Dėl naujų publikacijų lietuvių kalbos teorinės fonetikos ir morfologijos klausimais

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA XLVII (2002), 117–130 ЗАМЕЧАНИЯ Remarks О НОВЫХ ПУБЛИКАЦИЯХ ПО ВОПРОСАМ ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ФОНЕТИКИ И МОРФОЛОГИИ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА В последнее время окончательно вырисовывается специализация двух основных периодических изданий Института литовского языка: журнал Archivum Lithuanicum, начавший выходить несколько лет назад, посвящён истории литовского письменного языка и филологическому текстологическому анализу более ранних текстов, а ALL (Вопросы литовского языкознания), вскоре отметивший полувековой юбилей, всё больше сосредоточивается на теоретических и дескриптивных исследованиях литовского языка. Среди публикаций последнего (46-го) тома ALL, посвящённых главным образом материалу современного литовского языка в различных аспектах, выделяются две статьи по теоретическим вопросам: «Фонологические интерпретации звуков литовского языка» Казимераса Гаршвы (с. 1–17) и «Новый взгляд на категорию рода существительных литовского языка» Артураса Юджентиса (с. 39–47). Возвращаться к рассмотрению нерешённых вопросов всегда полезно. Какой бы хорошей ни была Академическая грамматика литовского языка, её тоже можно совершенствовать и развивать, модифицировать описание языка с учётом нового материала и развития лингвистической теории. Этой цели служат и семинары, посвящённые обсуждению концепции новой грамматики литовского языка, проводимые в Институте литовского языка. Поэтому стремление авторов упомянутых статей по-новому рассмотреть интерпретацию некоторых важных аспектов языковой системы заслуживает всяческого одобрения. Гаршва смело оспаривает некоторые почти утвердившиеся положения (сформулированные главным образом фонологической школой Girdenis), на которые в последние годы (с 1985 г.) опирается и Академическая грамматика литовского языка1, и предлагает новый очерк значительного фрагмента фонологической системы литовского языка. Иногда автор придерживается традиции, иногда — нет. В обоих случаях он приводит аргументы; правда, многие из них давно известны, а упоминаемые автором примеры чаще всего уже анализировались в предыдущих работах фонологов. К сожалению, автор не излагает сколько-нибудь подробно свои теоретические принципы, указывая лишь, что опирается на пражскую, московскую и литовскую фонологические школы. Поэтому удивляют представленные в статье без особых пояснений нетрадиционные трактовки. Неясно, являются ли они важными частями концепции автора, заслуживающими обсуждения, или это лишь неудачные формулировки. Например, весьма странно говорить о длительности ПРИЗНАКОВ, обосновывая этим противопоставление сегментных и супрасегментных единиц (с. 1). Далее, правда, речь уже идёт о длительности ФОНЕТИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ («Фонетические единицы, более длительные, чем фонема, называются супрасегментными..., более краткие, чем фонема, — субсегментными»), однако и такое разграничение просодических и сегментных элементов не является общепринятым. Можно было бы предположить, что фонема не является наименьшим элементом плана выражения языка, поскольку существуют более краткие единицы (по Гаршве 1 Казимерас Гаршва был соавтором Алекса Гирдениса при написании раздела Академической грамматики Фонология. 118 | PASTABOS это мора2. На самом деле существенное различие лежит совсем в иной плоскости: оно определяется не длительностью, а тем, является ли элемент линейным или симультанным (см. Girdenis 1995: 38). К сожалению, в статье немало и неудачных формулировок; ср. рекомендацию произносить после мягких согласных звуки «[e], [e] как [a], [a]» (с. 3)3; непонятно, зачем нужны тавтологические утверждения, что «гласные [i], [i], [u], [u] являются долгими и полудолгими» (с. 4), — это видно из самой транскрипции. Некоторые «странности» можно, возможно, объяснить непоследовательным употреблением квадратных и косых скобок, из-за чего стирается граница между явлениями фонологии и фонетики. Например, говорится о «вариантах гласных [a] и [e]» (с. 2), — вероятно, точнее было бы обозначить фонемы /a/ и /e/, поскольку (алло)фоны не соотносятся друг с другом как инвариант и варианты4 (ср. также: «краткие гласные [e], [e], [o], [a] можно было бы считать позиционными вариантами гласных [i], [e], [u], [a]...» (с. 5), «одна периферийная фонема (краткая [o])» (с. 14) и др.). Попробуем отвлечься от таких сомнительных формулировок и рассмотреть более важные положения статьи Гаршвы. Одним из самых сложных вопросов для фонологов всегда была интерпретация дифтонгов и сочетаний звуков как самостоятельных фонем или как сочетаний фонем. Разные фонологические школы устанавливают различные критерии для доказательства бифонемности или монофонемности. Интерпретация «сомнительных комплексов звуков» литовского языка (Girdenis 1995: 74) зависит не от успешных поисков нового материала, а от построения адекватной теории. Сам Гаршва признаёт, что два наиболее часто применяемых критерия при решении вопроса о моно-/бифонемности — слоговая граница и тест на комутацию — не являются абсолютными5. По его мнению, распад на два слога может быть лишь дополнительным аргументом в пользу бифонемности дифтонгов, поскольку «это происходит и с долгими гласными (lý-ti: lí-jo, žú-ti: žù-vo)» (с. 7)6. Аналогичным образом он оценивает и принцип комутации: «Комутация частей сочетанных дифтонгов (замена другими фонемами), по моему мнению, является скорее формальным, случайным и потому не столь необходимым элементом доказательства бифонемности» (с. 8). Однако это не мешает автору в конкретных случаях использовать то один, то другой из упомянутых критериев как решающий или отказаться от обоих. Таким образом, не опираясь принципиально на новые аргументы и не корректируя теоретические принципы Girdenis (Girdenis 1995: 71–91), Гаршва приходит к противоположному выводу о бифонемности литовских дифтонгов ie, uo7. Это свидетельствует о том, что теоретические предпосылки позволяют выбрать трактовку, которая исследователю просто больше нравится. 2 Интересно, склонен ли автор считать супрасегментной и такую единицу, как слог, который длиннее фонемы? 3 Впрочем, формулировка Академической грамматики не намного лучше: «в позиции [C⁻] /aː a/ обычно произносятся как /eː e/» (Ambrazas, ред., 1994: 24). 4 Хотя в работах литовских фонологов это и не принято, представляется полезным различать такие термины, как ГЛАСНЫЙ — существительное мужского рода — звук, (алло)фон (обозначается квадратными скобками), и ГЛАСНАЯ — существительное женского рода — фонема (обозначается косыми скобками). Это помогло бы точнее формулировать некоторые утверждения, а иногда и избегать двусмысленности. 5 Фонетические предпосылки бифонемности (длительность произношения, а не только артикуляция — см. Girdenis 1995: 74) в целом неэффективны: любой фонетический (физический) признак континуален, поэтому сегментация могла бы основываться ТОЛЬКО НА УСЛОВНОМ СОГЛАШЕНИИ о пороговом значении. 6 Тем более странно, что именно подобным чередованием таутосиллабических и гетеросиллабических сочетаний звуков автор обосновывает бифонемность дифтонга uo. Значение чередования duo-ti: da-vė, važiuo-ti: važiuo-vo для решения этого вопроса вызывает серьёзные сомнения — вряд ли оно носит чисто фонологический характер (ведь, как отмечает и сам Гаршва, во многих случаях дифтонг uo (и ie) сохраняется перед гласным: nuoalpis, prieangis; во вторичных глаголах дифтонг чередуется только перед гласной в конце основы прошедшего времени, а перед гласной в конце основы настоящего времени для избежания зияния вставляется j); кроме того, отдельного доказательства требует сама возможность трактовать таутосиллабическое uo и гетеросиллабическое a-v как один и тот же сегмент. 7 Правда, он так и не говорит, сочетаниями каких двух фонем следует считать эти сегменты (среди упоминаемых вариантов — i+e, i+a, u+o, u+a (с. 8) и даже a+v и u+v (с. 9)). PASTABOS 119 Действительно, оба упомянутых критерия обоснованно критиковались как нефункциональные. Представляется уместным процитировать два более пространных фрагмента из работы В. Касевича Фонологические проблемы общего и восточного языкознания (1983). Dėl komutacijos testo (plg. Girdenis 1995: 80): „... Asociatyvinė segmentacija [komutacijos testas – A. A.] fonologijoje – sąmoningai ar nesąmoningai – reprodukuoja [...] analogišką morfeminės analizės procedūrą, tačiau morfeminė analizė suponuoja sistemingą dviejų planų – išraiškos ir turinio – įtraukimą į palyginimą, ko visiškai neturi tik išoriškai analogiška fonologinė analizė. Iš tiesų, jeigu morfologijoje kalbininkas tenkintųsi tik morfemų eksponentų palyginimu, būtų korektiškos tokios proporcijos, kaip koza: kozël = oca: ocël, dėl to formą ocël tektų laikyti dvimorfiška, tai yra oc-ël. Tam trukdo oc reikšmių neatitikimas žodžiuose oca ir ocël, tiksliau – žodžio ocël segmento oc reikšmės stoka (asilas nėra vapsvos patinas, nors ožys yra ožkos patinas). Bet fonologinės segmentacijos, kuri pagrįsta asociatyvine analize, atveju kalbininkas tiria tik išraišką, neatsižvelgdamas į turinį. Todėl gali atsirasti nemotyvuotų sprendimų, kaip rodo ką tik pateikti morfeminio skaidymo pavyzdžiai neatsižvelgiant į turinį“ (Kasevič 1983: 22)¹. О границе слога (принадлежности отдельных частей сегмента не одному слогу (Girdenis 1995: 74)): «Трубецкой отнес I правило к фонетическим, считая сам слог фонетической единицей. Однако именно границы фонетических слогов иногда могут оказываться „внутри“ несомненно цельных с фонологической точки зрения сегментов. Так, в бирманском языке при сильном примыкании начального согласного слога, обусловленном тоном предшествующего слога, этот согласный становится двухвершинным. Фонологически он остается в пределах последующего слога, но две вершины указывают на его фонетическое распределение между двумя слогами⁸. Если допустить, что в I правиле понятие слога можно трактовать с фонологических позиций, то в данном случае слог следует понимать как определенную модель организации фонем, в которой границы между слогами, разумеется, являются также границами между фонемами. Но тогда, чтобы воспользоваться границами слогов при фонемной сегментации, необходимо иметь подробное определение слога с точки зрения его фонемной организации. Такая информация вряд ли доступна в самом начале фонологического анализа» (Kasevič 1983: 31)⁹. * „...Ассоциативная сегментация в фонологии – сознательно или бессознательно – воспроизводит [...] аналогичную процедуру морфемного анализа, однако морфемный анализ предполагает систематическое вовлечение в сравнение двух планов – выражения и содержания, чего полностью лишен лишь внешне аналогичный фонологический анализ. Действительно, если бы в морфологии лингвист довольствовался сопоставлением экспонентов морфем, оказались бы корректными пропорции вроде коза: козёл = оса: осёл, в силу чего форму осёл пришлось бы представить двуморфной, т. е. ос-ёл. Этому мешает по крайней мере нехвоство значений ос в оса и осёл, вернее, отсутствие значения у последнего (осёл не есть самец осы, хотя козел – самец козы). Но в фонологической сегментации, основанной на ассоциативном анализе, лингвист имеет дело только с планом выражения, не опирающимся на план содержания. Отсюда возможность немотивированных решений, которая показана выше на материале морфемного членения, не подкрепленного привлечением плана содержания“. 8 Из тем, более близких балтистам, здесь, пожалуй, можно упомянуть латышские глухие смычные согласные, смягченные между двумя краткими гласными: заставляет ли разложение долгого звука границей слога в слове lapa [lap-pa] выделять здесь две фонемы p: /lappa/? – А. А. ⁸⁸ „Трубецкой отнес правило I к фонетическим, считая сам слог фонетической единицей. Однако границы именно фонетических слогов могут иногда обнаруживаться «внутри» несомненно фонологически цельных сегментов. Так, в бирманском языке при сильном примыкании начальноголосного согласного, обусловленном тоном предшествующего слога, этот согласный становится двухвершинным [82]. Фонологически он остается в пределах последующего слога, но двухвершинность указывает на его фонетическое распределение между двумя слогами. 120 | PASTABOS Странно, что при решении проблемы моно-/бифонемности литовские фонологи почти не опираются на критерий границы морфем (его не упоминает и Girdenis (1995: 90); см. Čekmonas (1983: 199); однако ср. Vaitkevičiūtė (1961: 39); Pupkis (1966: 117) открыто склонен им пренебрегать). Критерий морфологической границы непосредственно вытекает из традиционного определения фонемы как наименьшего ФУНКЦИОНАЛЬНОГО отрезка речевого потока (ср. Ambrazas, red., 1994: 15). Поскольку фонемы составляют выражения морфем, ясно, что граница морфем, установленная в фонетическом сегменте, однозначно свидетельствует и о границе фонем⁹. Итак, чтобы доказать бифонемность сомнительного сегмента, нужно найти пример, в котором дифтонг разделяется границей морфем. Для этого потребовалось бы провести специальное исследование, но сейчас можно высказать лишь несколько предварительных замечаний. Если принять сегментацию личных форм глагола, предлагаемую в Академической грамматике (Ambrazas, red., 1994: 332–333), при которой тематическая гласная относится к основе, то в формах первого и второго лица с долгими гласными в конце основы как раз образуются дифтонги au, eu (iau), ai, ei, через которые проходит граница морфем (основы и окончания). Если придерживаться более традиционной сегментации этих форм, упомянутые сегменты входят в окончание. В таком случае трудно найти пример с границей морфем внутри составного дифтонга. Оба варианта сегментации глагольных форм дают примеры для разложения смешанных дифтонгов: ср. границу основы и окончания neša-m, myli-m, kelia-m [em]; neša-nt, myli-nt, kelia-nt [ent] или границу инфикса ta-m-pa, gle-m-ba, čiu-m-pa, li-m-pa, ra-n-da, skre-n-da, ju-n-ta, kri-n-ta10. Дифтонги с плавными r, l, вероятно, можно анализировать по аналогии. Однако, по-видимому, не удается найти примера, в котором сочетательные дифтонги разделялись бы границей морфем. Критерий границы морфем применим и при решении вопроса о фонологическом статусе аффрикат, по которому Гаршва до конца не высказывает свою позицию. Правда, единого мнения об образовании аффрикат на стыке морфем (at-sikėlė, pať-s) нет, экспериментальные исследования все еще неполны, а их данные противоречивы (см. Pakerys 1995: 156 (с библиографией), 163). Помимо фонологической интерпретации сложных сегментов, стоит обратить внимание еще на несколько вопросов, обсуждаемых в статье Гаршвы. Необычным представляется понимание автором моры. Уже сомнительно упомянутое выше трактование моры как субсегментной единицы — более краткой, чем фонема (с. 1). Кроме того, это противоречит сформулированному несколько позже самим автором принципу теории мор: «Согласно теории мор, долгие гласные представляют собой сочетание двух одинаковых кратких фонем (мор), равное одному слогу» (с. 6) — выходит, что мора не короче фонемы. Но главное — само отождествление моры с кратким гласным не обосновано. Тот факт, что долгий гласный (точнее — слог) в морных языках функционально соответствует двум кратким, вовсе не означает, что он состоит из двух кратких фонем- Если же предположить, что в правиле I понятие слога может трактоваться с фонологических позиций, то слог в этой ситуации уместно понимать как определенную модель организации фонем, где границы между слогами – это, естественно, границы между фонемами. Но тогда для использования слогоделения в фонемной сегментации необходимо обладать исчерпывающим определением слога с точки зрения его фонемной организации. Вряд ли такая информация доступна в самом начале фонологического анализа“. 9 Иными словами, «фонологическая сегментация оказывается производной от морфологической сегментации» (Kasevič 1977: 34). Это один из основных принципов фонологической школы Л. Щербы. 10 Следует отметить, что от варианта сегментации глагольных форм зависит и морфемная структура основы: при выборе сегментации Академической грамматики традиционно выделяемые в основе суффиксы -j-, -st-, -n-, -d- и инфикс утрачивают свое значение, а значит, и статус морфемы (вариация основы описывается в морфонологии как чередование алломорфов) (Andronov 2000: 44). P A S T A B O S | 121 Мор. Моры в целом напрямую не связаны с фонемами. Мору следует считать абстрактной условной единицей измерения длительности слога. Если такая единица оказывается необходимой или просто полезной и удобной при описании языковой системы, язык считается морным. Аргументы против морной интерпретации литовского языка, выдвинутые Girdenis (1995: 259–260) и повторенные Garšva (с. 6–7), недостаточны. Приняв мору как условную единицу (ср. Girdenis 1995: 259), уже не нужно искать краткие соответствия долгим фонемам /oː/, /eː/ (Girdenis 1995: 260). Фонетическая реализация интонаций не имеет решающего значения в фонологии. Что же касается связи интонаций с ударением, стоило бы подробнее рассмотреть, например, теорию Юрия Степанова (Stepanov 1972, 1997 a, 1997 b), которую Garšva лишь кратко упомянул. Рассуждая о корреляции мягкости и твёрдости в литовском языке, Garšva следует за Girdenis и не приводит собственных аргументов. Не нов и вывод — предложение придерживаться традиционной интерпретации (относящей эту корреляцию к согласным), поскольку другие решения якобы усложнили бы речевую практику. Было бы как раз весьма полезно подробно показать и оценить эти потенциальные осложнения (ср. Levin 1994). Нельзя согласиться с объяснением автора, согласно которому «согласные латышского языка не подразделяются на твёрдые и мягкие, поскольку последних немного» (с. 12). Важно не количество таких согласных (сколько их должно быть?), а то, что они не образуют корреляционных пар с другими согласными (см. Trubeckoj 1960: 93–96, 151–153 = Trubeckoj 2000: 89–92, 145–147; Girdenis 1995: 140–151; о латышских согласных — Andronov 1998: 140–141). При отсутствии корреляции твёрдости и мягкости палатальные согласные латышского языка вообще неуместно называть с фонологической точки зрения мягкими, поскольку это означало бы приписывание латышскому языку признаков фонологической системы другого языка. Действительно заслуживает внимания вопрос о противопоставлении фонем /a/ и /e/ после мягких согласных (с. 4–5)11. В трёхтомной Академической грамматике утверждается, что в этой позиции противопоставление фонем обычно сохраняется (Ulvydas, red., 1965: 55–56) (исключение — дифтонг ei, обобщённый после всех мягких согласных, кроме аффрикат č’, dž’; Ulvydas, red., 1965: 58). Эта точка зрения основана на экспериментальных исследованиях общих фонетических характеристик гласных, проведённых Vaitkevičiūtė (1961: 36–38, 43–44). Однако в современной Академической грамматике перешли к мнению, что после мягких согласных произносится только фонема /e/ (Ambrazas, red., 1994: 24). Такой подход изложен также в учебнике фонетики для высших учебных заведений Pakeris (Pakerys 1995: 34, 35, 42, 154) и в монографии Girdenis по теоретической фонологии (Girdenis 1995: 54, 62, 172)12. К сожалению, эти учёные не приводят более новых экспериментальных исследований, которые обосновали бы такую точку зрения. Girdenis упоминает лишь высказывания Kazlauskas (Kazlauskas 1967: 238; 1968: 325 = Kazlauskas 2000: 239, 283) и собственное критическое замечание из рецензии на Академическую грамматику 1965 года (Girdenis, Žulys 1973: 207 = Girdenis 2000: 376). Однако всё это больше напоминает индивидуальные впечатления носителя языка, а не объективно доказанные факты. Впрочем, обосновывая свою интерпретацию, Girdenis цитирует ещё и классические поэтические рифмы: «Vincas Mykolaitis-Putinas рифмует не только girią: vakarė..., rūkuosė: dvasią..., но и teisės: baisios..., stalėlio: karaliai..., dėngia: padangė..., galiai: kėlia...» (Girdenis 1995: 172). Вряд ли это обстоятельство что-либо объясняет: если поэту кажется несущественным даже основное 11 Garšva совершенно справедливо указывает, что от решения этого вопроса «зависит не только произношение литературного языка, но и описание морфонологических явлений» (с. 5). Akselis Holvoetas уже обращал на это внимание в рецензии на Академическую грамматику на английском языке (Holvoet 2000: 211). 12 Keista, kodėl nei Akademinė gramatika (Ambrazas, red., 1994: 22), nei Pakerys (1995: 150) neįtraukia į bendrą lietuvių kalbos dvibalsių sąrašą dvibalsio eu, tariamo, pagal jų aprašymą, po minkštųjų priebalsių (Girdenis (1995), rodos, nepateikia bendro dvibalsių sąrašo). 122 | PASTABOS фонем /a(:)/ и /e(:)/, то как на основании его стихов можно судить о противопоставлении слабо дифференцированных аллофонов после мягких согласных? По-видимому, чтобы прояснить ситуацию, нужны новые экспериментальные исследования (ср. замечание Pakeris (Mikalauskaitė 1975: 6)). Впрочем, решая вопрос о противопоставлении фонем /a/ и /e/ после мягких согласных, Garšva опирается и на результаты собственного исследования. Однако методика проведённого автором опроса подробно не описана в цитируемой статье (Garšva 2001), и, по-видимому, информантам нужно было самостоятельно оценить своё произношение, поэтому ответы могли быть довольно субъективными. При подготовке дальнейших экспериментов стоило бы разграничить позиции после мягких согласных и после фонемы /j/, которая не входит в корреляцию твёрдости и мягкости (например: siaubia и siaube — jai и jei): после /j/ сохранение противопоставления кажется более достоверным (ср. Mikalauskaitė 1975: 58; Zinkevičius 1966: 51). Подводя итог, можно сказать, что статья Garšva производит необычное впечатление: читать её очень интересно, поскольку сомнения автора кажутся вполне обоснованными, однако предложенные им решения не убедительнее критикуемых утверждений. Статья ценна именно тем, что выявляет не только вопросы языкового материала, заслуживающие обсуждения, но и проблемы самой теории. Остаётся надеяться, что это может способствовать более активной дискуссии фонологов (до сих пор такая дискуссия объективно ограничена ещё и тем, что многие работы по литовскому литературному языку и диалектам публикуются только на литовском языке). Совсем иные мысли возникают по поводу «нового взгляда на категорию рода» Artūras Judžentis. Прежде всего здесь ясно не изложено, чем автор недоволен в существующих описаниях рода существительных. Поэтому на первый взгляд статья напоминает изящную игру в стеклянные бусины (а что получится, если описать всё совершенно иначе?). Подход автора представляется вполне возможным, но главный вопрос таков: целесообразно ли такое новое описание категории рода, является ли оно более простым, универсальным, помогает ли выявить явления или закономерности, которые до сих пор не были установлены? Главный недостаток многих описаний рода существительных — смешение КРИТЕРИЯ определения рода (по форме согласуемых слов) с перечислением ПРИЗНАКОВ слов каждого рода (как формальных, так и семантических; ср. Bulygina, Stepanov 1988)13. Статья Judžentis начинается сходным образом: «Категория рода существительных литовского языка выражается их формами словоизменения и отношением к согласуемым словам» (с. 39; ср. аналогичное утверждение в выводах статьи — с. 45). Такое утверждение автора, сформулированное на основании упомянутых авторитетных источников, двусмысленно: имеется ли в виду, что 1) для определения рода существительного нужно одновременно учитывать и формы словоизменения, и согласование (конкретное существительное принадлежит к роду G только в том случае, если имеет парадигму окончаний типа P И требует от согласуемых слов формы типа F), или 2) достаточно любого одного из этих факторов (конкретное существительное принадлежит к роду G, если имеет парадигму окончаний типа P ИЛИ требует от согласуемых слов 13 Можно привести такую аналогию: классификация именных частей речи по акцентным парадигмам проводится по вполне ясной процедуре (согласно так называемому в школе «правилу буквы M») — путём анализа места ударения в формах дательного и винительного падежей множественного числа. Однако выявлены различные закономерности распределения именных частей речи по типам ударения (замечено, что первичные прилагательные не относятся к 1-му и 2-му типам ударения; ударение производных слов можно соотнести с акцентуацией производящих слов или акцентными свойствами словообразовательного форманта и т. п.). Поэтому, например, описание акцентных типов суффиксальных существительных могло бы выглядеть так, как у Laigonaitė (1978: 41–46): в разделе каждого акцентного типа перечисляются суффиксы, образующие существительные этого типа, указываются исключения. Но это не значит, что можно утверждать, будто тип ударения определяется по суффиксам. PASTABOS 123 требует формы типа F)? Похоже, что правила первого типа при определении рода литовских существительных никто не применяет. Итак, опыт заставляет нас выбрать второй вариант понимания анализируемого утверждения. Однако если достаточно какого-либо одного критерия, всё ещё неясно, бывают ли случаи, когда один критерий противоречит другому, и, если бывают, как в таком случае должен поступать исследователь. Случаи, когда, говоря словами формулировки Юджентиса, формы словоизменения существительного не соответствуют его отношениям с согласуемыми словами (vaidila, akiplėša и др.), хорошо известны и описаны в литературе. Во всех таких случаях род существительного определяется по форме согласуемых слов — случаев, когда здесь формам словоизменения отдавалось бы предпочтение, нет¹⁴. Какой тогда смысл упоминать формы словоизменения как один из критериев определения рода? Начав свою статью с сомнительного утверждения, Юджентис уже во втором предложении предлагает различать морфологический и синтаксический аспекты категории рода. В действительности традиционное описание рода пытается объединить две категории: грамматический род и морфологический род, соответственно тип склонения (иногда включается и третья категория — лексическое значение, соответственно биологический пол). Понятие морфологического рода известно в литовском языкознании главным образом благодаря работе Булыгиной (1970: 26–33), но, как отмечает Юджентис (с. 40–41), оно «недостаточно выявлено», по крайней мере, не до конца «использовано» в описании языка. Юджентис не дает определения понятия морфологического рода, вместо этого он указывает, существительные каких склонений относятся к какому роду (с. 39–40). Группируя парадигмы в два класса, явно опираются на грамматический род существительных, поскольку иначе непонятно, почему выделяются именно два морфологических рода и почему 12 парадигм сводятся к двум классам. Морфологический род — это характеристика парадигмы, показывающая, существительным какого рода свойственен набор окончаний данной парадигмы; логика возникновения этого понятия изложена у Зализняка (1967: 146–147). В литовском языке морфологический род существительных однозначно показывает только окончание дательного падежа единственного числа (Bulygina 1970: 28), поэтому морфологические роды можно было бы назвать «мужской, или ui-род» и «женский, или ai/ei-род». Этого различительного признака достаточно, чтобы описать различие между типами мужского и женского склонения (ср. длинный список склонений из Академической грамматики, цитируемый Юджентисом (с. 40), — Ambrazas, ред., 1994: 63–64). Решая такую практическую задачу, как классификация склонений, следовало бы также опираться не на форму родительного падежа единственного числа¹⁵, а на ту же форму дательного падежа единственного числа. Неясно, как Юджентис определяет морфологический род существительных во множественном числе (с. 40), — их парадигмы склонения не различаются¹⁶. По-видимому, он просто переносит сюда грамматический род. 14 Продолжая аналогию, начатую в примечании 13, можно заметить, что никому не приходит в голову исключить begėdis из второго ударного типа на том основании, что известно правило: производные с приставкой be- имеют ударение по второму типу (Laigonaitė 1978: 46). 15 Употребление здесь формы родительного падежа единственного числа можно объяснить разве что традицией — влиянием средневековых латинских грамматик: в литовском языке она не показывает ни морфологического рода, ни основы словоизменения (Ambrazas, ред., 1994: 68), важных для классификации склонений (лучше всего основу показывает дательный падеж множественного числа). 16 Тонкое различие в парадигме множественного числа склонения į можно усмотреть лишь между двумя основными подтипами этого склонения: консонантным (11-я и 12-я парадигмы) и склонением į в узком смысле (9-я и 10-я парадигмы). В первом случае родительный падеж множественного числа существительных имеет твердый конечный согласный основы, а во втором обычно мягкий (хотя есть и исключения). Напомним, что традиционное отнесение существительного durys к склонению į в узком смысле (9-я парадигма — ср. Judžentis 2002: 40) необоснованно: из-за твердого конечного согласного основы в форме родительного падежа durų это слово здесь пополняет группу исключений, тогда как в консонантном подтипе оно выглядит вполне закономерно. 124 | PASTABOS Окончания существительных не имеют граммемы рода; она есть только у окончаний согласуемых слов, например прилагательных (ср. Bulygina 1970: 32). Отдельные окончания существительных лишь лучше или хуже указывают на морфологический род существительных, иначе говоря, представляют собой лишь более или менее характерные признаки мужского или женского типа склонения. Это вполне понятный вывод из такого понимания категории грамматического рода, который всё же приходится особо подчеркивать, поскольку часто утверждается обратное. Как мы видели, грамматический род существительных определяется по форме согласуемых слов. Подводя итог, можно сказать, что категория грамматического рода — это определенный внутренний признак каждого существительного, требующий выбрать ту или иную форму согласуемого слова и не связанный непосредственно ни с формой, ни с семантикой (это также доказывает, что род — самостоятельная категория, а не формальный тип склонения или однозначное отражение действительности). Род существительных, будучи признаком части речи (а значит, признаком объекта морфологии), реализуется на синтаксическом уровне (при согласовании слов) и должен считаться морфолого-синтаксической категорией. Определять грамматический род существительного по типу склонения или по значению — занятие попросту бессмысленное: тип склонения показывает не грамматический, а морфологический род (сюда не входят несклоняемые существительные), а значение связано также не с грамматическим родом, а с биологическим полом (сюда входят только названия лиц и отчасти животных). Поэтому задача лингвиста — описать отношение категории грамматического рода существительного как к форме слова (типу склонения, соответственно морфологическому роду), так и к семантике. При рассмотрении рода с морфологической точки зрения все существительные сначала делятся на склоняемые и несклоняемые: первые далее классифицируются на существительные мужского и женского морфологического рода, у вторых морфологического рода нет. С семантической точки зрения существительные также делятся на две подгруппы: существительные первой подгруппы далее классифицируются на мужские и женские по биологическому полу, а существительные второй подгруппы не классифицируются, поскольку обозначают объекты, для которых различие полов нехарактерно либо воспринимается языком как несущественное (ср. vaikas, briedis, varlė и др.). Сочетание грамматического, морфологического и семантического деления предполагает 18 потенциальных групп существительных (2×3×3). Однако в литовском языке, вероятно, не бывает случаев несовпадения грамматического и семантического рода17, а прямое противопоставление грамматического и морфологического рода, не подкрепленное семантически, также сомнительно. Итак, реализуются только 10 возможностей (см. таблицу 1). Такие мысли возникают при попытке несколько усовершенствовать основы традиционного описания категории рода существительных. Для дальнейшего углубленного изучения категории рода особенно ценны развернутые рассуждения Альдоны Паулаускене, изложенные в нескольких книгах, и развитие самой ее концепции категории рода (Paulauskienė 1983: 172–183; 1989: 170–178; 1994: 153–166). Теперь можно вернуться к теории рода Юджентиса. Здесь очень важно его объяснение двойственного характера согласования слов, зависимых от существительного: в одних случаях «согласование происходит по форме главного слова»18 (синтаксическое согласование), в других — «по полу референтов существительных» (семантическое согласование) (с. 42). Это напоминает утверждение Валецкене, что «семантический критерий 17 За исключением случаев употребления в переносном значении (Jis tokia boba) и разговорных образований (mielas Mildukas). 18 Имеется в виду именно морфологическая форма, соответственно морфологический род; ср. английское резюме: «Inanimates have only morphological gender, which will also be the only factor determining the gender form of agreeing words (agreement is then purely syntactic)» (с. 256). PASTABOS | 125 ТАБЛИЦА 1. СООТНОШЕНИЕ ГРАММАТИЧЕСКОГО, СЕМАНТИЧЕСКОГО И МОРФОЛОГИЧЕСКОГО РОДА грамматический род семантический род морфологический род № примеры мужской мужской мужской 1. отец женский 2. дядя никакой 3. месье никакой мужской 4. stalas никакая 5. taksi женский женский мужской 6. móteriškas ‘moteriškė’ (³DŽ 497) женский 7. motina никакая 8. ledi никакая женский 9. kėdė никакая 10. fojė как раз охватывает все те случаи, которые не обозначаются формальным критерием (исключения в основах)» (Valec-kienė 1998: 242). К сожалению, на самом деле такой красивой взаимосвязи нет: существуют существительные, к которым неприменимы никакие «критерии», кроме синтагматического, — это существительные во множественном числе I склонения (преимущественно его консонантной подгруппы), не имеющие признака пола и склоняющиеся по одинаковым парадигмам (вкусные соки — ж. р.: опасные железные цепи — м. р.; большие печени — ж. р.: страшные мышцы — м. р.). Мотивацию рода несклоняемых существительных (если биологический пол отсутствует) можно искать, учитывая род обозначаемого предмета (та́кси — машина / автомобиль), либо по сходству окончания с флексией склоняемых существительных (фойе — земля), но однозначности здесь нет (с. 44). Это означает, что мотивация не обязательно должна существовать. Это естественно, ведь каждому критерию соответствует своя категория. Таким образом, дополнительного дистрибутивного отношения между семантическим и формальным критериями (согласно Valečkienė) или семантического и формального (синтаксического) согласования (согласно Judžentis) на самом деле нет. Если бы такое отношение существовало, категория грамматического рода не была бы самостоятельной категорией, а представляла бы собой лишь вторичное сочетание семантического и морфологического рода. Тем не менее заслуживает внимания объяснение семантического согласования: согласно Judžentis, семантически согласуются существительные, обозначающие лиц и некоторых животных (с. 42–43, 45). Продолжая эту мысль, можно было бы утверждать, что упомянутая группа слов просто не имеет категории грамматического рода — зависимые слова согласуются с ними по полу референта. В таком случае были бы устранены такие «исключения», как слова мужского рода, относящиеся к женскому типу склонения (например, 126 | PASTABOS дядя), и substantiva communia19 — если все эти слова не имеют грамматического рода, то не может быть и проблем с несовпадением рода. Особенно очевидно преимущество такого объяснения в случае несклоняемых личных имен из других языков (тоже своеобразных substantiva communia): экономнее вовсе не приписывать, например, фамилии Kiuri признака рода20, а выбор рода зависимых слов объяснять семантическим согласованием с полом референта. К сожалению, позиция автора по этому вопросу в статье не эксплицирована. Так понятый «новый взгляд на категорию рода», разумеется, имеет и определённые недостатки. Ни класс существительных, ни категория рода теперь не были бы едиными; кроме того, если принять такое понимание, пришлось бы многое изменить и в других вопросах. Например, в этом случае очень важным становится внутреннее деление класса существительных, поскольку разные группы существительных имеют разные наборы грамматических категорий21; вероятно, потребовалось бы и несколько иное определение самого существительного и самой категории рода. Вообще же, по-видимому, не могло бы остаться традиционным и понимание самой синтаксической связи. Не знаю, собирается ли автор перестраивать всю грамматику и приспосабливать её к новому пониманию рода. Пока что взятый отдельно «новый взгляд на категорию рода» больше похож на попытку чисто теоретического конструирования, чем на целенаправленное исследование грамматической почвы. Judžentis рассматривает и конкретные вопросы описания рода существительных, но новых решений не предлагает. Автор присоединяется к мнению тех лингвистов, которые склонны считать пары существительных mokytojas: mokytoja не разными лексемами, а формами одной лексемы, изменяющимися по роду22. Поскольку в литовском языке названия лиц, образующие пары по роду, — явление весьма регулярное, есть основания отнести их к сфере словоизменения (ср. Krylov 2002: 734–736). Однако против такого решения, помимо упомянутого не вполне желательного расщепления класса существительных, свидетельствует и то, что состав группы таких существительных, изменяющихся по роду, не поддаётся строгому определению (названия лиц по профессии и т. п., а также названия некоторых животных), а средства образования пар неодинаковы, ср.: liūtas: liūtė, žvirblis: žvirblienė, jautis: karvė. Кроме того, если признать изменение существительных по родам, исчезает одно из важнейших различий между системами грамматических категорий существительного и прилагательного: род существительных — классификационная категория, а прилагательных — словоизменительная. Аналогичным образом можно рассмотреть вопрос о том, лучше ли трактовать общие существительные как две омонимичные лексемы или как омонимичные формы разных родов одной лексемы, изменяющейся по родам, или же — согласно «новому взгляду» — как слово, не имеющее признака рода. Здесь есть и другой аспект, на который стоило бы обратить внимание: грамматические описания литовского языка не позволяют однозначно идентифицировать слова этой группы. Например, из описания в Академической грамматике неясно, следует ли отличать общие существительные (например, неряха) от существительных какого-либо одного рода (чаще всего зоонимов), употреблённых в переносном значении (например: свинья, баба, тряпка), ср.: 19 Что касается термина, я полностью согласен с Bonifacas Stundžia: им следует обозначать не род, а класс существительных (Stundžia 1980: 87). 20 Традиционная интерпретация предполагает здесь два омонимичных существительных (Kiuri м. р. и Kiuri ж. р.), менее традиционная — изменение таких существительных по родам. 21 Среди существительных, обозначающих лиц и некоторых животных (для которых существен признак пола), отдельно выделяют названия лиц по профессии и т. п. (mokytojas: mokytoja), которые предлагается считать изменяющимися по родам. 22 Автор отмечает непоследовательность Академической грамматики в этом отношении: род существительных рассматривается как классификационная категория (Ambrazas, red., 1994: 62), однако в разделе словообразования упоминается изменение существительных по родам (Ambrazas, red., 1994: 142). PASTABOS 127 «В литовском языке имеется немало существительных, которыми можно назвать лиц как женского, так и мужского пола по присущему им отрицательному признаку. Их род выражается синтаксически — формами согласуемых слов и зависит от того, лицо какого пола называют ими в каждом конкретном случае. Такие существительные условно называются существительными общего рода» (Ambrazas, ред., 1994: 64). Однако различие, помимо вторичного значения (ср. Ulvydas, ред., 1965: 170), проявляется и в различном согласовании: при существительных группы substantiva communia форма определения выбирается в зависимости от пола лица (невозможно сказать jis tikra nevala), тогда как при «обычном» существительном, употреблённом в переносном значении, возможно согласование и по «естественному» роду (jis visiškas / visiška mazgotė, ji tikra / tikras paršelis). В первом случае мы имеем дело с собственно substantiva communia, во втором — лишь со словами мужского или женского рода, употреблёнными в переносном значении. Весьма интересен пример, найденный Юджентисом в корпусе текстов литовского языка ВДУ: Geriausiai apmokamas modelis Naomi Campbell atrodė gerokai pavargusi: «В данном случае определение согласуется с существительным синтаксически, а предикатив — семантически, по полу референта» (с. 44). По одному примеру трудно что-либо заключить (тем более что он не вполне ясен: было бы возможно подобное предложение без упоминания имени: geras modelis yra pavargusi?). Но в целом ситуация очень напоминает пример новый врач пришла, привлёкший немало внимания русских лингвистов (Bulanin 1976: 48–54). По-видимому, в обоих языках синтаксическая связь между подлежащим и сказуемым сильнее связана с семантикой, чем связь согласования между определяемым словом и определением (возможно, это универсальное явление?). Семантическое согласование в таком случае понимается как некоторое отклонение от нормы, когда синтаксическая связь соединяет не языковые единицы, а непосредственно отражает действительность. Литовский язык, где подобные высказывания только начинают появляться, снова оказывается архаичнее русского, где согласование сказуемого по смыслу в подобных случаях узаконено в грамматиках. Впрочем, если так же истолковать и упомянутые выше колебания в роде зависимых слов при существительных, употребляемых в переносном значении (когда имеет место либо грамматическое, либо семантическое согласование), окажется, что семантическое согласование в литовском языке распространено даже шире, чем в русском. Перспективным было бы более тщательное сопоставление фактов обоих языков. Подводя итог, приходится признать, что необходимы тщательные исследования отдельных аспектов категории рода: оказывается, что не весь значимый материал собран и классифицирован. Поэтому пока нельзя окончательно решить вопрос о выборе традиционного или нового описания рода существительных. В целом следует иметь в виду, что при изменении понимания какого-либо компонента грамматической системы, вероятно, должно меняться и описание других компонентов. Стоило бы описать и другие категории (не только род), строго разграничивая морфологический, синтаксический и семантический подходы. Немало плодотворных идей для дальнейших исследований литовской морфологии можно почерпнуть из подробного описания склонения именных частей речи русского языка у Зализняка (Zaliznjak 1967; 2002), которое внимательно рассматривает с позиций наших дней С. Крылов (Zaliznjak 2002). Многие вопросы, над которыми размышляет Юджентис и которых другие часто вовсе не замечают, имеют долгую историю в русском языкознании, где уже были сделаны интересные выводы. Мне бы не хотелось создавать впечатление, будто я предвзято пропагандирую теории российских лингвистов. Мне кажется, что их значение для литовского языкознания объективно определяется тем, что системы русского и литовского языков гораздо ближе друг к другу, чем, например, литовский и германские или романские языки (для описания материала которых преимущественно применялись теории европейского и американского языкознания). Русский язык во многих отношениях описан лучше литовского; критическая оценка интерпретаций некоторых его явлений помогла бы выявить тонкие различия между двумя языками, а значит, достичь более глубокого их понимания. 128 | PASTABOS Развитие новых направлений языкознания не должно заслонять исследования традиционных отраслей. Имея это в виду, хотелось бы видеть больше публикаций по вопросам концепции грамматики литовского языка. LITERATŪRA AMBRAZAS, V., red. 1994: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. ANDRONOV, A. 1998: A Short Grammar of Latvian by Terje Mathiassen, Columbus (Ohio) 1997. Res Balticae 4, 139–158. ANDRONOV, A. 2000: Some remarks on the system of Lithuanian and Latvian conjugation. Linguistica Baltica 8, 35–47. BULANIN, L. L. 1976: Трудные вопросы морфологии. Москва: Просвещение. BULYGINA, T. V. 1970: Морфологическая структура слова в современном литовском литературном языке (в его письменной форме). Žirmunskij, V. M., Arutjunova, N. D., red., Морфологическая структура слова в индоевропейских языках, Москва: Наука, 7–70. BULYGINA, T. V., STEPANOV, JU. S. 1988: Теория грамматики и теоретическая грамматика (К выходу в свет „Грамматики литовского языка“ на русском языке). Вопросы языкознания № 3, 17–33. ČEKMONAS, V. 1983: [Rec.] A. Girdenis. Fonologija, Vilnius, 1981. Baltistica 19 (2), 197–204. 3DŽ – Dabartinės lietuvių kalbos žodynas, vyr. red. S. Keinys, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, 1993. GARŠVA, K. 2001: Bendrinės kalbos tarties problemos. Poljakovas, O., red., Žmogus kalbos erdvėje, Kaunas: Vilniaus universiteto Kauno humanitarinis fakultetas, 143–148. GARŠVA, K. 2002: Lietuvių kalbos garsų fonologinės interpretacijos. Acta Linguistica Lithuanica 46, 1–17. GIRDENIS, A. 1995: Teoriniai fonologijos pagrindai, Vilnius: Vilniaus universitetas. GIRDENIS, A. 2000: Kalbotyros darbai 1, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. GIRDENIS, A., ŽULYS, V. 1973: [Rec.] Lietuvių kalbos gramatika 1, 2, Vilnius, 1965, 1971. Baltistica 9 (2), 203–214. (= Girdenis 2000: 370–386.) HOLVOET, A. 2000: [Rec.:] V. Ambrazas, ed., Lithuanian grammar. Lietuvių kalbos gramatika, Vilnius, 1997. Linguistica Baltica 8, 210–214. JUDŽENTIS, A. 2002: Naujas žvilgsnis į lietuvių kalbos daiktavardžių giminės kategoriją. Acta Linguistica Lithuanica 46, 39–47. KASEVIČ, V. B. 1977: Элементы общей лингвистики, Москва: Наука. KASEVIČ, V. B. 1983: Фонологические проблемы общего и восточного языкознания, Москва: Наука. KAZLAUSKAS, J. 1967: [Rec.:] Acta Baltico-Slavica III, Baltica in honorem Iohannis Otręb ski, Białystok, 1966. Baltistica 3 (2), 237–243. (= Kazlauskas 2000: 236–246.) KAZLAUSKAS, J. 1968: [Rec.:] Lietuvių kalba tarybiniais metais, Vilnius, 1967. Baltistica 4 (2), 322–327. (= Kazlauskas 2000: 279–286.) KAZLAUSKAS, J. 2000: Rinktiniai raštai 2, sudarė A. Rosinas. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. KRYLOV, S. A. 2002: «Русское именное словоизменение» А. А. Зализняка 30 лет спустя: Опыт ретроспективной рецензии с позиций неоструктуралистской морфологии. Zaliznjak 2002: 699–748. LAIGONAITĖ, A. 1978: Lietuvių kalbos akcentologija, Vilnius: Mokslas. LEVIN, J. 1994: Sign of Jod (The Semiotic Function of /j/ in Lithuanian). Baltistica, 4 priedas, 82–89. MIKALAUSKAITĖ, E. 1975: Lietuvių kalbos fonetikos darbai, Vilnius: Mokslas. PAKERYS, A. 1995: Lietuvių bendrinės kalbos fonetika, Vilnius: Žara. PAULAUSKIENĖ, A. 1983: Lietuvių kalbos morfologijos apybraiža, Kaunas: Šviesa. PAULAUSKIENĖ, A. 1989: Gramatinės lietuvių kalbos vardažodžių kategorijos, Vilnius: Mokslas. PAULAUSKIENĖ, A. 1994: Lietuvių kalbos morfologija. Paskaitos lituanistams, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. PUPKIS, A. 1966: Lietuvių kalbos afrikatų ir atitinkamų priebalsių junginių sudėties klausimu. Kalbotyra 14, 107–117. PASTABOS 129 Stepanov, Ju. S. 1972: Ударение и метатония в литовском глаголе. Baltistica, I priedas, 169–183. Stepanov, Ju. S. 1997 a: Непарадигматические передвижения ударения в индоевропейском. (Исходные положения.) Вестник Московского университета. Серия 9. Филология № 5, 63–80. Stepanov, Ju. S. 1997 b: Непарадигматические передвижения ударения в индоевропейском. (I. Вокруг законов Ваккернагеля и Лескина.) Вопросы языкознания, 1997, № 4, 5–26. Stundžia, B. 1980: Vadinamosios bendrosios giminės vieta lietuvių kalbos morfologinėje sistemoje. Kalbotyra 31 (1), 79–87. Trubeckoj, N. S. 1960: Основы фонологии, Москва: Издательство иностранной литературы. Trubeckoj, N. S. 2000: Основы фонологии, Москва: Аспект Пресс. Ulvy das, K., red. 1965: Lietuvių kalbos grammatika 1. Fonetika ir morfologija, Vilnius: Mintis. Vaitkevičiūtė, V. 1961: Lietuvių literatūrinės kalbos balsinės ir dvibalsinės fonemos. Lietuvių kalbotyros klausimai 4, 19–47. Valeckienė, A. 1998: Funkcinė lietuvių kalbos grammatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Zaliznjak, A. A. 1967: Русское именное словоизменение, Москва: Наука. (= Zaliznjak 2002: 1–370.) Zaliznjak, A. A. 2002: «Русское именное словоизменение» с приложением избранных работ по современному русскому языку и общему языкознанию, Москва: Языки славянской культуры. Zinkevicius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis. Aleksejus Andronovas St. Petersburg State University Department of General Linguistics Universitetskaya nab. 11, 199034 St. Petersburg, Russia [email protected] Gauta 2002 12 05 NESUSIPRATIMAI DĖL DAŽNINIO ŽODYNO Acta Linguistica Lithuanica XLVI tome Artūras Judžentis, apžvelgdamas Vito Labučio mokslinę veiklą (p. 230–248), atpasakoja kai kuriuos teiginius iš jo recenzijos apie mudviejų žodynus – Dažninių dabartinės rašomosios lietuvių kalbos žodyną (mažėjančio dažnio tvarka) (1997) ir kitą žodyną tuo pačiu pavadinimu, tik išdėstytą abėcėlės tvarka (1998) (tiesa, supainiojęs mūsų vardus ir pavardes, žr. p. 245). Panūdome autoriui viešai replik(u)oti dėl dėstomų ne jo, o Labučio teiginių todėl, kad, Judžentis nepasinaudojus dalyvinės kalbos galimybėmis, telieka daryti prielaidą, jog tiek apžvalgos autoriaus, tiek Labučio nuomonės sutampa: esą dažninius žodynus galima rengti nesilaikant lingvostatistikos reikalavimų (plg. Labučio teiginį: „Remiantis statistikos principais pagrįstomis tekstų imtimis ir įsitikinus, kad pro jų tinklą nuolat išslysta koks ungurys ar žiobris, tekstų imtis turbūt reikėtų koreguoti“. (Kalbos kultūra 72, 1999, p. 113.)) Judžentis, be jokių komentarų pakartojęs ne vien Labučio, beje, kaip ir kitų, nepakankamai įsigilinusių į lingvostatistinių žodžių sąrašų ir žodynų sudarymo principus, priekaištą dėl kurių nors žodžių nebuvimo tame sąraše (… „pasigendama (…) buitinių realijų, augalų bei gyvūnų pavadinimų, kultūros srities ir su intelektine veikla susijusių žodžių…“), ir pakėlino priminti, kad dažniniai žodynai negali būti papildomi vienais ar kitais, kad ir labai pageidaujamais, žodžiais. Tiesiog tokia lingvostatistinių metodų prigimtis: nei pridėti, nei išmesti nieko negalima – statistiškai aprašytinas realiai egzistuojantis