова, а также латыш. диал. guns «огонь» к индоевропейскому корню *gʰen- «рубить, бить; гнать», к которому относятся латыш. dzīt (dzenu, dzinu) «гнать, прогонять», лит. ginti (gēna, ginė); ср. Blesse (1958: 200, прим. 1). Заслуживают внимания усилия этого ученого обосновать связь значений «огонь» и «янтарь», поскольку это согласуется с типологическими данными. Латыш. guntina — уменьшительная форма диалектного (чаще всего верхнелатышских говоров) guns «огонь», а к уменьшительным формам обычно присоединяется -t-, например uguntina, uguntinš наряду с uguns «огонь» ME IV 294, поэтому корня *gunt- здесь может и не быть. Это диалектное слово исторически нельзя отделить от латыш. uguns и лит. ugnis. Вместе с этимологическими соответствиями др.-слав. огнь, лат. ignis (< *egnis) и др.-инд. agniḥ эти слова восходят к праиндоевропейской парадигме *Hgnei-/*Hᵒgnei-: *Hogni-: Hegni- (Karaliūnas 1990b: 177–178). Примечательно, что giñtaras связывается с глаголом ginti (gēna, ginė) также П. Анттилой, однако первоначальным его значением считается «смолистая сосулька, натек» (Anttila 1997: 112, 114). Priesagos -tar- buvimas baltų kalbose yra toks neaiškus (Skardžius 1943: 303–304), kad V. Mažiulis buvo priverstas griebtis priesagos -tr- (girdi, vėliau paveiktos priesagos -ter-), kad paaiškintų gintaro pavadinimo baltų kalbose susidarymą – iš veiksmažodžio ginti (gīna, gynė) šaknies: girdi, senų senovėje pagrindinė gintaro funkcija buvusi magiškoji – ap(si)gynimo nuo tam tikrų blogybių (Mažiulis 1988: 352). Nesunku čia matyti įtaigą hipotezių, graikų kalbos gintaro pavadinimą ἤλεκτρον (šaknis *eh₁lek-) aiškinančių veiksmažodžiu ἀλέγω ‘ginti, atremti, atmušti’ (ide. *h₂lek-s-) (Toporov 1979: 215), tačiau neturinčių tvirtesnio pamato. Antai L. Deroy ir R. Halleux, turėdami galvoje, kad gintaro gabaliukai ligi atsirandant monetoms buvo vartojami skaičiavimui mainuose, jo pavadinimą susiejo su gr. ἀλέγω ‘rūpintis kuo, galvoti apie ką, kreipti dėmesį’ (Deroy, Halleux 1974: 37–52). Прежде всего стоит рассмотреть, как сами венгерские лингвисты объясняют название янтаря в своем языке. В новейшем этимологическом словаре венгерского языка gyanta «янтарь» (с вариантами gyenta и gyonta) (подробнее см. Voigt 1970: 575–578), впервые зафиксированное в исторических источниках уже в самом начале XVI века (gyentha 1500, güwnthar 1525, giantar 1539, gentharos 1542), характеризуется как слово балтийского происхождения, относящееся к числу мигрирующих слов (Wanderwort), подобно средневековому лат. gentarium и нем. Kentner (ныне уже вышедшему из употребления). В венгерском оно, кроме того, означает «смола» и «глазурь», но эти значения считаются возникшими 92 | SIMAS KARALIŪNAS … из основного значения «янтарь». Конечное -r слова выпало перед следующим согласным в закрытом слоге (Benkō, red., 1993: 492). У нас нет никаких оснований сомневаться в этих утверждениях венгерских лингвистов, тем более что рассматриваемое слово засвидетельствовано в их языке сравнительно поздно. С другой стороны, нельзя исключать, что, как предполагает В. Фойгт, это миграционное слово было заимствовано в венгерский язык в I тысячелетии н. э. и соответствующим образом адаптировано (Voigt 1970: 574–580). Название янтаря поздно засвидетельствовано и в русском языке. Впервые енping? встречается в 1551 г., чаще всего появляется в письменных источниках XVII в., и с тех пор его форма книжниками «гипернормализуется» и становится янтарь, подобно тому как, например, ендова (заимствование из лит. indauja) превращается в яндова́. Наличие согласного n показывает, что енping? попало в восточнославянские диалекты не ранее X в.; в противном случае было бы *ямарь (Larin 1956: 149–151). Это несомненное заимствование из литовского языка, и его оригиналом склонны считать форму jentāras, gentāras, употреблявшуюся у прусских литовцев (Vasmer 1978: 558; Sławski 1952: 501; Kiparsky 1973: 69; Laučiūtė 1982: 26). Из русского языка это название янтаря распространилось и в другие славянские языки (Vasmer 1978: 558). По данным «Аистических исследований» К. Бюги (34) и академического «Словаря литовского языка» (LKŽIII 322), янтарь ‘окаменевшая смола, выбрасываемая морем или добываемая из земли (glaesum)’ наиболее широко употребляется в жемайтских говорах, в их западной части (районы Кретинги, Скуодаса, Плунге, Шилале). Он также известен северо-восточным дзюнинским говорам (DūnŽ 486). Форма множественного числа со значением ‘бусы (из янтаря)’ известна и восточным литовцам (Саламиэстис, Купишкский район; Трошкунай, Аникщяйский район). О том, что прежде на востоке это слово употреблялось шире, свидетельствует его фиксация в третьем издании словаря К. Сирвидаса (gintaras, род. ед. ч. gintaro, прилагательное gintarinis) (Pakalka, e.a., 1979: 123), а также в его «Пунктах изречений» (I, 183). gintāris говоров окрестностей Друскининкая (DrskŽ 101), вероятно, пришло из литературного языка. Вариант ударения gintāras встречается в словаре Ф. Куршайтиса (K2 211). О том, что gintāras употреблялось и в живой речи, например в окрестностях Тильзита, свидетельствует К. Бюга («Аистические исследования», 34). У прусских литовцев это слово, по-видимому, впервые засвидетельствовано в словаре Я. Бродовского (начало XVIII в.). В словарях П. Руигиса и К. Милькуса встречается редкая форма gentāras (LKŽIII 237), однако Ф. Куршайтис говорит, что не слышал такой формы. В рукописном словаре середины XVII в. «Lexicon Lithuanicum» приводятся формы gentāras и gintorius (Drotvinas, red., 1987: 100, 180). Более того, в словарях прусских литовцев (Руигиса, Милькуса, Краузе, Нессельмана) засвидетельствована форма jentāras (LKŽIII 340), также содержащая e в корне. Следовательно, ударение суффикса -ar- хорошо засвидетельствовано и не вызывает сомнений. А то, что здесь вместо g- стоит звук j-, по-видимому, следует объяснять языковыми контактами. В средненижненемецком языке, на котором говорили немецкие жители Пруссии, согласный g перед гласными переднего ряда произносился как j (ср. jēn = gehen ‘идти’, jīcht = Gicht ‘подагра’). Iš įvairių vokiškų dokumentų sus ekama prūsus vartojus gentars (Nesselman 1873: 46; Toporov 1979: 211–212). Iš Karaliaučiaus senamiesčio parapijos klebono Pollianderio laiško, lotyniškai rašyto į Leipcigą 1535 m. draugui mokytojui Kasparui Börneriui, sužinome, kad Semboje, kur gyvena sūduviai, „yra daugiau kaip 32 kaimai, kurių gyventojai jau nuo senų laikų visu pajūriu gaudo gintarą, kurį jie savo protėvių kalba vadina gentārum“ (Būga 1961: 151). Forma gentārum, suprantama, yra lotynizuota. Kiek vėliau, 1551 m., tai patvirtina ir A. Aurifaberis savo veikale Succini historia pasakydamas: „Sūduviai gintarą savo kalba vadina Gentarn“ („Die Sudawen heissen den Börnstein in jrer sprach Gentarn“) (Būga 1961: 150–151; Toporov 1979: 211–212). Šitokią gintaro pavadinimo formą teisingai yra paaiškinęs K. Būga: „Sūdai gintarą bus tarę gentaran (nom. KALBOTYROS PASTABOS 93 sing. n.). Вокализм этого слова отражает e вместо i. Следовательно, gentārum по-прусски следует читать как gintaran» (Būga 1961: 150). В. Топоров, соглашаясь с К. Бугой, считает прусское gentars более поздним образованием или даже ошибочной реконструкцией по восточнопрусскому немецкому Gentar; он также не исключает, что gentārum в латинских источниках — результат народной этимологии, когда янтарь понимался как породитель огня, а его название было сближено с лат. genitor «родитель» (Toporov 1979: 212). В. Мажюлис также предполагает («вероятно»), что в прусском языке существовала форма gintars (Mažiulis 1988: 352). Если предположить, что в прусском и судовском (ятвяжском) языках было gintar(a)s (с корневым i), трудно объяснить литовские диалектные формы gentāras ir jentāras. Поскольку эти формы засвидетельствованы в словарях прусских литовцев, можно предположить, что они попали в говоры литовцев этого края из прусских диалектов. А в прусских топонимах из источников Ордена, а также в памятниках прусского языка — эльбингском словарике и катехизисах — вместо этимологического i часто встречается написанная буква e. На этом основании делается обоснованный вывод (Gerullis 1922: 215; Trautmann 1925: 124; Endzelīns 1943: 25), что в прусских диалектах, по крайней мере в некоторых из них, i могло произноситься широко и открыто, то есть как ę, как говорил К. Буга (подробнее см. s. v. прус. keckirs «горох», см. ниже). Исходную форму *gintara- (с гласным i в корне) подтверждает латышское соответствие dzītars, известное по народным песням (ME₁ 559, EH₁ 362; Gāters 1979: 283–294), а также dzītitars в народных песнях и живой речи (например, в Пуре, Тукумский район), с вариантами dzintārs (без ударения) на Куршской косе (Schmid 1983: 261–262; 1989: 34, 36), dzinteris (без ударения) в народных песнях, dzintārs в Унгурмуйже (ME₁ 552, EH₁ 359). Слово dzintārs с вариантами, ввиду сохранившегося дифтонга in, считается заимствованным из куршского языка и подвергшимся леттизации (Endzelīns 1913–1914: 98 [=Endzelīns 1974: 506]; 1940: 254 [=Endzelīns 1980: 561]; ME₁ 552; Būga 1961: 179–180); оно хорошо засвидетельствовано в топонимах Sintere 1253, Sinter 1291, Zintere 1305, Zynthere 1338 на куршской территории, а также в названиях рек Gintarà — приток Шалтуоны в Расейняй, Гинтора XVI в. (Būga 1961: 168, 175; Kiparsky 1939: 199), Gintaras — река в Расейняе, Giñtaris — река в Шедуве на территории Литвы. В живом латышском языке широко употребляется zītars с вариантами zīters, zīteris², ziters ME₁ 737, EH₁ 810, у которого начальное z- возникло вследствие спорадического упрощения dz-; ср. zęguze «кукушка»: dzęguze «то же» (ср. лит. gegužė); zeldināt «жалить»: dzelidnāt «то же»; zelt «жалить»: dzelt (ср. лит. gėlti). Обзор данных показывает, что название янтаря *gintara- — древнее слово балтийских языков, известное с XIII в. К. Буга обоснованно выделил в слове giñtaras суффикс -aras, а различие акцентных интонаций лит. giñtaras, lat. dzītars (циркумфлекс: акут) объяснял метатонией (Būga 1959: 390). Первоначальной формой суффикса, по-видимому, следует считать -ar- (< индоевр. *-or-), поскольку, во-первых, из нее позднее возник балтийский -er- (видимо, под влиянием гласного переднего ряда в окончании -is, впоследствии распространившегося также на позицию перед окончанием -as), а во-вторых, она удлинилась в -ār-, вероятно, по модели gāugaras «вершина горы, холм»: gaugorà «возвышенное место на пашне или лугу…» LKŽ₃₃ 167; kaũkaras «холмик, возвышенность, бугор»: kaũkoras «то же», kaukoris «бугор, куча» LKŽ₇ 420, 423, 424. Как уже заметил В. Шмид (Schmid 1993: 426), удлинению гласного суффикса могли способствовать (ср. gintorius) и такие близкие по значению слова с заимствованным славянским суффиксом -orius, употреблявшиеся в народных песнях, например: Ar žiba žiborius? Ar dega degorius? LB 102 (из сборника литовских народных песен, изданного А. Лескином и К. Бругманом в 1882 г.). Название янтаря в балтийских языках в историко-сравнительном аспекте исследовал и аргументированно объяснил его словообразование и семантику известный немецкий индоевропеист и балтист Вольфганг Шмид (Schmid 1993: 425–430). Свое исследование он начинает с лит. giñtaras, 94 | SIMAS KARALIŪNAS и, следовательно, его родственных слов в других балтийских языках на морфемы gint- и -ara-. О том, что корень *gent- с нулевой ступенью аблаута *gint- (< *gṇt-) возможен в балтийских языках, хотя и не засвидетельствован, а потому предположение о субстрате для объяснения происхождения этого слова не является необходимым, свидетельствуют следующие примеры (Schmid 1993: 428): *kent-/*kint-: лит. Viškinas, прус. Wissekint; компонент kint- связан чередованием гласных корня с глаголом kęsti (kenčia) «терпеть»; *ment-/*mint-: mįsti (minčia, mintė) «задавать загадку, загадывать», mintis «загадка», mintė «память, ум» — однокоренные с pa-męsti (-menčia, -mentė) (без ударения) «советовать» LKŽVIII 84, 232, 245, 284; *pent-/*pint-: iš-péntėti (-ėja) «истончиться, сгнить; высохнуть, обезводиться, затвердеть…»: pintis «такой нарост на дереве, гриб, растущий на гниющем дереве» LKŽIX 798, 1061; *rent-/*rint-: rintis (также rintis, rintis) «зарубка, надрез; метка вокруг коровьего рога, показывающая, сколько телят у неё было…»: ręsti (renčia, rentė) «делать зарубки, насечки…» LKŽXI 477, 671. Далее В. Шмид опирается на утверждение Р. Муха, что gintãras может быть однокоренным с древнескандинавским kynda, средневерхненемецким künden, диалектным немецким (баварским) kenten «зажигать» (герм. *kundjan, *kandjan) (Much 1937: 405; 1967: 512). Эти германские глаголы и балтийское название янтаря В. Шмид считает исконно родственными (urverwandt) и возводит к корню *gni- «гореть». К этому же корню относится и финское германское заимствование kynttilä «свеча». Следовательно, мотивом названия янтаря была не защитная функция (от болезни), а его свойство легко (за)гораться. Этим мотивом объясняется и возникновение названия янтаря в немецком языке: Bernstein «янтарь» в ранний период нововерхненемецкого языка заимствовано из средненижненемецкого bern(e)stein, barnstēn, bornstēn «горящий камень» (засвидетельствовано с XIII в.), где первым компонентом выступает глагол bernen «гореть», который считается возникшим из верхненемецкого brennen «то же» в результате метатезы согласного r (Kluge 1989: 76). Однако В. Шмид отнюдь не удовлетворяется таким объяснением, поскольку оно представляет собой лишь корневую этимологию и не объясняет словообразование балтийского слова. В деривационном отношении лит. gintãras В. Шмид далее сопоставляет с древнескандинавским kyndill masc. «светильник; свеча; свет» (откуда заимствовано упомянутое финское слово) и обосновывает регулярность словообразования (балтийское -r-/-ar-: германское -l-) аналогией следующих соответствий: лит. mentūrė «орудие для размешивания каши, толчения картофеля и т. п.; приспособление для сбивания масла в маслобойке»: древнескандинавское mǫndull masc. «жернов ручной мельницы»; лит. vént eris «рыболовная сеть»: древнескандинавское vǫndull masc. «сноп сена»; лит. vingurys «изгиб (дороги, тропы, ручья и т. п.)»: нем. Winkel «угол»; лит. kaugurys «небольшая возвышенность» или kaukaras «холмик, возвышенность», или kaukaras «то же»: нем. Hügel «холм, холмик»; лит. nōterė «крапива»: нем. Nessel «то же»; лит. ungurys: лат. anguilla «то же» (Schmid 1993: 429). Из этого, заключает В. Шмид, следует, что давно сопоставляемые лит. gintãras и древнескандинавское kynda «зажигать» представляют собой нечто большее, чем просто корневую этимологию. Словообразование слова gintãras типично балтийское, хотя глагол и исчез; корень сохранился в северогерманских языках. Где же возникло это слово? — задаётся вопросом В. Шмид. Основными местами находок янтаря были полуостров Самбия и Куршская коса (Юодкранте), то есть места, которые в прошлом, несомненно, не были заселены литовцами и латышами. На то, что к этим месторождениям янтаря удобнее всего было добираться по замёрзшему морю или заливу, указывают латышские народные песни, в которых часто упоминается dzintarzemē. Подобно тому как слово dzintars с куршского побережья проникло в Видземе, следует полагать, что gintaras попало в основную область расселения литовцев с самбийского побережья. Это означает, что балтийское побережье было прародиной раннего балтийского языка («eine Bodenständigkeit des Frühbaltischen»), а его распад на диалекты — более позднее явление. Слово раннего балтийского языка gintãras входит в перечень балтийско-германских соответствий (Schmid 1993: 430). KALBOTYROS PASTABOS 95 В заключение можно также отметить, что варианту названия янтаря gentāras в литовском языке соответствует омоним — зафиксированное А. Юшкой gẽntaras, -ė «ленивец, лежебока» LKŽIII 237; следует сказать, что это слово имеет неясное словообразование и происхождение. Возможно, оно образовано от глагола gẽsti (-sta, gẽnto) «родниться, сближаться, дружить» с помощью суффикса -ara- (о нём см. Skardžius 1943: 302). Их словообразовательное соотношение и антонимические значения были бы такими же, как, например, у gaĩmaras «бездельник, медлительный человек, тянущий время; обжора, дохляк» рядом с gaimìnti (-ina) «рождать, плодить; растить» LKŽIII 31–32; bandžiūlis «друг; мошенник…» LKŽI 643–644, bandžius «друг; пастух…» или просто производного от bandà «стадо крупного рогатого скота» (как didžiūlis «крупный человек, важничающий человек»: didis «большой»). Такой анализ и объяснение gẽntaras, -ė «ленивец, лежебока» и gaĩmaras «бездельник, медлительный человек…» подтверждают существование суффикса -ara- в балтийских языках. 18. ЛИТ. ДИАЛ. krontas «СУГРОБ» В окрестностях Варены и в Родунье, Вороновский район (Беларусь), согласно данным LKŽVI 682, употребляется существительное krontas (без ударения) «большая куча снега, сугроб». Особенность этого слова состоит в том, что перед tautosyllabic n стоит гласный o. По законам фонетики литовского языка в такой позиции может стоять только гласный a. Между прочим, в Дубичяй, Варенский район, и Ноця, Вороновский район (Беларусь), в том же значении употребляется krõnas (LKŽVI 682). Кажется, будто в krõnas недавно вставили согласный t. В диалектах латышского языка на северо-западе Средней Латвии (Видземе) (Валмиера, Валка, Мазсалаца, Вецсалаца) встречается krān(t)s [krānc, krānts] (род. ед. ч. -s) «печь», с явно вставленным согласным t [MEII 266, 268 (s. v. II krāsns), EHI 645]. Я. Эндзелин считает, что это слово возникло в результате диссимиляции из krāsns (лит. krósnis), причём согласный s сохраняется, когда за n следует гласный, например в местн. ед. ч. krāsni (MEII 266). Однако лит. krontas явно противоречит такому объяснению и позволяет предположить, что в слова лит. krõnas, лат. krāns «печь» в Вецсалаце (MEII 266), krāns «то же» в Ипики, Плявиняс, Валке (EHI 645) всё же был добавлен согласный t, хотя причины его появления остаются неясными. Долгий гласный корня ā здесь этимологический, поскольку и лат. krāsns, лит. krósnis, и лат. krāns, а также лит. krõnas образованы суффиксами -sn- и -n- от глагольного корня, представленного лат. krāt (krāju) «копить, складывать, собирать» (ср., например, лит. plónas «пол, основание, настил», лат. plāns «глиняный пол, настил» — от plóti [-ója], лат. plāt [plāju] «стелить, укладывать»). Следует воспользоваться этим случаем, чтобы подчеркнуть, что есть и другие параллели, связывающие самые южные литовские диалекты с ареалом латышского языка, отчасти — с его северными диалектами. Так, в Лазунай, Виевисский район (Беларусь), вместо общелитовского ąžuolas употребляется úožuolas (Petrauskas, Vidugiris 1985: 275), совпадающее начальным дифтонгом с лат. uozuõls, однако из-за согласного ž его следует считать словом литовского происхождения. В Зетелье, Дятловский район (Беларусь), вместо bruvìs и žuvìs употребляются brīvas «бровь», zivis (zivē), živis (žive) — также говорят žiuvė (Vidugiris 1998: 93, 791, 811) — с -iv-, возникшим из -uv-, что представляет собой характерное фонетическое изменение в латышских диалектах (ср. лат. zivs, zive). Более того, жители Зетельи произносят их также с согласным z-. Кроме того, К. Буга заметил, что, как в Ошмянском уезде (ныне Беларусь) есть река Gàuja (правый приток Немана) с левым притоком Vìja, так и на территории Латвии Gauja (впадающая в Рижский залив) имеет левый приток Vija (Būga 1961: 630). 96 | SIMAS KARALIŪNAS 19. ЛАТ. viņš, viņa «ОН, ОНА» В общелатышском языке и большей части диалектов — во всех лейвземниекских и в западной части аугшземниекских — в качестве личных местоимений третьего лица, как известно, употребляются viņš, fem. viņa «он, она». Это местоимение регулярно склоняется как основа на io (Endzelīns 1951: 517), то есть viņš, gen. sing. viņa… так же, как ceļš, ceļa… (лит. kelias, kelio…). Однако его более древнее значение — «тот, иной (нем. jener)» — хорошо сохранилось в таких застывших выражениях, состоящих из формы местоимения viņš, выступающей в роли определения (!), и местного падежа существительного со значением места или времени (ср. viņu pusē «на той стороне», viņā saulē «в том мире») (Endzelīns 1951: 517; ME₍IV₎ 601); реже встречаются родительный, дательный или винительный падеж (ср. viņu gadu «в прошлом году») (Bergmane e.a., 1959: 521). В этих конструкциях viņš обладает признаком «неблизкий (далекий)», как и местоимение tas. Поскольку есть случаи, когда вместо viņš всегда употребляется tas, в употреблении viņš и tas складывается отношение дополнительной дистрибуции, поэтому их считают позиционными вариантами (Rosinas 1988: 51). Viņš, viņa, кроме того, употребляются по отношению к живым существам, тогда как для обозначения третьего лица применительно к неодушевленным предметам обычно используются tas, tā. Именно эту особенность употребления следует иметь в виду, пытаясь установить происхождение местоимения viņš: атрибутивное употребление выявляет и другие семантические особенности, законсервированные в устойчивых выражениях. Так, viņu māja по смыслу равнозначно viņsēta и означает «другой, соседний двор; другое, соседнее подворье», форма множественного числа viņsētas — «другие, соседние подворья; жители другого, соседнего двора, дальние соседи» (ME₍IV₎ 601; Endzelīns 1951: 517). Нетрудно заметить, что здесь местоимение viņš не только выступает определением, но и имеет значение «другой». Сочетание слов viņu ļaudis в слитном произношении превращается в viņlaudis, а в некоторых говорах даже в viļaudis (nom. plur.) и означает «люди из другого, соседнего подворья, из другого двора, соседи» (ME₍IV₎ 601). Встречаются даже выражения, в которых местоимением viņi прямо обозначаются соседи, например: viņu rija = kaimiņu rija «соседская усадьба» (букв. «соседская рига»); viņu tēvs, māte = kaimiņu tēvs, māte «соседские отец и мать» (ME₍IV₎ 601); viņuos (gen. plur.) guovs «соседская корова» (EH₍II₎ 786; Endzelīns 1951: 517). Следовательно, и атрибутивное употребление местоимения viņš, fem. viņa, предполагающее, по-видимому, его древнее значение «другой (то есть сосед)», и склонение как регулярного представителя основы на io позволяют предположить, что viņš, fem. viņa были самостоятельной лексической единицей, недавно вошедшей в систему местоимений¹. Как давно уже было отмечено (Endzelīns 1951: 517), указательное местоимение viņš, fem. viņa «другой, -ая» переняло функцию личного местоимения и заменило латышские jis, ji так же, как в восточнолитовских говорах место jis, ji заняло указательное местоимение anàs, anà, преобразовавшееся в ānas, anà (plur. āņys, ānos). В говоре Пилда восточных аугшземниекских диалектов употребляется местоимение veņis, fem. veņei (EH₍II₎ 771). Оно обладает несколькими особенностями. Во-первых, в окончаниях некоторых форм этого местоимения имеются долгие гласные. Во-вторых, палатализованный согласный -ņ- (-ń-) во всех формах указывает на то, что он отражает *-nj-. В-третьих, рассматриваемое местоимение отличается от viņš, fem. viņa вокализмом корня: вместо i в нем выступает e (Rosinas 1988: 211). Полагая, что долгие гласные окончаний могли сохраниться только в односложных формах, А. Росинас считает данное местоимение состоящим из двух компонентов: 1 По происхождению его традиционно связывают с прус. winna нареч. «наружу, вовне», wins «воздух (Luft)»: Endzelin (1922: 381; 1951: 517–518); Stang (1966: 238–239); Rosinas (1988: 211); Karulis (1992: 534–535). Однако никто не обосновал убедительно зияющее семантическое различие между «поле; воздух» и функцией местоимений третьего лица (а может быть, его вообще нельзя обосновать?). KALBOTYROS PASTABOS | 97 *vinE- (где E — некоторый гласный элемент) и местоимения третьего лица *(j)is, *(j)ī. Корневую гласную e он выводит из i. Дело в том, что в некоторых аугшземниекских диалектах действует правило, согласно которому гласный i перед j, ŋ переходит в гласный e (Rosinas 1988: 211). Особенности упомянутого местоимения Пилды venīs, fem. venēi не должны слишком удивлять, если учесть, во-первых, что это местоимение с таким вокализмом корня встречается и в других аугшземниекских говорах: veŋdien «на днях» в Звиргздине, veŋ в сочетании ek veŋ «смотри-ка! (sieh da!)» в Сауснее и Дзелзаве (ME₁ 538). Во-вторых, периферийные диалекты, к которым относятся и только что упомянутые говоры, часто сохраняют больше архаизмов. Так, в восточных аугшземниекских диалектах (Акнисте, Сусея, Звиргздине, Карсава, Пилда, Нирза, Дигная) вместо формы ir «есть» или наряду с ней употребляются формы jer, jera «есть» с гласным e в корне². Поэтому едва ли случайно, что в говорах Пилды и Звиргздине и указательное местоимение venīs, veŋ-, и формы третьего лица глагола «быть» отличаются корневым вокализмом e. Более того, появление вокализма e в этих формах вряд ли можно объяснить упомянутой тенденцией к переходу гласного i в e перед j, ŋ, поскольку в формах jer, jera гласный e стоит перед веляризованным согласным и фонетически не мог возникнуть из i. В силу этих обстоятельств следует скорее полагать, что корневой вокализм e в формах venīs, veŋ- и jer, jera восходит к древнему периоду и находится в аблаутных отношениях с корневым вокализмом соседних форм viņš, fem. viņa и ir, ira «есть». Исследуя, как образовались venīs, fem. venēi, не следует придавать большого значения и тому факту, что в говоре Пилды некоторые формы этого местоимения имеют несокращенные окончания, свойственные односложным местоимениям. Диалектологи отмечали, что сокращение долгих гласных и дифтонгов в конце слова не очень характерно для аугшземниекских диалектов (Rudzīte 1964: 293). Кроме того, в системе местоимений вокализм на конце слова в двусложных формах и даже место ударения могут быть обусловлены склонением и акцентуацией односложных форм. Это ясно видно, например, из параллелизма форм katras (диал. kataràs), katrō, katrám… – kās, kō, kám… в литовском языке. Точно так же флексия fem. venēi могла сформироваться по окончанию jei «она». Этот принцип аналогического выравнивания наряду с тенденцией аугшземниекских диалектов не сокращать долгие гласные и дифтонги в окончаниях объяснил бы сохранение долгих гласных и дифтонгов в некоторых формах venīs, fem. venēi. Иными словами, так же как, например, параллелизм patī, pac̃ios, pac̃iā… – jī, jōs, jāi… не свидетельствует о том, что форма patī состоит из *pat и jī, точно так же из полного совпадения окончаний venēi – jei «она» вряд ли можно заключить, что venēi — сложная форма, имеющая в качестве второго компонента *(j)ī, *jās… Кроме того, если выводить venīs из сочетания *vin- + *(j)is, едва ли можно объяснить долготу его окончания: у местоимения латыш. jis, лит. jis < *(j)is гласный краткий. Поэтому, по-видимому, здесь все же имеются формы fem. *venī/*venjās наряду с masc. *venja-/*venija- (nom. sing. *venijas > *venijs (ср. loc. sing. vēnijā) > *venīs с обобщенным -ń- < *-nj- из *venja-), как и fem. *patī/*patjās (> patī, pac̃iōs) рядом с masc. на i-основу *patis (> pats). Учитывая все это, представляется возможным реконструировать для протолатышских диалектов местоимение с чередованием корня *ven-/*vin- (< *un-), имевшее значение «другой (то есть сосед)» и функционировавшее с двумя основами: (1) основой (i)io- с корневым вокализмом полной ступени *uen(i)io-, fem. *uenī-/*ueniā- и (2) основой io- с корневым вокализмом нулевой ступени *uiṇio-, fem. *uiṇiā- (< *uṇ-io-, fem. *uṇ-iā-). 2 Ancītis (1935: 186); Endzelīns (1951: 719; 1980: 274) (balsio e atsiradimą aiškinti kontaminacija su rus. есть ar jo tiesioginė įtaka nėra pagrįstas dalykas). 98 | SIMAS KARALIŪNAS В историко-сравнительном аспекте это балтийское местоимение, весьма вероятно, связано с такими существительными германских языков, как древнеисландское vinr (современное исл. vinur), норв. ven, швед. vän, древнеанглийское, древнефризское wine, древнесаксонское, древневерхненемецкое wini ‘друг’ (< германское *weni-). К другим языкам относятся древнеирландское coi-bnius ‘родство’, древнебретонское co-guenou ‘местный, здешний’. Переход индоевропейского *uen-(i)jo-/*uṇ-io- ‘друг’ в балтийское *uen(i)ja-/*uinia- ‘свой, близкий; другой (др.-слав. сосед)’, по-видимому, основан на идее взаимности, характерной для индоевропейской системы обмена и обмена дарами и социальными услугами и, кроме того, заключавшей в себе коннотацию другого (чужого, враждебного); ср. древнеславянское drugb druga ‘друг друга’ (: drugb ‘друг’) и хеттское araš aran ‘друг друга’ (: araš ‘друг’). 20. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ПР. keckirs ‘ГОРОХ’ ЗАИМСТВОВАНИЕМ? В словариках эльбингском (составленном, как полагают, в конце XIII или начале XIV века) и С. Грунау (восходящем к 1517–1526 годам) немецко-прусского языкового ареала зафиксированы соответственно keckers (ср. также lituc-kekers ‘чечевица’) и keckirs ‘горох (Erweis, Erbse)’ (Mažiulis 1981: 24, 52). Opinio communis гласит, что это заимствование из немецкого языка (нем. Kicher, средневерхненем. kicher из лат. cicer, среднего рода, ‘горох’)³. В северо-восточном углу территории Литвы, исходя из скопления гидронимов, можно реконструировать следующую ситуацию лингвоэтнических контактов, компонентами которой могли быть языки восточнобалтийского и западнобалтийского типа. К западу от Зарасая, недалеко от латвийской границы, находится группа озёр с необычными названиями Čičirys (вин. п. ед. ч. Čičiri) (и Čičiris) Имбрадас, Čičiraitis Имбрадас, а также впадающая в озеро Чичирис река Чичире в Антазаве. Немного дальше к западу, в окрестностях Антазаве, находится озеро под названием Zirnajys (вин. п. ед. ч. Žirnajį) (и Zirnejas). Южнее, на территории восточных аукштайтов, вместо него встречаются река Žirnaja (вин. п. ед. ч. Žirnąją) (вытекает из озера Жирнаю) Пабайскас, озеро Žirnajai (вин. п. мн. ч. Žirnajus) Пабайскас, Укмергский район, и озеро Žirnajys Таурангай, Утенский район. Сопоставление с названием озера Žirnis в Шедуве позволяет выделить в них суффикс -aj- (Vanagas 1970: 80) и установить, что их этимоном является апеллятив žirnis (Vanagas 1970: 404), а из-за согласного ž эти названия следует считать литовскими по происхождению. Поскольку Zirnajys и Zirnejas обоснованно считаются наследием селонян (Būga 1959: 21, 108; 1961: 278–279; Vanagas 1970: 395), то и их суффикс -aj-, и сам этимон žirnis, по-видимому, являются реликтами не латышского, а селонского языка, поскольку в селонском языке вместо литовских š и ž были согласные s и z (о селонском языке см. Būga 1961: 274–282; Kuškis 1967: 9–20; Karaliūnas 1972: 17–19; Rudzīte 1980: 159–163; Rudzīte 1996: 45–50; Kabelka 1982: 81–85; Breidaks 1999: 27–28). Наследием селонян считаются также Čičirys (и Čičiris), Čičirė, причём их исходная форма реконструируется как *čičir- < балтийское *kikir- (Būga 1959: 22, 108; 1961: 275, 733; Vanagas 1981: 7; Kabelka 1982: 84). Примечательно, что Čičirys, Čičiris и Čičirė, с одной стороны, и Zirnajys и Zirnejas, с другой, территориально расположены рядом; поэтому можно предположить, что основой словообразования первых названий также была лексема ‘горох’, а именно селонское *čičir- < балтийское *kikir- ‘горох’. Иначе 3 Būga (1959: 219; 1961: 661, 681); Endzelīns (1943: 191); Schmalstieg (1976: 264); Sabaliauskas (1957: 351); Toporov (1980: 302–304); Mažiulis (1993: 153–154). R. Trautmannas plg. keckers, keckirs sulugyino su lot. cicer ir arm. sisem ‘žirnis’, tačiau neatmetė jų skolinimosi iš lenkų kalbos galimybės (lenk. cieciorka), Trautmann (1910: 355). KALBOTYROS PASTABOS 99 говоря, Čičirys, Čičiris и Čičirė можно рассматривать как результат перевода названий Zirnajys и Zirnejus. Следовательно, имеются достаточные основания реконструировать для селонского языка наряду с лексемой *kikir- ‘горох’ также лексему *kikir- ‘горох’, этимологическим соответствием которой является прусское keckers, keckirs ‘горох’. Строго говоря, качество гласного корня этих прусских слов неясно (гласный e или i), однако нетрудно убедиться, что в прусском языке имеются случаи колебания гласных i и e; ср., например, топонимы Bliwoth ir Blewothyn, Myluken ir Meluken (Gerullis 1922: 215); в отдельных случаях даже наблюдается переход i в e, ср. прусск. lankenan deinan ‘праздничный день’ в I катехизисе: länkinan deinan ‘то же’ в III кат.; прусск. leygenton ‘судить’ во II кат.: liginton ‘то же’ в III кат.; прусск. kamenis: лит. kaminas; прусск. warene ‘медный (котёл)’: лит. varinė ‘медная миска’ (из Punktai sakymų К. Сирвида). Следовательно, в селонском языке, должно быть, существовала лексема, характерная для западнобалтийских языков, *kikir- ‘горох’ (Karaliūnas 1990a: 86–87). Это не должно удивлять, поскольку есть и другие лексические изоглоссы, связывающие северо-восточный угол Литвы (Дусетос, Зарасай) с ареалом западнобалтийских языков, например озеро Vėnčavas в Дусетос и ятвяжский Wensowa — название леса, упоминаемое в 1562 году в Олецком уезде, в Мазурах (Karaliūnas 1991: 73–77). Аналогичную ситуацию контактов В. Топоров реконструировал на территории Москвы, у реки Яузы, один из притоков которой называется Чечёра (Чечера). Этот гидроним В. Топоров связывает с названиями Čičirys (и Čičris), Čičiraitis, Čičirė и считает его балтийским по происхождению. Поскольку река Чечёра протекает по району Москвы, с древности называвшемуся Гопоховое поле (‘Гороховое поле’: рус. горох ‘горох’), В. Топоров убедительно считает это название переводом балтийского *kikir-/*kiker- ‘горох’ (Toporov 1982: 3–61). С присущей ему обстоятельностью В. Топоров приводит археологические, лингвистические и исторические данные, из которых следует, что в бассейнах Верхней Волги и Оки жили балтийские племена, сохранявшие свою культуру, а в отдельных местах и свой язык вплоть до XII века; нельзя полностью исключить и существование периода балтийско-русского двуязычия. Вывод: балтийское *kikir- ‘горох’ было распространено на обширной территории северо-восточной Европы — от Балтийского моря на западе до верховьев Волги и Оки на востоке, поэтому прусское keckers, keckirs ‘горох’ не может быть заимствованием из немецкого языка. Прусское keckers, keckirs ‘горох’, селонское *čičir-<балтийское *kikir- ‘горох’, латинское cicer, -is ‘то же’ и армянское sisern ‘то же’ (< индоевропейское *kiker-) образуют балтийско-италийско-армянскую изолексу. 21. ЧТО ОЗНАЧАЛО PR. rapa? В эльбингском словарике немецко-прусских языков после слова dewis «бог» следует rapa «Engel» (Mažiulis 1981: 14). Засвидетельствовано, что для этого важного понятия религиозной духовной жизни пруссы — как литовцы и латыши — употребляли заимствования: С. Грунау приводит в своем словарике angol «ангел» (слово, вероятно, пришедшее через польский язык), а engels (заимствованное из немецкого, ср. нем. Engel) находим в третьем катехизисе (Mažiulis 1981: 49, 165, 168. Об их историко-этимологическом контексте см. Endzelīns 1943: 141, 167, 238; Mažiulis 1988: 77–78, 265; 1997: 12; Toporov 1975: 87; 1979: 41–42). На фоне этих фактов rapa выглядит довольно неожиданным и неясным названием ангела, поэтому становится непонятно, зачем пруссам понадобилось создавать новообразование, и возникает подозрение, что здесь, возможно, что-то не так. Ф. Нессельман упоминал, что уже В. Пирсон заметил: при чтении глоссы Engel – rapa была допущена ошибка: вместо нем. Eugel «жаба» прочитали Engel «ангел», а прус. rapa «жаба» он связал с лит. raupėžė, repečkā, rapūže, rūpužė, таким образом 100 | SIMAS KARALIŪNAS pat su lat. ràpt ‘ropoti’ (Nesselmann 1873: 146). Įdomu, kad prūsų kalbos tekstuose raidės u ir n rašant taip pat kartais painiojamos (Endzelīns 1935: 103 [=Endzelīns 1980: 233]). „Vokiečių kalbos atlaso“ leksikai skirto tomo (Band IV, Gießen, 1955) žemėlapyje Nr. 4 yra suminėtos tokios rupūžės pavadinimo tarminės formos: Oigel, Oig(e), Oik(e), Ogel, Ockel⁴. Ypač svarbu, kad forma Oigel vartojama Westfalijoje, iš kur į prūsų kraštą buvo atsikėlę nemaža vokiečių kolonistų. Todėl H. Schallis visiškai teisus sakydamas, kad Elbingo žodynėlio glosoje Engel – rapa yra pr. ràpa ‘rupūžė’, tikriau sakant, ‘ropojantis gyvūnas’, ir jį siedamas su latvių kalbos veiksmažodžiais rāpuot, ràpt(ies) ‘ropoti, réplioti, šliaužti’, rāpus ‘ropomis, réplom’ (Schall 1966: 28). Minėto atlaso rupūžių pavadinimų arealus žymintis žemėlapis, be to, nurodo, kad šiaurės rytų Prūsijos kampe, į rytus nuo Kuršių marių, vokiečių tarmėse buvo vartojamas ir žodis Rapetschke su variantu Repetschke. H. Schallis mano, kad čia, skalvių plote, pr. ràpa išsilaikęs ligi pat naujųjų laikų (Schall 1966: 28–29). Nors ir nėra pakankamai aiškių fonetinių kriterijų atskirti prūsiškos kilmės vokiečių kalbos skolinius nuo jų lietuviškos kilmės, pastarosios dvi formos vis dėlto veikiau laikytinos į vokiečių kalbos tarmes Rytų Prūsijoje atėjusiomis iš lietuvių kalbos šnektų (Bielfeldt 1970: 48). Akademinio Lietuvių kalbos žodyno ir Lietuvių kalbos atlaso duomenimis, rapėčka LKŽₓ₁ 177, repėčka, repėčka, repėčke, repėčė ‘rupūžė’ LKŽₓ₁ 460 vartojami pačiame pietų vakarų lietuvių kalbos ploto pakraštyje (Lietuvių kalbos atlasas, I, 1977: 153, žemėl. Nr. 81), kuris ligi pat II pasaulinio karo ribojosi su vokiečių kalbos arealu. Jų darybos pamatas yra būdvardžiai repėckas, repėčkas, repėčkas ‘einantis visomis keturiomis, keturpėsčias’ LKŽₓ₁ 460, plg. dar prieveiksmius repėčka, repėčka, repėčka, repėčka ‘visomis keturiomis, ropomis’. В литовских говорах встречаются также названия жабы с вокализмом корня o (<ā): диал. ropūžė в Пелесе, ropūžė в словаре А. Куршайтиса «жаба (Bufo)» LKŽₓ₁ 841, ropūžė в лაზунском говоре (Petrauskas, Vidugiris 1985: 225), наряду с rapušė, rapužė с кратким корневым a в зиетеленском говоре (Vidugiris 1998: 530). В основе их образования, по-видимому, лежит глагол ropóti (-ója) «двигаться, ползти (обычно о насекомых, пресмыкающихся)», ср. также наречие ropà «ползком, на четвереньках». Наличие в литовских говорах форм с вокализмом корня o (<ā) и их тяготение к южной окраине, к исторической ятвяжской и прусской территории, делает реконструкцию слова rāpa в прусском вполне возможной. Правда, В. Мажюлис замечает, что форма на ā основы rapa (nom. sing. fem.) в эльбингском словарике была бы записана как *rapo (с переходом конечного ā в o, как, например, galwo, mergo), и поэтому исправляет rapa на *rapan (Mažiulis 1997: 12). Однако не следует недооценивать и логичное объяснение Я. Эндзелина: rapa, если это подлинное слово, наряду с manga «проститутка» и merga «девка, девушка» из словарика С. Грунау, могло происходить из тех прусских говоров, в которых гласный ā после губных и заднеязычных согласных не лабиализовался (Endzelīns 1943: 62). Следовательно, могло существовать и прус. rāpa (<*rāpā). Однако при рассмотрении этой альтернативы вероятнее кажется, что прус. ràpa выглядело как *ràpaz- и т. п., то есть имело суффикс *-az- (лит. -až-). Суффиксы -ėž- (/*-až-)/-ėž- можно выделить в таких литовских названиях жабы, как rėpežė, repėžė, rėpežis «жаба» LKŽₓ₁ 466: rėpénti (-ėna) «ползти» (ср. также repetóti [rėpetoti, repetoti] «ползти; идти на четвереньках…»); лит. bebėžė (и bėbėžė) «жаба; вошь» LKŽ₁ 705: bėbė «вошь (в детской 4 Šis šaltinis Lietuvoje neprieinamas. Cituojama pagal Schall (1966). KALBOTYROS PASTABOS 101 речи»); kr(i)upėža «жабник, жабёнок (смягчённое ругательство)» LKŽVI 651, 716: kr(i)ūpis, kr(i)ūpė. Есть и другие суффиксы, например -ek-/-ėk- в словах repėka, repėkė, rėpekė LKŽXI 463; особенно излюблены суффиксы -už-/-ūž-: rāpuža, rāpužė, rapūžė (употребляется как эвфемизм) LKŽXI 180 наряду с rapóti (-ója) «тяжело идти, ползти; тащиться»; repūžė (rėpužė) LKŽXI 475: repénti (-éna) «ползти»; kūkužė (и kukužė) «жаба (смягчённое бранное слово)» LKŽVI 818: kukūtė «такое земноводное, несколько похожее на жабу». Поэтому теперь иначе следует объяснять также латышские топонимы Rapa, Rapas (Dambe 1972: 58), то есть не связывать их с прус. rapa. По-видимому, их не следует отличать от латышских фамилий Rapa, Raps (< *Rapas). Латышское происхождение имеют также литовские фамилии из окрестностей Рокишкиса Rapas и Rapis (без ударения) (ср. Vanagas, red., 1989: 573–574). В их основе мог лежать латышский глагол iz-rapēt «гнить, разрушаться, становиться пористым» MEI 789, ср. лит. rāpti (rãmpa, rāpo) «хворать» LKŽXI 178. Вывод: при чтении глоссы Engel – rapa в эльбингском словарике немецко-прусских языков, вероятно, была допущена ошибка: вместо нем. Eugel «жаба» прочитали Engel «ангел». LITERATŪRA ANČITIS, K. 1935: Par Aknīstes izlok­sni. Filologu biedrības raksti 15, 161–196. ANTTILA, R. [АНТТИЛА, Р.] 1997: Недостающие звенья в лексических цепочках. Балто-славянские исследования 1988–1996, Москва, 109–127. BENKŐ, L., Hrsg., 1993: Etymologisches Wörterbuch des Ungarischen I, Budapest: Akadémiai Kiadó. BERGMANE, A. e. a. 1959: Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika. I. Fonētika un morfoloģija, Rīgā: Latvijas PSR Zinātņu Akadēmijas izdevniecība. BIELFELDT, H. 1970: Die baltischen Lehnwörter und Reliktwörter im Deutschen. RÜKE-DRAVINA, V., ed., Donum Balticum. To Professor Christian S. Stang on the Occasion of his Seventieth Birthday 15 March 1970, Stockholm: Almqvist & Wiksell, 44–56. BLESSE, E. 1958: Zum lett. uguns ‘Feuer’. KZ 75 (3/4), 191–206. BREIDAKS, A. 1999: Ievads baltu valodniecībā, 2. daļa, Daugavpils. BŪGA, K. 1959, 1961: Rinktiniai raštai 2–3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. CHANTRAINE, P. 1968: Dictionnaire étymologique de la langue grecque, Paris: Klincksieck. DAMBE, V. [ДАМБЕ, В.] 1972: Соответствия в топонимии Латвийской ССР с древнепрусским языком. Baltistica I priedas, 55–62. DEROY, L., HALLEUX, R. 1974: A propos du grec ἤλεκτρον ‘ambre’ et ‘or blanc’. Glotta 52, 37–52. DROTVINAS, V., red. 1987: Lexicon Lithuanicum. Rankraštinis XVII a. vokiečių–lietuvių kalbų žodynas, Vilnius: Mokslas. ENDZELĪNS J. 1913–1914/1974: Zu den kurischen Bestandteilen des Lettischen. Indogermanische Forschungen 33, 96–104 [=id., Darbu izlase II, 504–512]. ENDZELIN, J. 1922: Lettische Grammatik, Rīga: Kommissionsverlag A. Gulbis. ENDZELĪNS, J. 1935/1980: Prūšu tekstu grafika. Filologu biedrības raksti 15, 86–103 [=id., Darbu izlase III (2), Rīga, 1980, 211–233]. ENDZELĪNS, J. 1940/1980: [Recenzija] Die Kurenfrage von V. Kiparsky (Annales academiae scientiarum Fennicae B XLII). Helsinki, 1939. 474. Filologu biedrības raksti XX, 248–258 [=id., Darbu izlase III (2), Rīga, 1980: 553–565]. ENDZELĪNS, J. 1943: Senprūšu valoda, Rīga: Universitātes apgāds. ENDZELĪNS, J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība. EH – Endzelīns J. un Hauzenberga E. 1946: Papildinājumi un labojumi K. Mīlenbacha Latviešu valodas vārdnīcai, II, Rīga: Kultūras fonds. 102 SIMAS KARALIŪNAS ERNOUT, A., MEILLET, A. 1959: Dictionnaire étymologique de la langue latine, 4ᵐᵉ éd., Paris: Klinck-sieck. FRAENKEL, E. 1962: Litauisches etymologisches Wörterbuch I, Heidelberg: Winter, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. FRISK, H. 1970: Griechisches etymologisches Wörterbuch II, Heidelberg: Winter. GĀTERS, A. 1979: Dzintarzeme (Bernsteinland) in den Dainas und die lettische Bezeichnung für Bernstein. Humanitas Religiosa. Festschrift für Haralds Biezais, Stockholm: Almqvist & Wiksell, 283–294. GERULLIS, G. 1922: Die altpreußischen Ortsnamen, Berlin und Leipzig: Vereinigung Wissenschaftlicher Verleger. KABELKA, J. 1982: Baltų filologijos įvadas, Vilnius: Mokslas. KARALIŪNAS, S. 1972: Sėlių kalba. Mokslas ir gyvenimas 1, 17–19. KARALIŪNAS, S. 1990a: Etymological Notes on Lithuanian Hydronyms. Beiträge zur Namenforschung. Neue Folge 25(1), 85–88. KARALIŪNAS, S. 1990b: Notes on Latvian Etymology. Metuzāle-Kangere, B. & Rinholm, H., eds., Symposium Balticum. A Festschrift to honour Professor Velta Rūķe-Draviņa, Hamburg: Helmut Buske, 177–180. KARALIŪNAS, S. 1991: Kalbotyros pastabos. Lietuvių kalbotyros klausimai 29, 65–79. KARULIS, K. 1992: Latviešu etimoloģijas vārdnīca, II, Rīga: Avots. KIPARSKY, V. 1939: Die Kurenfrage, Helsinki (Annales academiae scientiarum Fennicae B XLII). KIPARSKY [КИПАРСКИЙ], V. 1973: О балтизмах русского литературного языка. Baltistica 9 (1), 67–70. KLUGE, F. 1989: Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache. 22. Auflage völlig neu bearbeitet von Elmar Seebold, Berlin–New York: De Gruyter. KUŠKIS, J. 1967: Dažas sēļu valodas vokālisma īpatnības pēc mūsdienu latviešu valodas sēlisko izlokšņu materiāliem. Latvijas Valsts universitātes Zinātniskie raksti, 60. sējums, 9. A laidieņs, Rīga, 9–20. LARIN, B. A. 1956: О слове янтарь. Sokol̦s, E., ed. Rakstu krājums. Veltījums akadēmiķim profesoram Dr. Jānim Endzelīnam viņa 85 dzīves un 65 darba gadu atcerei, Rīga: Latvijas PSR Zinātņu Akadēmijas izdevniecība, 149–162. LAUČIŪTĖ, J. [ЛАУЧЮТЕ, Ю. А.] 1982: Словарь балтизмов в славянских языках, Ленинград: Наука. Lietuvių kalbos atlasas I. Leksika, Vilnius: Mokslas, 1977. LKŽ = Lietuvių kalbos žodynas I, red. J. Balčikonis e.a., Vilnius, 1941–. 2LKŽ = Lietuvių kalbos žodynas I, antras leidimas, red. J. Kruopas, Vilnius, 1968. MAYRHOFER, M. 1963: Kurzgefaßtes etymologisches Wörterbuch des Altindischen, II, Heidelberg: Winter. MAYRHOFER, M. 1996: Etymologisches Wörterbuch des Altindoarischen, II, Heidelberg: Winter. MAŽIULIS, V. 1988, 1993, 1997: Prūsų kalbos etimologijos žodynas I, Vilnius: Mokslas; II, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla; IV, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. MAŽIULIS, V. 1981: Prūsų kalbos paminklai, II, Vilnius: Mokslas. ME = K. Mülenbacha Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, nobeidzis J. Endzelīns. IV, Rīga: Kultūras fonds, 1929–1932. MIKKOLA, J. J. 1938: Einiges über den eurasischen Bernsteinhandel. Senatne un māksla 1, Rīga, 33–37. MUCH, R. 1937: Die Germania des Tacitus, Heidelberg: Winter. MUCH, R. 1967: Die „Germania“ des Tacitus. Dritte, beträchtlich erweiterte Auflage, unter Mitarbeit von Herbert Jankuhn herausgegeben von Wolfgang Lange, Heidelberg: Winter. NESSELMANN, G. H. F. 1873: Thesaurus linguae prussicae. Der preussische Vocabelvorrath, Berlin: Ferdinand Dümmler. PAKALKA, K. e. a., 1979: Pirmasis lietuvių kalbos žodynas, Vilnius: Mokslas. PETRAUSKAS, J., VIDUGIRIS, A. 1985: Lazūnų tarmės žodynas, Vilnius: Mokslas. KALBOTYROS PASTABOS | 103 Rix, H., Hrsg. 1998: Lexikon der indogermanischen Verben. Die Wurzeln und ihre Primärstammbildungen, Wiesbaden: Ludwig Reichert Verlag. Rosinas, A. 1988: Baltų kalbų įvardžiai, Vilnius: Mokslas. Rudzīte, M. 1964: Latviešu dialektoloģija, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība. Rudzīte, M. 1996: Latviešu valodas sēliskās izloksnes. Latvijas Zinātņu Akadēmijas Vēstis, A daļa, 50(4/5), 45–50. Rudzīte, M. [Рудзите, М. К.] 1980: К вопросу о селах на правобережье Даугавы. Цимерманис, С., ред., Этнографические и лингвистические аспекты этнической истории балтских народов, Рига: Зинатне, 159–163. Sabaliauskas, A. 1957: Dėl žirnio pavadinimo kilmės. Literatūra ir kalba 2, 346–355. Schall, H. 1966: Baltische Gewässernamen im Flußsystem „Obere Havel“. Baltistica 2(1), 7–42. Schmalstieg, W. R. 1976: Studies in Old Prussian, University Park and London: Pennsylvania State University Press. Schmid, W. P. 1983: Zum baltischen Dialekt auf der Kurischen Nehrung. Indogermanische Forschungen 88, 257–268. Schmid, W. P. 1989: Nahrungskurisch. Sprachhistorische und instrumentalphonetische Studien zu einem aussterbenden Dialekt, Wiesbaden: Franz Steiner Verlag. Schmid, W. P. 1993: Bemerkungen zu litauisch gintaras ‘Bernstein’. Grinda, K. R., Wetzel, C.-D., Hrsg., Anglo-Saxonica. Beiträge zur Vor- und Frühgeschichte der englischen Sprache und zur altenglischen Literatur. Festschrift für Hans Schabram zum 65. Geburtstag, München: Fink, 425–430. Seldeslachts, H., Swiggers, P. 1995: Remarks on Baltic, Slavic and Latin tool names. Linguistica Baltica 4, 23–33. Sittig, E. 1934–1935: Die Aestier. Studi Baltici 4, 18–20. Skardžius, P. 1943: Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. Sławski, F. 1952: Słownik etymologiczny języka polskiego I, Kraków: Towarzystwo Miłośników Języka Polskiego. Stang, Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo–Bergen–Tromsö: Universitetsforlaget. Toporov, V. N. 1975, 1979, 1980: Прусский язык. Словарь (А–Д), (Е–Н), (I–К), Москва: Наука. Toporov, V. N. 1982: Древняя Москва в балтийской перспективе. Балто-славянские исследования 1981, Москва, 3–61. Trautmann, R. 1910: Die altpreußischen Sprachdenkmäler, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. Trautmann, R. 1925: Die altpreußischen Personennamen, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. Trubačev, O. N. 1980: Из балто-славянских этимологий. Этимология 1978, Москва, 7–18. Vanagas, A. 1970: Lietuvos TSR hidronimų daryba, Vilnius: Mintis. Vanagas, A. 1981: Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas, Vilnius: Mokslas. Vanagas, A., red., 1989: Lietuvių pavardžių žodynas II, Vilnius: Mokslas. Vasmer [Фасмер], M. 1978: Этимологический словарь русского языка IV, Москва: Прогресс. Vidugiris, A. 1998: Zietelos šnektos žodynas, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Voigt, V. 1970: Hungaro-Baltica. Rüke-Dravina, V., ed., Donum Balticum. To Professor Christian S. Stang on the Occasion of his Seventieth Birthday 15 March 1970, Stockholm: Almqvist & Wiksell, 574–580. Walde, A., Hofmann, J. B. 1938: Lateinisches etymologisches Wörterbuch I, Heidelberg: Winter. Simas Karaliūnas Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva Gauta 2001 06 18