Возражения к статье Росинаса „Dar dėl adesyvo kilmės aiškinimo“

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIII (2005), 101–109 PASTABOS Remarks ВОЗРАЖЕНИЯ К СТАТЬЕ РОСИНАСА „DAR DĖL ADESYVO KILMĖS AIŠKINIMO“ С интересом ознакомился со статьёй Росинаса (Rosinas 2005), в которой он критикует мои последние две работы об адессиве (Сержант 2004a) и инессиве (Seržant 2004b). Очень неприятно было отметить, что автором был выбран, на наш взгляд, неадекватный стиль и тон, не соответствующий его положению и образованию. Ниже следует обсуждение фактов, приведенных Росинасом и наши возражения. 1. (стр. 177–178). Окончание локатива пралат. *-i Для объяснения распространения окончания инессива ед. ч. *ā-склонения и на *o-склонение мы предполагаем, что в пралатышском праязыке еще существовало окончание «немаркированного» локатива, являвшегося непосредственным продолжением и.е. локатива: *ā-склонение: *-eH₂-i > прабалат. *-ai > пралат. *-i и *o-склонение: *o-i > прабалат. *-ai > *-ie > пралат. *-i, по той причине, что данные окончания сохранились в литовском языке (в форме adess. sg. žmón-ai-p,¹ adv. nam-iẽ), а следовательно, были и в правосточнобалтийском, т. е. могли быть унаследованы и латышским языком. Естественно, что „... tokią pat galūnę *-i tuo raidos laikotarpiu turėjo turėti ją₂, ē, i ir с kamienų vienaskaitos lokatyvo formos.“ (Rosinas 2005: 178)². „Taigi konkurencijos padarinys turėjo būti nežymėtos formos įsigalėjimas lokatyvo posistemyje. Tačiau taip neįvyko.“ (ibidem) Здесь хотелось бы возразить следующее: – как представляется, современная индоевропеистика и лингвистика вообще еще не достигли такого понимания процессов, чтобы исходя из определенной констелляции системных взаимоотношений однозначно предсказывать дальнейшее развитие этой системы. Поэтому такие предположения обычно снабжаются определенной вероятностной оценкой; – хотелось бы привести аналогичные примеры из других языков, которые, на наш взгляд, опровергают неизбежность уточнения (įsigalėjimas) такого окончания в системе. 1 Росинас (Rosinas 1999; Rosinas 2005) против такой интерпретации фактов, наши возражения см. в Сержант (2004a) и в данной статье. 2 Далее мы будем использовать обозначения типов склонения принятые в индоевропеистике: *-jo- (для *-jа₂), *-jā- (для *-ē-), *-i- и консонантное склонение (для c) 102 | PASTABOS (1) В славянских языках очень похожая ситуация. Здесь также совпали по форме окончания loc. sg. *ā- и *o-склонений в -ь, при основе на мягкий в -и. Тем не менее, здесь развивается (уже в самых древних старославянских памятниках) полуаналитическая конструкция с предлогом въ(n), по сути аналогичная конструкции, которая лежит в основе балт. инессивa, с той только разницей, что в балт. это постпозиция, а в славянском – препозиция. Однако понятно, что функции у них были примерно одинаковыми – подчеркнуть локальное значение. Аналогия же с латышским заключается еще и в том, что здесь окончание локатива совпадало с дативом ед. ч. (как и в восточно-славянских языках после обобщения места ударения из форм локатива на формы датива). Т. е. более маркированной морфеме было отдано предпочтение, чтобы избежать омонимии. (2) В иранских языках предлог / послелог a «к, у» срастается с окончанием древнего локатива. При этом в авестийском возможны еще обе формы, а в древнеперсидском в основном употребляется уже только форма инессива. Также и здесь предпочтение отдается форме, которая морфологически более однозначна. 2. Относительная хронология и закон Лескина 2.1. „Формы i̯qn̄r ... schirdīpi ... содержат, на наш взгляд, древнее окончание локатива ед. ч. i-склонения, сокращенное по закону Лескина, *-ēi > *-ie > *i“ (Seržant 2004a, 52). Ta mintis nėra nauja – ji pasiskolinta iš Kazlausko (žr. Kazlauskas 1968, 154), nors autorius ir nenurodomas.“ (Rosinas 2005: 178). – Естественно, у нас не могло быть и намерения украсть чужую идею!3 Указание и ссылка на Казлаускаса (который так объясняет только форму i-склонения, но почему-то не i-склонения) находится на 2 страницы раньше в Сер징ант (2004a: 50). 2.2. „ ... kaip atsiradus postpoziciniams vietininkams dar iki VR dvigarsių trumpėjimo greta naujųjų vienaskaitos inesyvo formų *rank-ājen, *žem-ējen lietuvių kalboje galėjo egzistuoti net iki Leskieno dėsnio į kamieno senosios lokatyvo formos su *-ei > -ie, pvz.: *ak-ē ir t. t. (p. 52)“ (Rosinas 2005: 178). – Форма -ie нигде не засвидетельствована (в конце слова), поэтому мы ее обозначали (Сержант 2004a: 52) и обозначаем далее как реконструкцию со звездочкой *-ie. – Форм * *rank-ājen, **žem-ējen нет и не могло быть ни в Сержант (2004a) ни в Seržant (2004b) по следующим причинам: на наш взгляд, окончание инессива *ā-склонения (а следовательно и *-iā- / *-iā-склонения) являются очень древними и, собственно, источниками распространения инессивного показателя по аналогии. В связи с этим формулировка Росинаса „... greta naujųjų vienaskaitos inesyvo formų *rank-ājen, *žem-ējen...“ просто прямо противоречит тому, что доказывается в течение всей работы Seržant (2004b). Эти формы унаследованы, на наш взгляд, из индоевропейского (см. подробнее 3 Более того, мы были очень обрадованы, найдя таким образом подтверждение собственным предположениям у столь авторитетного ученого как Казлаускас. P A S T A B O S 103 Seržant 2004b) и поэтому никак не могут быть новыми. Зинкявичюс, например, также считает, что форма iness. sg. *ā-склонения самая древняя среди инеcсивов (Zinkevičius 1982: 21). Далее, мы восстанавливаем здесь, следуя Стангу (Stang 1966: 128) и его аргументам, инессивную постпозицию *-ēn. Таким образом, действительно, формы *rank-ājēn, *žem-ējēn (не указывая просодику), по нашему мнению, существовали до действия закона Лескина (т. к. иначе они не были бы сокращены по этому закону) и, соответственно, наряду с формами древнего локатива i-склонения на *-ēi. 3. „Vadinasi, greta ā ir ē klasių vienaskaitos naujojo inesyvo su *āien resp. *-ēien turėjo būti ir i kamieno vienaskaitos inesyvas su *-ēien ...“ (Rosinas 2005: 178). Форма инеcсива ед. ч. i-склонения возникла хронологически значительно позднее, ср. Seržant (2004b: 62–63), Zinkevičius (1982: 21–22). 4. „Rytų baltai [...] i kamieno vienaskaitos lokatyvo *-ēi sutrumpino (t. y. *ēi > ei) pagal tipologinio vienodumo principą, plg.: ā kam. ē kam. i kam. vns. dat. *-āi *-ēi *-ei vns. lok. *āi *ēi *ēi > *ei“ (Rosinas 2005: 178–179). Здесь не учитывается просодика, все окончания датива должны были иметь циркумфлексную интонацию, так как они не сократились по закону Лескина: rankai, žētei, akie. Окончание i-склонения должно было иметь акут, так как и.-е. *ēi в литовском языке дает акут. Реконструкция окончаний loc. sg. *ā- и *ē-склонений как *āi и *ēi соотв. не доказана, более того, с точки зрения современной индоевропеистики очень маловероятна, скорее здесь должны быть краткие *-ai < *-ah₂-i #, *-(ə)iai < *(i)iah₂-i #. Таким образом, данная аналогия не совсем аккуратна. Кроме того, предположение аналогии, на наш взгляд, всегда является все-таки крайним выходом, и лучше постараться объяснить определенное развитие согласно конкретным фонетическим законам. „Taip pakitusi i kamieno gramatinė morfema kartu su ei toliau galėjo virsti *-ē. Kad tokia raida yra galima, rodo latvių šnektų vienaskaitos ines yvo formos su -ie (aukštzemniekų šnektose ir su -ī).“ (Rosinas 2005: 179). Если мы правильно поняли, то Росинас здесь предполагает, что только *ei перешло в ie, а *ēi – нет, ср. однако лат. siet но sēju, другими словами, лат. ie безударного слога может восходить как к прабал. долгому (*ēi), так и к краткому дифтонгу (*ei). Т. е. данные латышского вроде не указывают на необходимость принятия такой аналогии и вообще сокращения *ēi > *ei. 104 | PASTABOS 5. „... galėjo egzistuoti [...] adesyvinė konstrukcija lokatyvas + postpozicija *p(r)ē, pvz., *akē̄ p(r)ē, kurios pirmojo komponento -ē̄ po Leskyno dėsnio virto -i (kaip teigia Seržantas), ir tik po to postpozicija (Seržanto nuomone, pi) suaugo su lokatyvo forma. Jeigu buvo taip, kaip įrodinėja Seržantas, išim­tis neturėtų būti ir ē kamieno vienaskai­tos adesyvas: remiantis Seržanto „logika“ reikėtų laukti ir ē kamieno vienaskaitos adesyvo *upip tipo formų. Neišsivada­vus iš šio užburto rato negalima rimtai kalbėti ir apie Seržanto ginamą tokią adesyvo radimosi prielaidą.“ (Rosinas 2005: 179). Здесь хотелось бы напомнить, что закон Лескина не распространяется на дифтонг пралит. *ēi, – сокращается только лишь (прабалт. *ēi >) пралит. *īe > i (см., например, Stang 1966: 115; Kazlauskas 1968: 96, passim). Естественно, что данное пралит. *ēi (< прабалт. *(i)ēi < и.-е. *(i)ēih₂), никак уж не могло перейти в **īe и, соответственно, не могло являться объектом действия закона Лескина. Дифтонг *āi также не сокращается по закону Лескина. Итак, форма **urip(i) никак не вытекает из наших рассуждений. 6. „Mojuoti indoeuropiečių foliantais vargu ar būtų geras argumentas [...]. Jeigu indoeuropiečių darbuose datyvo forma su -i nerekonstruojama, tai indoeuropiečių problema. Baltistai čia niekuo dėti. Vadinasi, indoeuropeistams reikia rimčiau susipažinti su baltų kalbų vard­ažodžio morfologija“ (Rosinas 2005: 179). Здесь можно провести методологическую аналогию и сделать предположение, что в прабаллт. было окончание датива на -am для *o-склонения (напр. tēv-am), так как это окончание появляется уже в самых древних латышских текстах, а то, что балтисты реконструируют другое окончание, является уже их проблемой и им необходимо серь­езней и глубже знакомиться с данными латышского языка. Другими словами, такая позиция определяется игнорированием фактов других индоевропейских языков. „Datyvą su -i pripažįsta žymiausi lietuvių kalbos istorines morfologijos specialistai (žr. Kazlauskas 1968, 144t.; Zinkevičius 1980, 164).“ (ibidem) Как нам кажется, Казлаускас (loc. cit.) не восстанавливает для прабалт. окончания дат. sg. *-i. Все предложенные здесь реконструкции восходят к и.-е. *-ei. Однако, он признает, что такая форма существует в говорах и старолитовских текстах, с чем мы и не спорили. Большинство балтистов, думается, согласятся с тем, что окончание -i в старолитовских текстах не исконное, а возникло либо по аналогии, либо по другим причинам⁴. 7. „Nežinau, kas paakino Seržantą daryti išvadą, kad, pavyzdžiui, tokiuose sakiniuose kurp yra kažkada buvusio adesyvo reliktas: Kurp jedams? Kurp tu mani nes? [...] Taigi prieveiksmis kurp neturi adesyvui būdingos reikšmės. Jis greičiau primena aliatyvą ar iliatyvą…“ (Rosinas 2005: 180). 4 Ср наше предположение в Сержа­нт (2004b: 56). PASTABOS 105 7.1. Действительно, в современном латышском кур и šurp имеют значение движения и отвечают скорее на вопрос куда? Однако следует напомнить, что в истории латышского языка произошло совпадение -ессивных и -лативных значений, ср. loc. sg.: mēs esam ciemos; mēs braucam ciemos; kur viņš iet? kur viņš ir? Данный феномен распространился даже и на некоторые литовские говоры, ср.: tėvas yrà miškan’ (Ill.), tėvas ēina miškel (Lok.) Zinkevičius (1966: 200–201). Подробнее см. Wälchli (1998: 214), Серебренников (1959: 245f), Seržants (2004c). Следовательно, понятно, что значения направления и места здесь могли совпасть. При этом в старолатышских текстах присутствует локативное (ессивное) значение, ср. Tehws es gribbu ka kurp es eßtmu arr tee ar mannim irr (Tas Jauns Testaments, 1685 года, Joh. 17.24). Представляется, что в связи с этими фактами, проекция современного значения формы kurp в старолатышский язык и, тем более, в пралатышский является методологически некорректной. 7.2. С точки зрения морфологической формы наречия kurp трудно себе представить, что эта форма восходит к древнему аллативу или иллативу. Скорее всего, данная форма исторически восходит к локативу (интеррогативного/ релятивного местоимения kas), к которой присоединена постпозиция -p. Нам показалось интересным предложение Росинаса о том, что kurp является калькой немецкого wohin. Росинас скорее всего здесь имел ввиду средненижненемецкое (mittelniederdeutsch) словосочетание war henne/ wa hen. Здесь, однако, могут препятствовать некоторые хронологические проблемы: – дело в том, что приблизительно до XV века только интеррогативное и релятивное war использовалось в значении „wo“ и „wohin“ (Grimm 1960: 1016; Lübben 1980: 555). – слова wa(r) и hen пишутся приблизительно до XVI века раздельно. Здесь в основном hen является отделяемой глагольной приставкой, ср. средневерхненемецк.: wa ist din mantel komen hin (Grimm 1960: 1017) „wo ist dein Mantel hingekommen?“ – при этом латышское kurp засвидетельствовано уже в Tas Jauns Testaments, 1685 года (Math. 8.19; Luc. 9.57 и др.). При просмотре основных источников по среднениже- и средневерхненемецкому создается впечатление, что сочетание wahen имеет несколько другую функцию, чем kurp в латышском, hen здесь остается связанной во многом с глаголом (отделяемой приставкой). Даже в современном немецком возможны, как правило, пары: Wohin gehst du? и Wo gehst du hin? Параллельных этим конструкций латышское kurp не имеет. Далее, в LKŽ указывается литовская форма kurp с, однако, одним источником. Другое указание на лит. параллель kurpi находим у Arumaa (1934: 101). Представляется возможным, что древняя форма kurp закрепила за собой значение направления („куда“), как предлагает Росинас, под влиянием конструкции viruop iet. Учитывая, что адессив и аллатив в остальном, практически, были утеряны в латышском, такая семантическая консолидация форм кажется нам вероятной. 8. 8.1. Подводя итог, хотелось бы отметить, что нам осталась не до конца ясной общая точка зрения самого Росинаса о возникновении адессива ед. ч. Считает ли он, что адессив ед. ч. образован на базе древнего датива, тогда непонятно, почему он не ответил 106 | PASTABOS конкретно на некоторые пункты в Сержа́нт (2004a), касающихся именно этого вопроса⁵ и, более того, в Rosinas (2005: 177, сноска) отметил, что он такого высказывания не делал (что адесс. ед. ч. основан на базе древнего датива), т. е. получается выводы из работы Rosinas (1999) мы поняли неправильно? 8.2. Что касается идеи, высказанной в Seržant (2004b), то здесь мы вообще не нашли указаний на позицию Росинаса по этому вопросу, как и не нашли конкретной критики, хотя нам было бы интересно узнать его мнение, а главное, его аргументы. ЛИТЕРАТУРА ARUMAA, P. 1934: Untersuchungen zur Geschichte der litauischen Personalpronomina, Tartu: Acta et commentationes Universitatis Tartuensis. GRIMM, J. und W. 1960: Deutsches Worterbuch, bearbeitet von Ludwig Sutterlin und den Arbeitsstellen der Deutschen Wörterbuches zu Berlin und Gottingen 14. Band, II. Abteilung, Wilb-Ysop, Leipzig Verlag von S. Hirzel. LÜBBEN, A. 1980: Mittelniederdeutsches Handwörterbuch. Nach dem Tode des Verfassers vollendet von Christoph Walther. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft. ROSINAS, A. 1999: Inesyvo ir adesyvo formų kilmės ir raidos klausimu. Baltistica 34 (2), 173–183. ROSINAS, A. 2005: Dar dėl adesyvo kilmės aiškinimo. Baltistica 40 (2), 177–181. СЕРЕБРЕННИКОВ, В. А. 1959: О некоторых возможных причинах происхождения иллативного значения у латышского локатива. In: E. Sokols, ed., Rakstu Krājums. Veltījums akadēmiķim profesoram Dr. Jānim Endzelīnam viņa 85 dzīves un 65 darba gadu atcerei. Rīga: Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība, 243–246. СЕРЖАНТ, И. А. 2004a: К вопросу об образовании адессива. Acta Linguistica Lithuanica 51, 49–57. SERŽANT, I. A. 2004b: Zur Vorgeschichte des Inessivs. Acta Linguistica Lithuanica 51, 59–67. SERŽANTS, I. A. 2004c. Einige Bemerkungen zur Geschichte des Illativs. Baltu Filoloģija 13 (1), 113–120. STANG, Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo etc.: Universitetsforlaget. WALCHLI, B. 1998: Der Synkretismus der Lokalkasus im Lettischen und Livischen. Linguistica Baltica 7, 207–229. ZINKEVIČIUS, Z. 1966: Lietuvių dialektologija. Vilnius: Mintis. ZINKEVIČIUS, Z. 1982: Lietuvių kalbos postpoziciniai vietininkai. Baltistica 18 (1), 21–38. Ilja Seržants Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 10308 Vilnius, Lietuva 5 Например, к какой форме датива он возводит ад. типа šipui(1) или namui(1).