Относительная хронология основных фонетических изменений в истории верхнелатышского диалекта

ACTA LINGUISTICA LITHUANICA LIII (2005), 39–89 Относительная хронология основных фонетических изменений в истории верхнелатышского диалекта Илья А. Сержант Lietuvių kalbos institutas The present article deals with the sound changes that occurred in High Latvian after the split of Proto-Latvian into dialects. The basic aim was to establish a relative chronology for all of them; it is presented in tabular form at the end of the article. A corollary to our conclusions is that the view advocated by Lelis and Breidaks, according to which High Latvian constitutes an independent branch of East Baltic alongside Lithuanian and Latvian, must be rejected: all sound changes characteristic of High Latvian are best explained starting out from Proto-Latvian. The details of several sound changes are clarified, e. g., it is shown that High Latvian has gone through four independent processes of metaphony, of which the 1st and 3rd have hitherto been treated as one in the literature. Finally, Breidak’s assumption of a Selonian substratum in the Lithuanian dialects of the Kupiškėnai and Anykštėnai is reformulated in some respects. 0. ПРЕДИСЛОВИЕ1 0.1 Цель данной работы – «привязать» фонетические переходы друг к другу, в идеальном случае устанавливая и terminus ante quem и terminus post quem, таким образом точно фиксируя последовательность фонетических изменений в истории верхнелатышского диалекта. К сожалению, для некоторых процессов такой полной точности добиться не удалось, однако, для всех процессов удалось определить хотя бы одну такую границу. Польза такой относительно-хронологической цепочки вряд ли может быть преувеличена. Имея такую цепочку мы можем: 1) во-первых, показать, какие фонетические процессы явно поздние, а какие восходят к самому древнему этапу развития, а какие, возможно, являются 1 В первую очередь хотелось бы высказать огромную благодарность сотрудникам отдела диалектологии Института Латышского Языка Анне Стафецкой (Anna Stafecka) и Эдмунду Трумпе (Edmundas Trumpa), которые уже в который раз очень помогли, предоставив доступ ко всему диалектологическому материалу, а также ценными советами по содержанию и в поиске литературы. Я также очень благодарен Рику Дерксену (Rick Derksen) за согласие просмотреть работу, за его критику и обсуждение данной работы, а также петербургским коллегам Анне Даугавет и Алексею Андронову. 40 Илья А. Сержант архаизмами, унаследованными из праязыка и сохранившимися именно в исследуемом диалекте; 2) во-вторых, такая цепочка имеет большую доказательную силу при поиске языков, оказавших влияние на исследуемый диалект, т. к., если нам удастся установить в контактирующем языке аналогичные группы звеньев данной цепочки, мы можем смело говорить о тесном контактном влиянии данных двух языков друг на друга, исключая возможность совпадения, что дает немалые возможности для дальнейших выводов; 3) в-третьих, установление относительно-хронологической цепочки позволяет проверить еще раз предложенные варианты развития отдельных процессов, а также в некоторых случаях исключить варианты, не укладывающиеся в какую-либо относительно-хронологическую цепочку. 0.2. Основными работами по истории верхнелатышского диалекта являются работы Антона Брейдака (наиболее полная его неопубликованная диссертация – Breidak 1989) а также большой материал, содержащийся в грамматике латышского языка Яниса Эндзелина (Endzelīns 1951). Однако обе работы, несмотря на их большую ценность, имеют некоторые недостатки/ недоработки. В частности, работы Брейдака несколько предвзяты в том плане, что для него верхнелатышский диалект (по его терминологии Латгальский племенной язык) развился непосредственно из восточнобалтийского праязыка (Брейдак 1989: 6). Многие данные верхнелатышского диалекта в связи с этим «насильно» интерпретируются как архаизмы, из-за чего получающаяся в результате относительная хронология иногда неправильна. Как показывают результаты проведенной нами работы, данное предположение остается, по крайней мере, недоказанным. Тем не менее, работы Брейдака представляют для исследователя колоссальную ценность, поскольку в них содержится очень большой диалектологический материал, который отобран из описаний говоров разного качества и проверен. Многие объяснения, предложенные Брейдаком, были переняты и использованы в данной работе. Сложность в изложении Эндзелина заключается в том, что верхнелатышскому диалекту не была посвящена отдельная глава, а верхнелатышский материал был размещен (согласно концепции книги) вместе с другими диалектами. В связи с этим многие вещи остаются для исследователя неразобранными, и потому неясными. Ни одна из указанных работ не обсуждает различий между 1-ой (древней, праверхнелатышской) и 3-ей (селонской) перегласовками, тем не менее, эти различия очень существенны, т. к. правила действия данных перегласовок совершенно разные. Данные перегласовки постоянно смешиваются друг с другом. Это неразличение было перенято и в Rudzīte (1964), Kušķis (1967: 15–16) и др. В диссертации Lelis (1961), посвященной верхнелатышскому диалекту, отстаивается мнение, что данный диалект следует признать отдельным языком – утверждение, с синхронной точки зрения, на наш взгляд, вполне допустимое, проблема однако в том, что в данной работе оно быстро проецируется и на ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 41 диахроническое рассмотрение вопроса, который далее уже рассматривается не объективно. Важно, однако, отметить, что многие аргументы, использованные Брейдаком в его работах, появляются уже здесь, например, такие топонимы из Хроники Генриха Латвийского, как Tholowa, Kukenoys (Lelis 1961: 142, ср. Брейдак 1989: 144), а также финск. juutas „черт“ и лит. juodas (Lelis 1961: 144, ср. Брейдак 1989: 149) для датировки переходов *ō > uo > ū, *ā > o, *ā > ō. Естественно, что вышеизложенные аргументы не имеют целью обесценить эти работы, а предназначены лишь показать необходимость корректировки многих моментов верхнелатышской исторической фонетики. 1. ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ ГЛАСНЫХ: ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ 1.0.1. Общие предпосылки Используя тот факт, что фонемы в верхнелатышском языке, изменяясь, не совпали, при том, что результаты переходов в некоторых случаях по своим фонетическим характеристикам совпадают с исходными фонетическими характеристиками других фонем в других переходах, мы можем сделать вывод, что эти фонетические изменения происходили не одновременно. Развивая это предположение, в конечном итоге мы приходим к определенной временной последовательности переходов, которая может быть составлена только в данном порядке, т. к. иначе были бы неизбежны совпадения. Учитывая постепенность фонетических переходов, такой временной последовательностью / относительно-хронологической цепочкой мы можем только обозначать начала переходов, а не всю их полноту. Так, например, понятно, что дифтонгизация ī и ū началась раньше, чем сужение *ē и *ō, однако недоказуемо было бы утверждение, что процесс дифтонгизации именно завершился до начала процесса сужения, поскольку для того, чтобы эти фонемы не совпали, минимально необходимым является именно предположение, что первый процесс начался раньше второго. Именно так следует понимать установленную нами в результате относительно-хронологическую последовательность в § 3.1. В тех случаях, где в материале нет указаний на противное, все фонетические переходы в указанных рамках рассматривается нами (а также и большей частью других исследователей) как целостные и непрерывные процессы. 1.0.2. Краткие / Долгие гласные В данной работе для некоторых пралатышских фонем, отличающихся только лишь по признаку количества (напр. *a и *ā), представляется разумным совместное рассмотрение их изменений, а также приблизительно одинаковая относительно-хронологическая датировка. Необходимыми для этого условиями мы считаем следующие: 42 Илья А. Сержант – среди всего диалектного материала нет указаний на то, что условия для прохождения обсуждаемого фонетического перехода для краткого и долгого коррелятов разные; – данный переход имеет одинаковый фонетический характер для краткого и долгого коррелятов (например, лабиализация); – географические районы распространения данного перехода для краткого и долгого коррелятов совпадают. Аналогично нами не рассматриваются отдельно фонетические переходы определенной фонемы при, например, восходящей и, отдельно, при нисходящей интонациях, если все 3 указанные выше условия выполняются. 1.0.3. Праверхнелатышская Восходящая или Прерывистая интонация2 Для начала следует еще оговорить вопрос о праверхнелатышской интонации, восходящей к безударному акуту в прабалтийском, на месте которой сегодня в большей части селонских говоров присутствует восходящая, а в остальных же говорах верхнелатышского диалекта прерывистая интонация. Я не хотел бы обсуждать здесь ее конкретную тоническую форму, однако ясно, что до всех обсуждаемых здесь переходов это была одна и та же интонация на всей территории верхнелатышского диалекта. Ее расщепление на восходящую в большей части (неглубоких) селонских говоров и на прерывистую в остальных говорах произошло, по всей вероятности, относительно поздно, и скорее всего, после обсуждаемых здесь переходов, в фонетическом условии которых была интонация. Об этом косвенно свидетельствует такой факт: в тех переходах, где интонация обсуждаемого гласного или дифтонга играла роль, материал показывает, что данные гласные или дифтонги с нынешней восходящей интонацией вели себя абсолютно так же, как и гласные или дифтонги с нынешней прерывистой интонацией. А раз обе эти интонации фонологически вели себя полностью одинаково, можно предположить, что и фонетически они были или идентичными или очень схожими по своим просодическим качествам. В пользу единой интонации в этой позиции во всем верхнелатышском диалекте свидетельствует к тому же и диссимиляция интонаций, которая работает одинаково и для восходящей и для прерывистой интонаций (Seržants 2003: 95–96), а также специфика продления гласного перед тавтосиллабическим -r-.3 2 Здесь и далее следуя традиции, установившейся в балтистике я использую термин интонация вместо термина тон 3 Продление перед тавтосиллабическим -r- не происходило при прерывистой и восходящей интонации, ср. Endzelins (1951: 150–151). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ 43 2. ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ ГЛАСНЫХ: РАССМОТРЕНИЕ ПЕРЕХОДОВ В ОТДЕЛЬНОСТИ 2.1. ei > ẹi > ai В большей части говоров мы имеем только ei > ẹi. Переход ei > ẹi > ai в некоторых отдельных областях на юге Даугавпилского района: Aiviekste₃₄₉, Kalupe₄₄₅ и Līksna₄₅₀, южная часть Krāslava₅₀₆ (Rūķe 1939: 150). Принимая во внимание, что ei из ī данным процессом не был затронут, а только лишь исконный ei перешел в ẹi (или ai), мы предполагаем, что этот процесс начался до перехода ī > ei, например, Kalupe₄₄₅ (Reķēna 1962: 20, 28): maita (< meita), bàikt (< beigt) но vèirs (< vīrs), и, вероятно, ранее был распространен на большей территории. 2.2. Продление кратких i перед j и u перед v 2.2.0. Этот незначительный фонетический процесс важен для уточнения относительной хронологии, поскольку он однозначно предшествует дифтонгизации долгих ī и ū, ср. дальнейшее развитие данных сочетаний *uv > > ūv (> ouv > ov/ > yuv > yv); *ij > īj (> eij > ej). Как отмечает Эндзелин (Endzelīns 1951: 146–147), īj, ūv встречается еще в старолатышских текстах.⁴,⁵ Также данная форма -īj- или > -ij- а также -ūц- или > -uц- встречается в неглубоких селонских говорах, например в Grostona₄₁₈, Meirāni₄₂₁ (Kušķis 1958: 143, 146, 148–150)⁶. Продление происходит только под ударением. Эндзелин (Endzelin 1910: 40) приводит также примеры veiju „winde“ BW. 6210, beiji „warst“, reija „Riege“ из Pikstere, в которых еще сохранилась промежуточная ступень. 2.2.1. По предположению Эндзелина (Endzelin 1910: 40–41) такие формы, как tyus, dryva возникли также из *druva > drūva > *dryuva > dryva. В пользу этого свидетельствуют такие формы из старолатышских текстов, а также из собрания дай̆н (BW), как tǖu, tǖwu „nahe“, drūva, pūvis „verfault“, gūt : giva : gywa : gywa (Endzelin 1910: 14). 2.2.2. После переходов *uv > *ūv и *ū > *īv эти два дифтонга в верхнелатышском совпали и развивались дальше совместно, с той разницей, что древнее *uv к концу развития перед гласным свой глайд (glide) *u сохраняет, а *ū, т. к. оно стоит перед согласным, его теряет. Факт, что *ū и *uv совпали и потом распределились перед гласным / согласным заново, подтверждается 4 Перевод Библии Глюка, Евангелие 1753 г., Катехизис 1586 г. 5 Теоретически можно предположить и наоборот, а именно, что -uv-, -ij- являются результатом сокращения *-ūv-, *-īj- в остальных диалектах. В пользу такого предположения может свидетельствовать заимствование из немецкого, которое показывает, что -īj- > -ij-: klijas < CHH klige (Endzelīns 1951. 52). Однако для обоснования такого предположения необходимо более обстоятельное исследование проблемы. 6 Реже здесь встречается и -ei-, -eij-. 44 | Илья А. Сержант такими формами как kiula, tiul̦i Lubāna₄₁₇ (Zirnītis 1937: 122), учитывая, что первое восходит к küja, а второе к *tuvji⁷. Для сочетаний праверхнелат. *-ij-, *-uv- мы предполагаем одновременность развития, т. к. эти процессы аналогичны и полностью соответствуют друг другу в географическом распространении результатов перехода *-uv- > -ov-, -yv-/-iv-, с той только разницей, что развитие *ū (см. ниже §§ 1.3) после дифтонгизации *ū > *ou пошло дальше, развитие же *ī в *-ij- > *-īj- остановилось на *-eii- > -ei-. Данный вывод очень интересен, поскольку исторически сочетания *uv, *ij и *ū, *ī восходят к одному и тому же прототипу, т. е. *ū (более точно *uH), *ī (*iH) перед гласным или согласным. Однако детали реконструкции должны рассматриваться в отдельной работе и в контексте работы Смочинского (Smoczyński 2000), тем более, что здесь возникают некоторые противоречия. 2.3. ū > ū̯u > ou̯ > yu, iu, әu, eu; ī > ī̯ > eī̯ > ei 2.3.0. Логично рассматривать переходы ū > ou и ī > ei, как фонетически аналогичные (т. е. преломление) и поэтому, как и относительно-хронологически одновременные переходы. В пользу этого свидетельствует также одинаковая территория распространения этих дифтонгизаций (Breidak 1989: 176). 2.3.1. Процесс дифтонгизации праверхнелат. *ū и *ī а также *ū, *ī из сочетаний c j и v (§ 2.2) следует восстанавливать именно с переходным ступенями ū > ū̯u⁸ > ou̯ > yu, iu, әu, eu аналогично и ī > ī̯ > eī̯ > ei, так как все эти ступени засвидетельствованы в говорах (ср. ДА: 48) и, географически, с востока на запад отражают приведенную хронологию, а также, исходя из того факта, что для некоторых южных латгальских говоров, где сегодня мы имеем әu, eu, yu, iu, имеются свидетельства того, что ранее здесь произносилось ou (Breidak 1989: 178–179). Этот момент типологически интересен с двух точек зрения: во-первых, здесь видно, что географическое распределение этапов определенного фонетического процесса одновременно отражает и его исторические этапы, причем именно в той же последовательности⁹. Во-вторых, эта реконструкция показывает, что фонетический переход происходит поэтапно, проходя все промежуточные стадии. К подобному выводу приводит и диалектологический материал современных немецких говоров, ср. Löffler (1980: 76–77). Правда, для того, чтобы доказать, что поэтапность 7 О появлении глайда после -u- и в дифтонгах указывает приведенное там же sau̯la „sauja“: *sauja > *sauvla > sau̯la, если это не аналогическое замещение -j- на -l-, см. § 2.2.3. 8 Данный этап может вызвать некоторые сомнения, однако он засвидетельствован в говорах (ДА: 48). Также форма kiula Lubāna₄₁₇ объясняется, на наш взгляд, только принятием стадии ū-, ср. *kūja > *kūuja > *kyu̯u̯la > kyula > kiula, т. е *-uu- > -u- раньше, чем *-v̦l- > v. 9 Аналогичная ситуация, когда географическое распределение фонетического процесса отражает и его хронологию, связана с совпадением интонаций в латышских говорах, см. Seržants (2003: 90). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 45 фонетического перехода в хронологическом и географическом отношениях является универсалией, этих примеров, естественно, статистически еще недостаточно. 2.3.2. Что касается первого шага (т. е. ū > yu, iu ⇒ *ō > ū / i > ei ⇒ *ē > i, см. § 2.4), то здесь можно сказать, что эта относительная хронология действительно по всей территории верхнелатышского диалекта, за исключением района вокруг Даугавпилса и говора Mazlaicene (Ābele, Lepika 1928: 24, 34; Breidak 1989: 139). На районе вокруг Даугавпилса я не буду останавливаться — здесь достаточно отметить, что тут сказывается очень сильное влияние литературного языка. Более интересная ситуация в говоре Мазлайцене, где переходы *ô > oû / *ê > eî (только с прерывистой интонацией!) и û > oû / î > eî (и таким образом совпадение древних *û и *ô, *î и *ê), а также в районе Beja₄₆₆ *ê > eî (ДА: 53., 55d). Здесь мы имеем различные рефлексы только древних *ô / *ê и *ò / *è. Учитывая тот факт, что с фонетической точки зрения маловероятно, что *ê, *ô перешел как-то иначе в eî, oû, чем через î, û (§ 1.3.1), возможно предположить два основных хронологических варианта развития: Вариант А: 1) ū > ou 2) ō > ū 3) û > oû Вариант Б: Вариант Б1 1) ô > û 2) ū > ou 3) ò > ù Вариант Б2 1) û > òu 2) ō > ū 3) û > oû (ī, *ē, ei – аналогично) Основная разница этих двух вариантов состоит в принятии (А) / непринятии (Б) повторного перехода û > oû — первый раз совместно с ù > òu (пункт 1 варианта А) и второй раз (пункт 3) после перехода *ō > uo > ū, где вторичное û перешло бы в oû и таким образом совпало с древним û. При этом следует отметить, что дифтонгизация палатышских ī и ū (т. е. < *in, ī и *un, ū соответствен.), по-видимому, проходила независимо от интонации, т. к. ни в одном из говоров, затронутых этим процессом, интонация не играет роли. В связи с этим вариант Б2 становится маловероятным. Остаются два потенциально возможных варианта: Вариант А: 1) ū > ou 2) ō > ū 3) û > oû Вариант Б1: 1) ô > û 2) ū > ou 3) ò > ù (*ē и ī аналогично) Вариант Б1 нельзя применить ко всем остальным верхнелатышским говорам, где *ō > ū, *ē > ī и ū > ou, ī > ei, при том, что тут никаких совпадений 46 | Илья А. Сержант (как в Мазлайцене) не произошло. Таким образом остается только вариант А, который предполагает повторную дифтонгизацию, уже при участии новых î (из *ô) и ī (из *ē). Здесь достаточно предположение, что последний (3-ий) шаг, т. е. повторный переход û > ou, не действовал по всей территории, а охватил лишь северо-восточную часть латгальских говоров. 2.3.3. Брейдак (Breidak 1989: 176) датирует дифтонгизацию ī и ū на основании написания латгальских топонимов в древних документах, датируемых между 1478 г. и 1519 г. Сюда же примерно относятся и многочисленные заимствования, относительно поздние, например, из немецкого, ср. blōuž „blūze“ (Skriveri₃₄₅ Āboliņa 1928: 99) < нем. Bluse¹⁰, там же vēins „vīns“, žēids „žīds“ (Lejasciems₃₉₃ Ābele 1924: 46), (s)krōuze „krūze“ (Susēja₃₆₉ Āboliņa 1927: 139), mašēina, avēiza, paradēiza (Nereta₃₆₅, Meņģele 1939: 97), dzēipars (Alūksne₄₆₅, Brencis 1914: 123). С прерывистой интонацией обычно заимствований не встречается. Здесь можно только привести в пример слова с суффиксом на -nēica³, где прерывистая интонация вторична¹¹ (напр. bāznēica, Seržants 2003: 101–102), из Kalupe₄₄₅ (Samuše 1938: 32–51), Varakļāni₄₂₆ (Latkovskis 1931: 100–123), Cibla₄₈₈ (Āboliņa 1926: 31–48), которые были заимствованы до этого перехода и таким образом доказывают, что переход ū > ou / ī > ei очень поздний. Terminus ante quem представляют заимствования из русского языка в говоре Kalupe₄₄₅: tīks < тихий, vīšņe < вишня (Reķēna 1962: 29), однако и здесь более древние заимствования содержат данный переход, например kīuma < кума (Reķēna 1962: 31), vēiskups < польск. wiskup, лит. výskupas < CHH bischop, čēisc из «чистый», vēikšņe „ķiršu koks“ (Reķēna 1962: 371, 494). О том, что под соответствующие долгие гласные в данном случае дифтонги не были субституированы, а развились фонетически, свидетельствует тот факт, что в данных говорах имеются гласные ū и ī, возникшие здесь из uo и ie соответственно (Lejasciems₃₉₃ Ābele 1924: 49, Susēja₃₄₅ Āboliņa 1927: 135–136), которые могли были быть использованы для адекватной передачи долгих ī и ū заимствований. Кроме того, Брейдак (1989: 178) указывает на тот факт, что в диалекте лудзенских эстонцев, переселившихся в Латгалию в XVII в., сверхдолгие гласные ī, ū под влиянием латгальских говоров изменились в ei, ou. Подводя итоги, можно сказать, что процесс дифтонгизации ī и ū начался примерно между 1478-ым и 1519-ым годами и продолжался до XVII–XVIII вв., учитывая, что весь процесс не проходил одновременно по всей территории Латгалии, а распространялся постепенно с востока на запад. 2.3.4. Район распространения uu, iū ранее был значительно больше, чем сегодня (ДА: 48). Только так можно объяснить разногласие в результате раз- 10 При этом звук ū присутствует в данном говоре, ср. rūn (< runa) (Āboliņa 1928: 101), kūitlam < kumelam (Āboliņa 1928: 107). 11 Во всех латгальских как и в большинстве селонских говоров на средних слогах с тононосящими элементами ī, ū, ou (uo), ei этимологические прерывистая и нисходящая интонации получили новое распределение, а именно на морфемах с верхнелат. ī, ū всегда присутствует нисходящая интонация, на дифтонгах ei, ou/ yu же прерывистая в независимости от исконной интонации (см. Seržants тамже). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 47 вития групп праверхнелат. *-uv- и *-ū- в Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 88): t’ūji < *tuvji но šōut’ „šūt“, poût „pūt“, причем, как отмечает автор, в речи старого поколения также и šyva, pyva а также редко употребляющееся šivèja „šuvēja“. Из этих примеров видно, что некогда и здесь *-uv- перешел в -yv-, -iv-, а следовательно и *ū должно было быть *-yu-/ -iu-, так как развитие этих групп после *-uv- > *-ūv- было совместно (ср. § 2.2.1). 2.4. *ō > uo > ū, *ē > ie > ī 2.4.0. В данном случае, также как и с переходами ū > ou и ī > ei (§ 2.3.0), на основании фонетически аналогичного процесса (монофтонгизации) и практически полного совпадения территорий распространения (ср. ДА: 48 и 50) предполагаем, что речь здесь идет о едином фонетическом процессе. 2.4.1.1. Следующие факты указывают на то, что в праверхнелатышском восточнобалтийские гласные *ō и *ē еще не перешли в uo и ie, а сохранились в говорах еще довольно долгое время: в части глубоких латгальских и в довольно большой части селонских говоров (ср. ДА: 54b) суффикс -uols (напр. uozguols) выступает в виде -ols, напр. ūzols (Krāslava₅₀₆ Alksnis 1932: 30; Skaista₅₀₇ Latkovskis 1935: 36). Объяснить эту форму, на наш взгляд, можно только, если предположить, что суффикс *-ōl- был сокращен в -ol-, т. к. в этих говорах *ō перешло в ū, а, следовательно, в противном случае нам следовало бы ожидать **-uls. О том, что дифтонгизация восточнобалтийских *ō и *ē происходила во всех трех латышских диалектах отдельно свидетельствует и форма данного суффикса в Нижнелатышском, в глубоких ливонских говорах Курземе, где мы имеем -al-s (< *-ol-s < *-ōl-s). Более того, как представляется, подобное сокращение должно быть довольно поздним, ибо большая часть глубоких латгальских говоров имеет -ul-s (< *-ūl-s), а следовательно, в этих говорах сокращение гласного перед -l- произошло уже после перехода *ō > ū. Следовательно, *ō и *ē еще существовали в говорах после отделения праверхнелатышского от пралатышского. 2.4.1.2. Следующее заимствование указывает на тот факт, что *ē > ī через стадию ie (а следовательно и *ō > uo > ū, § 1.4.0): Kalupe₄₄₅ ġīdrys „skaidrs“, ġīdriētš „skaidroties“ из литовских giēdras, giedrėti (Reķēna 1962: 388), поскольку, если это были бы исконные формы, следовало бы ожидать **dz, а в том, что данные формы балтийского происхождения сомнений не возникает. 2.4.2.1. Для дальнейших рассуждений здесь необходимо остановиться на проблеме исконности дифтонга ei в жемайтских говорах доунинников. Брейдак (Breidak 1989: 139), основываясь на работе Казлаускаса (1969), рассматривает жемайтский ei и вследствие этого ēi говоров Beja₄₆₆, Mazlaicene₃₈₆ как древний прабалтийский дифтонг, сохранившийся практически неизмененным (*ēi > ei). На наш взгляд, однако, это представляется маловероятным по следующим причинам: окончание 1-го лица ед. ч. атематического презенса в говорах доунинников spēso (< *-ō) (Zinkevičius 1966: 61) ясно свидетельствует о том, что до сокращения ауслаутных гласных открытого слога восточнобалтийское 48 | Илья А. Сержант *ō (< позднеиндоевр. *ō) еще не было дифтонгизовано. Аналогично окончание мн. ч. прилагательных -e (< -ē, ср. baltī (Zinkevicius 1966: 467) в говорах доунинников должно восходить к *ē, а не к **ei12. 2.4.2.2. Брейдак (1989: 139) утверждает, что в Мазлайщенском говоре ei, соответствующее пралатышскому *ē и прабалт. (sic!) *ei сохранилось13, считая этот факт общим с жемайтскими говорами доунинников, где на месте восточнобалт. *ē мы имеем также сходное ei. При этом Брейдак основывается на предположении некоторых ученых (Казлаускас 1969), считающих, что и в говорах доунинников восточнобалт. прабалт. дифтонг *ei сохранился. Как было показано нами выше (§ 2.4.2.1), это очень маловероятно для говоров доунинников. Такие примеры как ar lobīt zīrgīm, pì vusīm vuortīm (Mazlaicene₃₈₆, Ābele Lepika 1928: 35) с -ī(m) ср. среднелат. -iē(m) < прабалт. *-ei- указывают на то, что прабалт. дифтонг *ei перешел в *ē здесь (как и везде в восточнобалт.), а затем в *ī. Данное -ī- сохранилось в некорневых слогах, а в корневых через стадию ii перешло в ēi. Наконец, форма peiss из Mazlaicene₃₈₆ (Ābele & Lepika 1928: 41), соответствующая обычному латгальскому piētis, piēte „der Rücken einer Axt od. Sense“, прусс. pentis „Ferse“, лит. pentīs (ср. ME₃, 302–303) доказывает, что дифтонгизация происходила после перехода прабалт. *-ei- > *-ē-, так как после перехода пралатышск. *en > *ē. Кроме того, прабалтийский *ei, получивший в верхнелатышском нисходящую интонацию, был монофтонгизован в Мазлайцене в ī, так же, как и во всех остальных говорах, и непонятно, почему именно дифтонг с прерывистой интонацией должен был сохранить свою прабалтийскую форму. Следовательно, здесь не может быть и речи о том, что в ei мазлайщенского говора на месте ie литературного языка мы имеем реликт прабалтийского *ei. В другом месте Брейдак (1989: 147) предполагает все-таки восточнобалт. *ē, а не *ei и считает, что жемайтским говорам доунинников и мазлайщенскому говору обще развитие прабалт. *ē > *ei и *ō > *ōu, которое, по его мнению, происходило приблизительно в V веке, когда латгало-селонские говоры и жемайтские говоры составляли географическую общность. Это, по сути, совершенно другая позиция. Как показывает относительная и абсолютная хронологии, и это утверждение, по нашему убеждению, невероятно, учитывая приведенные нами аргументы в §§ 2.1, 2.3.2, 2.3.3, 2.4.3, 2.4.4, 2.4.5. Кроме того, маловероятным представляется настолько древняя и, тем не менее, разобщенная общность – латгало-селонские и доуниннинские говоры с одной стороны, и дуниннинкские и дониннинкские говоры с другой стороны. Здесь все-таки предпочтительней представляется классическое группирование. 12 Другие аргументы приведены еще в Būga (1959: 150), Grinaveckis (1973: 150). 13 Интересно, что в говоре Kalupē₄₄₅ отмечается форма lēic (= lietus) (Reķēna 1962. 29, 417). Нами был просмотрен весь приведенный в Reķēna (1962) словарь данного говора и другие примеры с подобным вокализмом найдены не были. В связи с этим данная форма должна рассматриваться как архаичная восходящая к пралат. *litus / lītas, как указывает Reķēna, фонологически связанная с жем. lytus. ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 49 2.4.3. Итак, нами было доказано, что ē в Mazlaicene₃₈₆, Beja₄₆₆ на месте восточнобалт. *ē (ДА: 53, 55d) вовсе не является архаизмом, а наоборот, результатом последнего этапа дифтонгизации в верхнелатышских говорах. Учитывая еще данные говоров Nereta₃₆₅, Sece₃₅₂¹⁴ мы можем с уверенностью постулировать следующую относительную хронологию дифтонгизации ī и ū и сужения *ē и *ō: Естественно, что сегодняшнее географическое распределение данных этапов не должно быть исконным, вполне вероятно, что под влиянием литературного языка эта картина могла сужаться, не меняясь, однако, принципиально. Для нас наиболее важно, что она отражает относительную хронологию данных переходов. Также ясно, что процессы сужения и дифтонгизации исходили из (северо-)восточной части верхнелатышского диалекта, где они наиболее полно были реализованы – этапы 1–4. 2.4.4. Брейдак (1989: 148–150) приводит ряд прибалтийско-финских заимствований, в которых правосточнобалтийские *ē и *ō отражаются как ī и ū соответственно, которые должны доказать древность этого сужения. При этом Брейдак использует несколько априорных предположений: a) передача гласных севернобалтийского языка / диалекта, из которого были произведены заимствования, в прибалтийско-финские языки абсолютно точна. Однако это предположение совсем не обязательно, так как при процессе заимствования, учитывая различность фонетических систем заимствующего и перенимающего языков, заимствуемое слово может несколько поменять свою фонетическую форму. В данном случае тем более, так как мы имеем 14 В районе говоров Nereta₃₆₅ (Meņģele 1939: 99) и Sece₃₅₂ (Breidak 1989: 139) только лишь *ō, *ē с восходящей интонацией перешли в ū, ī *ō, *ē с нисходящей интонацией остались uo, ie. Данная ситуация объясняется предположением, что данная территория является периферийной для процесса монофтонгизации и потому здесь он прошел только частично. 50 Илья А. Сержант дело с исходными узкими *ё и *ō, которые при заимствовании просто могли восприниматься носителями прибалтийско-финских языков как i и ū. Данный случай вообще очень типичен для Брейдака, который очень буквально воспринимает фонетическую форму заимствования в перенявшем языке, а также фонетическую форму написания топонимов в древних немецких, польских и русских грамотах. б) Здесь возможны две интерпретации: 1) процесс сужения в северобалтийском языке происходил одновременно с латгало-селонскими говорами; 2) процесс сужения происходил на этапе северно-восточнобалтийского праязыка, из которого позже произошел латгало-селонский язык.15 Таким образом, в обоих случаях предполагается особая близость северно-балтийского и латгало-селонского языков – генетическая или контактная. На наш взгляд, такое предположение абсолютно не доказуемо – не доказуем факт былого соседства севернобалтийского языка и латгало-селонского праязыка (по терминологии Брейдака) / диалекта и недоказуема особая генетическая близость этих двух языков. 2.4.5. Для абсолютной датировки этого процесса мы располагаем следующими данными. В пользу того, что процесс сужения *ō > ū / *ē > ī довольно поздний, свидетельствует заимствование skūlātajs (Lejasciems 393 Ābele 1924: 36), которое, очевидно, было заимствовано до начала или во время действия этого процесса. Эндзелин (Endzelins 1927: 5) указывает на то, что уже в работе Манцелиуса Lettus (1638 года) *ē (по Эндз. ie) перешло в ī и *ō (по Эндз. io) в ū. Предположительный terminus post quem дает упомянутая в 1464 форма из Алуксне, содержащая о на месте *ō, если интерпретация источника Эндзелином (там же) правильна. Он также указывает на упомянутую в 16-ом веке форму из Латгалии Ason, где -o-, возможно, обозначает *ō.16 Таким образом, можно предположить, что процесс сужения *ē и *ō должен был начаться в конце XVII – в начале XVIII вв. Абсолютная датировка подтверждает относительную, т. е. видно, что процесс сужения начался здесь еще до процесса дифтонгизации (ср. § 2.4.3). 2.5. *arK > ārK, *erK > ērK 2.5.1. Учитывая аналогичность продлений a и e перед тавтосиллабическим r, а также их одинаковое географическое распространение, мы рассматриваем эти продления как одновременные и как части одного процесса (ср. Endzelins 1951: 148). Продление происходило только при нисходящей интонации. 15 Подобный сценарий вроде бы предполагается в работе Брейдака (1989: 43). Однако здесь же несколькими страницами раньше (Брейдак 1989: 6) севернобалтийский в реконструкции не фигурирует. В Брейдак (1988: 32) к вопросу о *ō из *ā просто используется факт древности заимствований, из которого якобы следует, что севернобалтийский вокализм может быть использован для всего восточнобалтийского. 16 Ср. карты ДА: 54b и 55a,55e, из которых видно, что территория распространения перехода *ō > ū и *ē > ī в корневых и суффиксальных слогах примерно одинакова. ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ 51 2.5.2. Из следующих примеров видно, что продление a перед тавтосиллабическим r завершилось до процесса 1-ой перегласовки (ср. § 2.6.1.1) и до перехода ā > ō > ȯ > uo а также a > o, т. к. здесь перед палатальным гласным сохранился ā < a (а не < **o) и именно только перед палатальным: в Belava₃₉₄, Litene₄₇₂, Stāmeriena₄₀₂ (Zaube 1939: 121; Брейдак 1989: 182): uorda к ārdīt, duord к dārdiet, vùortu к vārīt. Следовательно, можно сделать вывод, что продление гласного перед тавтосиллабическим -r- в праверхнелатышском происходило одновременно с аналогичными процессами в остальных пралатышских говорах, хотя и в меньшей степени (т. е. только при нисходящей интонации), чем в ливонских говорах. 2.6. ā > ō > ȯ > uo / a > o, 1-ая Лабиализация 2.6.1. ОПИСАНИЕ ПЕРЕХОДА Вообще говоря, все *a > o, *ā > ō > ȯ > uo, которые сохранились после действия 1-ой палатальной перегласовки (§ 2.9.2.1), исключения составляют лишь односложные слова, в которых древний *a сохранился (Endzelīns 1951: 118), ср. kas, tad, kam, ka, ja и др. 2.6.1.1. Переход *ā > uo Важно отметить, что переход ā > uo проходил этап ā > *ō (или даже ā > ao > ō > ȯ), что подтверждается присутствием ō в глубоких и неглубоких селонских говорах (ср. ДА 18, Kuškis 1958: 138-42) в данной позиции. Далее на восток, в латгальских говорах, этот гласный *ō перешел в uo. Таким образом, эпицентр данного перехода, возможно, также находился на востоке Латгалии. Kuškis (1958: 141) отмечает, что в безударной позиции в неглубоких селонских говорах Grostona₄₁₈, Meirāni₄₂₁ в речи самого старого поколения иногда слышится дифтонг -uo-, что свидетельствует о том, что некогда и здесь пралат. *ā перешло в uo. 2.6.1.2. Переход *a > o 2.6.1.2.1. Переход a > o (по Брейдаку o > a) довольно древний, это заметно в древних, зачастую неанализируемых для носителей, сложных словах, где строго соблюдается различие, стоит ли этот гласный в ударной позиции или безударной, ср.: Alūksne₄₆₅, oizgalda но golds, povada но voduōt, oplams (Brencis 1914: 111), напротив, в более новых сложных словах с приставкой, которые воспринимаются носителями как сложные слова, в ударной позиции мы имеем a: ap-lūcīt, padūmuōt, papout (там же)¹⁷. 17 Видимо все сочетания приставок с глаголами следует относить к поздним сложным словам, ср. употребление возвратной частицы -sa- / -za- в верхнелатышских говорах: ap-zaraudāt „apraudāties“ Zvirgzdene₄₈₇ (Rudzīte 1964: 378). 52 | Илья А. Сержант 2.6.1.2.2. Эндзелин считает, что переход *a > o в не первом слоге связан со вспомогательным ударением (Endzelīns 1951: 111). На наш взгляд, это в некотором роде вынужденное предположение, поскольку в словах vosora, vokors нет никаких причин, обуславливающих вспомогательный акцент (ср. Endzelīns 1951: 33). Мало того, по правилу, указанному Эндзелином, вспомогательное ударение в vosora даже невозможно, поскольку последние два слога имеют одинаковый размер, т. е. -кратк.-кратк. В такой ситуации по Эндзелину (там же) даже в случаях, где для вспомогательного ударения морфологически благоприятные условия (например, nesiti), вспомогательного ударения, тем не менее, нет, т. е. nésiti. На наш взгляд, более вероятно следующее объяснение: качество неударного неконечного гласного (в непалатальном контексте) определяется качеством ударного гласного, т. е. при ударном o, a, y, и и соответствующих долгих, (ei), а также перед -l- мы имеем o. Ср. soldonc, varonc но pìeciestanc „tas, kas jāpiecieš“, striķātanc „tas, kas jāstriķē“ (Rudzīte 1964: 323); vokors, vosora, žogota, žogors (Reķēna 1962: 15), drupond, Dyrvonc (ном. prop.) (Reķēna 1962: 77) но mīlašč „mielasts“, šķierzlacs „ķirzaka“ (Reķēna 1962: 105–107). 2.6.1.3. Исключение, вызванное 1-ой верхнелатышской перегласовкой В результате незатронутыми данным процессом остались древние *a и *ā, находившиеся в условиях 1-ой верхнелатышской перегласовки в палатальном контексте. В ходе перегласовки (§ 2.9.2.1) все древние *a/ā в позиции перед палатальными были перегласованы *a/ā > *æ/ǣ и затем не поддались лабиализации ввиду своей фонетической формы, и позднее перешли в a/ā. Позже этот a/ā в латгальских говорах совпал с новым a/ā из ę/ē. В селонских же говорах различие между этими двумя фонемами сохранилось и по сей день. Следовательно, предположение Бецценбергера (1885: 96) о том, что в ходе перегласовки *a/ā совпали с ę/ē и затем совместно перешли в a/ā, не оправдывается (§ 2.9.2.1.3). 2.6.1.4. Позиция перед -у- Перед v в неударном слоге в некоторых говорах мы имеем o, ср. Dzelzava, nàfakowu (Kauliņ 1887: 221) и как показывает пример из Lizums, rogovos409 но gobana, vokars397 (Apsītis 1914: 90) речь здесь идет, скорее всего, несмотря на возражения Эндзелина (Endzelīns 1951: 115), о фонетическом переходе. Что касается a перед v в ударном слоге, то здесь действительно, как и предполагает Эндзелин (там же), av во многих случаях восходит к праверхнелат. *ev и верхнелатышский диалект сохранил здесь более древнюю форму, ср. ševīši (праверхнелат. *sevieši) „savieši“ Aknīste368 (Ancītis 1977: 49). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 53 2.6 2. АБСОЛЮТНАЯ ХРОНОЛОГИЯ Для абсолютной хронологии (terminus post quem) можно привести заимствования с a, не содержащие перехода a > o, ср. cars, tabaks, marka (Alūksne₄₆₅, Brencis 1914: 113). Однако для неударного слога в тех говорах, где *a > o как в ударных, так и в неударных слогах, заимствования показывают, что данный переход довольно поздний: Kalupe₄₄₅ čučola из «чучело» (Reķēna 1962: 374), т. е. здесь e > a а затем a > o в ударной же позиции a: čudaks «чуда́к». 2.6.3. ВОПРОС ОБ ИСХОДНОМ ФОНЕТИЧЕСКОМ ХАРАКТЕРЕ ПРАВЕРХНЕЛАТЫШСКИХ ФОНЕМ *а и *ā 2.6.3.1. Общие аргументы в пользу *а и *ā Для обсуждения данного перехода следует оговорить, какой гласный должен восстанавливаться для праверхнелатышского на месте правосточно-балт. *а и *ā. Дело в том, что Брейдак в своих работах18 отстаивает точку зрения, согласно которой *ō возник из прабалт. *ā, а *o из прабалт. *a еще на восточнобалтийской почве – изначально *o/ō были только под ударением, а затем закрепились и во всех остальных позициях (Брейдак 1980: 65). Эту точку зрения обосновали в науке Казлаускас (1962: 23–24), Мажюлис (1963: 193–194). Брейдак в своих работах поддержал и развил ее. Эти ученые опираются на данные прусского языка, написание латышских топонимов в древних источниках, заимствования в балтийско-финских языках а также на диалектологические данные. Следует отметить, что ни один из трех первых источников не может иметь полной доказательной силы в определении точной фонетической формы гласного в древности, учитывая хотя бы тот факт, что здесь исконное звучание прошло через призму совсем иной фонетической системы. Что же касается литовского диалектологического материала, якобы указывающего на восточнобалтийский *ō (из и.-е. *ā), *o (из и.-е. *a), то тут Зинкявичус (1972) показал, что аргументы Казлаускаса и Мажюлиса во многом основаны на неправильной трактовке этого материала20. Учитывая, что прабалтийский *ō в ходе истории балтийских языков все больше сужался, *ō > *ō > лит., лат. uo, т. е. двигался в сторону ū, то в фонологической системе для *ā все больше освобождалось «места» для аллофонизации. Другими словами, вполне вероятно, что изменение гласного *ō могло оказать влияние на *ā по принципу «разреженности и давления» (нем. «Sog und Schub»), установленному Мартине (1981: 54-57). Данное объяснение можно проиллюстрировать на схеме: 18 См Брейдак (1989: 181-91); Breidaks (1980); Breidaks (1988). 19 Здесь и далее Брейдак использует термин и.-е. *ā. Согласно opinio communis **ā в индоевропейском языке не было – мы здесь и далее последовательно заменяем на прабалт. *ā. 20 Несмотря на критику Гирдянниса (1977). 54 | Илья А. Сержант ī      ū ↑ ē      ō ↑ ē      ā Таким образом с фонологической точки зрения вполне вероятно, что позднее правосточнобалтийское *ā могло быть несколько «сдвинутым» в сторону *ō, т. е. быть в большей или меньшей степени лабиализованным, например, в зависимости от диалекта или позиции в слове. Однако, как было сказано выше, это должно было быть связано с переходом правосточнобалт. *ō > *ȯ, т. е. переход *ō > *ȯ должен был или быть практически перед лабиализацией *ā (т. е. создал «разреженность» по Мартине) или сразу же после (т. е. стал результатом оказания «давления» по Мартине), а следовательно, незадолго до или во время распада восточнобалтийского на пралатышский и пралитовский. Что касается краткого a, то поскольку на фонематическом уровне для правосточнобалтийского восстанавливается только одна фонема, то исходя только из системных соображений нельзя исключить возможности, что она могла колебаться в зависимости от диалекта или позиции в спектре a – o. 2.6.3.2. Данные верхнелатышского диалекта, свидетельствующие в пользу праверхнелат. *a и *ā 2.6.3.2.1. ДАННЫЕ В ПОЛЬЗУ КРАТКОГО *a В конце слова во всех верхнелатышских говорах мы имеем a. Далее рассмотрим те случаи, где a > o. В центрально- и южнолатгальской форме vokors (= vakars, в Barkava₄₂₅, Varakļāni₄₂₆, Višķi₄₅₁, Zvirgzdene₄₈₇, Kārsava₄₈₁, Krāslava₅₀₆, Līvāni₄₃₆, Skaista₅₀₇ (Брейдак 1989: 152) и др. оба o не этимологичны, поскольку здесь следует восстанавливать форму *veker-, ср. слав. вечер, то же самое действительно и для vosora Zvirgzdene₄₈₇, Pilda₄₉₂ (ibidem), ср. слав. вес-н-а < *ves-n- и греч. ἔαρ < *ves-r. Таким образом, здесь следует исходить из *ā > o. Что же касается корневого o, то здесь трудно выяснить какого качества данный гласный был в праверхнелатышском. Так или иначе, утверждение Брейдака (1989: 155) о некой перегласовке o > a неправильно, поскольку палатальная перегласовка гласного o никак не привела бы к a, что подтверждается типологически 3-ей верхнелатышской перегласовкой (примеры см. § 1.9.2.3). Кроме того, следующие примеры свидетельствуют о том, что перегласовка работала здесь совсем по иному принципу, а не o > a перед палатальными: – приведенные самим же Брейдаком (ibidem) примеры loška «кровать» из белорусск. ложак, tošna из русск. «то́шно», из Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 113) grošš «грош» с o (а не a) перед палатальным š; ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 55 – анаптический i не вызывает перегласовки o > *a, например, kotris (< kotrs, ср. среднелат. katrs, в Alsvika₃₉₁, Belava₃₉₄, Litene₄₇₂ (Zaube 1939: 120)), а другой палатальный гласный в слове с корневым o не встречается; –аналогично и с другими, поздними i, например, ostini (< *ostūni, ср. среднелат. astuoni), oli (переход u-склонения в i-склонение, акк. ед. ч., ср. среднелат. alu). Таким образом, и здесь нет фактов, указывающих на то, что в праверхнелатышском был гласный o. В связи с этим мы так же, как и в случае с долгим праверхнелат. *ā, предполагаем звук праверхнелат. *a. 2.6.3.2.2. ДАННЫЕ В ПОЛЬЗУ ДОЛГОГО *ā 2.6.3.2.2.1. Следующие примеры из глубоких латгальских говоров, в которых ā > uo, косвенно указывают на то, что некогда и в этих говорах, как и в селонских, существовал гласный ō или даже ā: globdāis // globāise; mozgāis // nūmozgāisās, nūmozgāisīs; gùōs // gōise Lāzberģi₄₆₅, gāise Mālupe₄₆₈, gōisa Jaunroze₃₈₄ (Ābele 1935: 197). В основе рассматриваемых форм лежит группа -KājVK- – в зависимости от того, насколько рано происходило сокращение, мы имеем различный краткий гласный: -KājVK- > -KājK- > -KaiK- / -KōjVK- > -KōjK- > -KoiK-.²¹ Очевидно, что сокращение формы gùojse (напр. Zvirgzdine₄₈₇) не привело бы к gāise и, возможно, к goise. Как говорилось выше (§ 1.6.1.1), ā перешло в uo через *ō. В приведенных выше примерах стадия *ō или даже ā сохранилась в двух- и более сложных формах причастий, где долгий гласный ō gôise/ gôisa или ā (gāise) был сокращен перед последующим слогом до перехода ā > ō > uo и потому не поменял своего качества.²² 2.6.3.2.2.2. Далее форма stovons (Zasa₃₆₃, Navenickis 1933: 96), соответствующая среднелат. slāvēns, во втором слоге явно показывает, что ō возникло из ā (< ę), уже в ходе истории верхнелатышского диалекта. 2.6.3.2.2.3. Далее, на *å, *ā, а не *o, *ō в древнелатгальских говорах указывает и результат палатальной перегласовки. Зафиксированные Миленбахом (apud Endzelīns 1951: 126) формы с перегласовкой из глубокого латгальского говора Litene₄₇₂, а также, например, Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 117) kātiņš (ср. kuots), ābels (= лит. obelīs, ср. uobuls) и др.²³ свидетельствуют о том, что на месте -uo- симплексов kuots, uobuls некогда был *ā, который в этой позиции пройдя по 1-ой перегласовке через стадию *ǣ (см. § 2.9.2.1) снова вернулся в исходное 21 На месте KōjK- не может быть субституирован -KaiK-, как это произошло бы в других латышских диалектах, где краткого гласного o нет, так как в фонетической системе верхнелатышского диалекта есть и краткий гласный o. Однако здесь следует учесть, что не во всех латгальских говорах имеется дифтонг oi. 22 Сокращение же супერდолгого дифтонга объясняется на наш взгляд тем, что в односложных словоформах долгий дифтонг (-uoi- / -ōi- / -āi-) сохраняется, а в двусложных и более нет – разница между gùōis // gōise, gōisa, gāise очевидно в присутствии/ отсутствии последующего слога, т. к. и в мужск. роде в косвенных падежах дифтонг также сокращен. 23 Belava₃₉₄, Litene₄₇₂, Stāmeriena₄₀₂ (Zaube 1939: 121), где в формах перед палатальным встречаются оба вокализма ā и uo. 56 | Илья А. Сержант в *ā. Так или иначе, формы kātiņš, ābels из **kōtiņš, **ōbels невыводимы, т. к. *ō дает перегласовку ōe, ср. mōeli (из mōals = māli – māls) (Säviena₄₂₈ (M. Poiša, LVI)).²⁴ Аналогичные примеры с *ā приводит и сам Брейдак (1980: 70) из селонских говоров: ratiņš, rateņš versus rots, интерпретируя их, однако, наоборот, т. е. как доказательство в пользу древнего *о. Как указывалось выше, с точки зрения фонетики, для *а и *ā палатальная перегласовка не могла дать *ōe > **ā или *ō > **ā. Далее, на некогда действовавшую перегласовку указывают следующие формы из Kaldabruņa₄₄₂ (Kancāns 1937: 48): vasareņa но vosora, lakateņč но lokots и др.²⁵ 2.6.3.2.2.4. Следующие заимствования, возможно, указывают на то, что латг.-uo- возник из -ā- ср.: Lubana₄₁₇ žuodžs (Breidak 1977: 32) „zāģis“ (из СНН²⁶ sage, MEᵢᵥ, 695). Данное заимствование, кстати, дает также ценную информацию об абсолютной датировке существования ā / ō в латгальских говорах²⁷, так как изначально о в ср.-нижненем. кратко – его продление в открытом слоге происходило в истории древнесаксонского / древненижненемецкого, и завершилось предположительно к концу XII-го века (Gallée 1993: 1 и 16).²⁸ Далее заимствования из русского, где ударному á соответствует uo: Kalupe₄₄₅: rūocs (< pāд), slùops (< слаб), vùožẽit’ (< важить) (Reķēna 1962: 26). Маловероятно, что все заимствования подобного рода (а их достаточно много) проникли в то время, когда *ę/ *ē еще не перешли в a/ā и в латгальской фонетике не было более адекватного звука чем ō. Также предположение, что все эти заимствования могли пройти через литовский язык, где мы имеем о на этом месте, не представляется убедительным. По крайней мере для первого нашего примера žuodžs эти возражения вообще отпадают, т. к. в близких селонских говорах мы здесь имеем ā, ср. jāģis (Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂, Kauliņ 1887: 221). Для этого примера вероятней предположить, что это слово постепенно через селонские говоры проникло в глубокие латгальские говоры. 2.6.3.2.2.5. В пользу того, что именно долгое *ā перешло в ō и затем в uo, свидетельствуют и формы с продлением, например, из Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 117): dùorgs (= dārgs < *darg-, ср. русск. дорого́й < *dorg-), аналогично в Beļava₃₉₄, Litene₄₇₂, Stāmeriena₄₀₂ (Zaube 1939: 121; Брейдак 1989: 182): uorda (ārdit, как показывает однокоренная литовская форма ardýti, содержит древнее краткое а, которое было продлено перед тавтосиллабическим -ark- > -ārk-), далее dìord и dārdìet, vùortu и vārīt и др. 24 Брейдак против палатальной перегласовки, однако см § 1.8.2. 25 Здесь, конечно, можно было бы возразить, что в этих примерах еще сохранилось древнее распределение по ударению – в ударной позиции о, ō в безударной ā, ā. Однако тогда возникает вопрос, почему это древнее распределение сохранилось только перед палатальными, а в остальных позициях исчезло. 26 Здесь и далее. средненижненемецкий. 27 При этом в целом не важно, было ли ср.-нижненем. sage заимствовано напрямую или через среднелатышские говоры, т. к. долгое ā передалось бы и в этом случае без изменений. 28 СНН ā передается латышским ā, а СНН ō латышским uo (Endzelīns 1951 64). Однако, до тех пор, пока произношение СНН в Ливонии до конца не выяснено, данный факт не имеет полной доказательной силы. Фонетические изменения в верхнелат. диалекте | 57 2.6.3.2.2.6. Здесь еще следует обсудить мнение Брейдака (1989: 181–2), который указывает на тот факт, что в западнолатгальских и селонских говорах происходит ретроградное развитие ō (** = прабалт. *ā) > ā под влиянием литературного языка. Об этом, якобы, свидетельствует сравнение диалектологических данных в хронологическом порядке, собранных в начале и середине прошлого века – в более поздних записях появляется ā на месте ō в более ранних. Это утверждение не абсолютно точно²⁹. Кроме того, ō или лабиализованный ā спорадически появляются в селонских говорах и по сей день (ДА: 39b), например, в говорах Dzelzava₄₀₉, а также в речи старого поколения в Ladzona₄₁₉, Prauliena₄₂₀, Sarkaņi / Sarkanis₄₁₄, Patkule₄₁₅, Cesvaine₄₁₆ (Elksnītis 1929: 128-129). Однако, несмотря на приведенные выше аргументы Брейдака, мы считаем, что лабиализация или даже полный переход селонск. ā в ō³⁰ является вторичным процессом (2-ой лабиализацией), не имеющим ничего общего с гипотетическими³¹ восточнобалт. **ō, **о ** < прабалт. *ā, *a. В пользу этого утверждения свидетельствуют следующие факты: – в некоторых неглубоких селонских говорах, а именно: Odziena₃₄₁, Sāviena₄₂₈, Mētriena₄₂₉, Medņi₄₃₀, которые между собой составляют общую географическую группу, наряду с ē и ā на месте пралатышского *ē встречается и лабиализованный гласный ā, ō, ōᵃ (ср. ДА: 20b). Понятно, что такой ā, ō, ōᵃ не может быть древним, а возник относительно недавно из ā (которое развилось в свою очередь из ē) по 2-ой лабиализации, ср. § 2.6.4.3. Аналогичная ситуация здесь обстоит и с кратким ē (vecs), которое встречается в этом же районе в виде o (vocs), ср. ДА: 20a, а также с a перед палатальными, например, golviņa, zolš (ДА: 16c); – далее, ряд заимствований также содержит на месте -a- в исходном языке лабиализованный звук, при том, что «чистый» -a- (< -e-) в говорах имеется, например: Dzelzava₄₀₉ Doāwids (ср. koa = kā, там же) при grākus (= grēkus) (Kauliņ 1890: 322), Joāņa (= Jāņa) (Kauliņ 1890: 326) и др. 2.6.3.3. Выводы Обобщая вышесказанное (§§ 2.6.3.1, 2.6.3.2.1, 2.6.3.2.2), для праверхнелатышского мы восстанавливаем в принципе *ā, а не *ō, при этом, однако, не исключая возможности, что в определенных фонетических позициях эта фонема могла иметь несколько лабиализованный аллофон. Другими словами, переход пралатышского *ā > ō начался только уже в ходе истории верхнелатышского диалекта. Для краткого a такое уточнение, как было сказано выше (§ 2.6.3.1), 29 Так например, в Sausnēja₃₃₅ отсутствует ō еще в описаниях Кауlinя, ср. Kauliņ (1887: 216), Kauliņš (1933: 11), а про краткое o Kauliņš (там же), что „... vecā valoda Sausnējā to nemaz nepazīst“. 30 Спорадический переход ā, ōᵃ и пр. в ō имеет причину в упрощении дифтонгоидов. Подобная ситуация, например, в Pļaviņas₃₄₈, где реализация дифтонга oa зависит от интонации – при восходящей интонации oa > ā, ā, при нисходящей – oa > ōᵃ, ō (Īvenu 1928: 83). 31 По предположению Казлауцкаса, Мажюолиса, Брейдака и др., см. выше § 2.6.3.1. 58 Илья А. Сержант не важно. Однако и здесь можно предположить, что древний краткий *а не подвергшийся 1-ой палатальной перегласовке (*а > *аᶜ), был лабиализован, т. е. *а > *å и затем в центральной и южной Латгалии все неконечные *å перешли в о (тип vokors), а в остальной части Латгалии только тот *å прояснился в о, который находился в ударной позиции (тип vokars). Так, кстати, можно объяснить и односложные слова, которые почти все имеют а, – большая часть из них – это клитики. Данный процесс лабиализации мы будем для краткости далее называть 1-ой лабиализацией. 2.6.4. ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ХРОНОЛОГИЯ ИЗМЕНЕНИЯ ПРАВЕРХНЕЛАТЫШСКОГО *ā в > ō > ō > uo, *а > å > о В ВЕРХНЕЛАТЫШСКОМ 2.6.4.1. Вероятно, изначально любое *а, *ā было в позиции перед палатальными гласными32 перегласовано в *аᶜ, *āᶜ. Затем гласные *аᶜ, *āᶜ перешли в а, ā. Приблизительно именно в это же время начинается процесс лабиализации второго аллофона а > å > о, ā > ǡ > ō (позже в > uo). Таким образом, аллофоны фонем *а и *ā развиваются все дальше друг от друга. В связи с этим возникают чередования а / о и ā / uo, например, в Litene₄₇₂ (Миленбах apud Endzelīns 1951: 126) kātiņš (ср. kuots), ābels (= лит. obelis, ср. uobuls). Следует отметить, что данные примеры очень редки, в большинстве же латгальских говоров не осталось следов перегласовки, см. Ābele 1934; Endzelīns 1951: 126). Таким образом, для относительной хронологии мы можем сделать вывод, что процесс 1-ой лабиализации начался после 1-ой перегласовки. Так мы предполагаем развитие а, ā в латгальских говорах. Обозначения возникших в результате перегласовки аллофонов *āᶜ и *āᵒ в определенном смысле схематичны. Здесь важно, что оба эти аллофона 32 Перегласовка происходит перед палатальными гласными или согласными k, ģ, j, č, dž, š, ž, ļ, ņ. Гласный i, соответствующий у других говоров, перегласовку не вызывает (Endzelīns 1951: 110–111), ср. § 1.9.2.1. ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 59 после перегласовки фонетически довольно сильно отличались друг от друга, вследствие чего только лишь второй аллофон *ă⁰ был подвергнут 1-ой лабиализации. 2.6.4.2. Совпадение результатов 1-ой перегласовки в селонских и смежных западнолаттальских говорах В селонских же говорах и, очевидно, под их воздействием, в западнолатгальских, развитие пошло дальше. Очевидно, что процесс 1-ой верхнелатышской перегласовки, ввиду его древности, и здесь тоже должен был иметь место. В пользу этого свидетельствуют, кроме того, сохранившееся еще и в некоторых селонских говорах распределение ă/a < *a + E и o/ă < *a + A (где E – палатальный контекст, A – непалат.), например, в Dzelzava (Elksnītis 1929: 126), Nereta₃₆₅, Viesīte₃₆₁ (Endzelīns 1951: 110), в глубоком селонском говоре Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 48–49). Однако в большинстве селонских говоров результаты его совпали, – но не по аналогии, как и в большей части глубоких латгальских говоров, – а фонетически. Совпали еще на той стадии, когда оба аллофона фонетически не сильно отличались друг от друга *aᵉ > a > ă. Следы лабиализации сохранились, например, еще в речи старого поколения в Lazdona₄₁₉, Prauliena₄₂₀, Sarkaņi (Sarkanis)₄₁₄, Patkule₄₁₅, Cesvaine₄₁₆ (Elksnītis 1929: 128). Ниже схема развития с учетом селонских говоров: (долгий ā, (ē) аналогично) Итак, для того, чтобы яснее объяснить картину развития в селонских и западнолатгальских говорах, остановимся на относительно-хронологическом Состоянии A (указанном на схеме). Здесь мы имеем 2 аллофона a/ā и a⁰/ă⁰ древних *a/ā, а также еще не изменившийся e/ē (из палат. *e/ē), остатки подобного состояния еще можно наблюдать в Ogre₃₂₅, Ērgļi₃₂₆ (Zariņš 1931: 12–13). Именно в этот момент начинается различие в дальнейшем развитии глубоких латгальских (*e/ē > a/ā, *a/ā > a/ā и *a⁰/ă⁰ > o/ō > o/uо), 60 | Илья А. Сержант с одной стороны, и селенских говоров с другой стороны, где a/ā и a⁰/ā⁰ (из *a/ā) совпадают в a⁰/ā⁰, а *e/ē становятся новыми a/ā и далее они все по 2-ой лабиализации могут спорадически переходить в o/ō. По поводу того, что неперегласованные палатально аллофоны фонем *a и *ā далее развивались в a⁰ и ā⁰ соотв., сомнений не возникает – именно в такой форме (т. е. a⁰, ā⁰ или o, ō) они появляются в современных селенских и западнолатгальских говорах. О том, что a, ā (< *e, *ē) в селенских говорах были подвергнуты 2-ой лабиализации, ярко свидетельствуют следующие примеры: – в говорах Odziena₃₄₁, Sā viena₄₂₈, Mētriena₄₂₉, Medņi₄₃₀, tōvs (tēvs) (ō = ǭ, ō, ōᵃ, ср. ДА: 20b), Sā viena₄₂₈, bōᵃrmc, dōᵃls // dāls; tōus // tōᵘus // tāᵘus (М. Poiša, LVI) а также и краткий o: vocs, ср. ДА: 20a (2-ая лабиализация, ср. § 2.6.4.3). После этого селенские и западнолатгальские a⁰/ā⁰ или в некоторых говорах на стадии чуть раньше, т. е. a/ā претерпели 3-ую верхнелатышскую перегласовку (см. § 2.9.2.3), которая происходила значительно позже, чем 1-ая и при других фонетических условиях (см. § 1.9.2.1). В позиции перед палатальными гласными здесь происходит перегласовка a⁰/ā⁰ > a/ā или после того как a⁰/ā⁰ > o/ō, то эти новые o/ō переходят в oᵉ/ōᵉ, что зависит от говора (см. § 2.9.2.3.2). Неперегласованные же по 3-ей перегласовке a⁰/ā⁰ или присутствуют сегодня в этой же форме в говорах или перешли в o/ō. 2.6.4.3. 2-ая Лабиализация Данный процесс уже затрагивался выше. Ниже следует его детальное рассмотрение. 2.6.4.3.1. В селенских говорах, очевидно, произошла повторная лабиализация, не имеющая ничего общего с 1-ой лабиализацией (§ 2.6.3.3). Ср. примеры: zoļs, goļa, skoņa в: Liezēre₄₀₃, Lubeja₃₂₉, Mēdzūle₃₁₈, Gulbēre₃₁₈ (Hauzenberga 1934: 176-181). Данные o перед палатальным согласным вторичные, так как находятся в позиции действия 1-ой перегласовки и должны были бы дать здесь a. Здесь можно было бы возразить, что 1-ая перегласовка могла вовсе и не действовать в селенских говорах, однако против этого свидетельствует тот факт, что в некоторых селенских говорах распределение на a и o сохранилось (§ 2.9.2.1.2), а кроме того и сама архаичность 1-ой перегласовки. Далее, в говорах Odziena₃₄₁, Sā viena₄₂₈, Mētriena₄₂₉, Medņi₄₃₀, на месте пралатышского *e/ē встречается и лабиализованный гласный o, oᵃ, ā/ā, ō, ōᵃ (ср. ДА: 20a и 20b), например: Sā viena₄₂₈, bōᵃrmc, dōᵃls // dāls; tōus // tōᵘus // tāᵘus (М. Poiša, LVI), а также и краткий o: vocs. Обобщая сказанное, мы делаем вывод, что переход a/ā > o/ō здесь вторичный и далее его мы будем называть 2-ой лабиализацией. В позиции, где 3-эя палатальная перегласовка не действует, мы имеем следующее развитие: ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 61 (ā - аналогично, с непринципиальными различиями) Так например, состояние 1 мы еще имеем в говорах Dzelzava₄₀₉³³, Viesīte₃₆₁, Nereta₃₆₅ (Endzelīns 1951: 110) и в меньшей степени (т. е. ближе к 2) в Cesvaine₄₁₆, Patkule₄₁₅, Sarkaņi₄₁₄, Lazdona₄₁₉ (Elksnītis 1929: 128-129), состояние 2 в говорах Liežēre₄₀₃, Lubeja₃₂₉, Mēdzūle₃₁₈, Gulbēre₃₁₈ (Hauzenberga 1934: 178-179), состояние 3 в: Odziena₃₄₁, Sāviena₄₂₈, Mētriena₄₂₉, Medņi₄₃₀ (ср. ДА: 20b). Несмотря на то, что район, где e/ē и a/ā совпали в o/ō, ō, ōᵃ (по нашей терминологии a°/ō°), сравнительно небольшой, мы исходим из того, что ранее он был больше и лишь под действием литературного языка сократился, кроме того, очевидно, общий с литовскими говорами kupiškėnai, anykštėnai, в которых a > ā (ср. Zinkevīčius 1966: 447, карта N6), учитывая, что они примыкают к этим говорам. 2.6.4.3.2. О том, что 2-ая лабиализация в селонских говорах – процесс очень поздний, свидетельствуют следующие заимствования нашего времени: poše (Mēdzūle₃₁₈), mošina (Gulbēre₃₁₈) (Hauzenberga 1934: 178). Кроме того, как было уже сказано выше (§ 2.6.4.3.1) – 2-ая Лабиализация действовала в некоторых говорах после 3-ей перегласовки, ср. vocs – veci, в некоторых одновременно с ней, ср. mōli (из mōᵃls = māli – māls) (Sāviena₄₂₈ (M. Poiša, LVI)). 2.7. ē > ā, e > a 2.7.0. Исследуя далее историю изменения гласных *e, *ę, *ē, *ē, следует отметить, что сужение гласных палат. *e, *ē перед палатальными гласными произошло еще в пралатышскую эпоху³⁴, и потому эта перегласовка в данной работе не обсуждается, а узкие праверхнелат. *e, *ē и открытые *e, *ē рассматриваются как фонемы, унаследованные из пралатышского. 33 Ср. примеры 1-ой перегласовки: osaras – wakarī однако долгие совпали: toa – koajiņām (Kauliņ 1890: 323-329) 34 Несмотря на мнение Брейдака (1977: 30), для которого перегласовка *e > a, *ē > ā перед непалатальными – только верхнелатышский процесс, при этом, однако, принимая промежуточное состояние для верхнелатышского *e > *ę, *ē > *ē. Это же состояние восстанавливается и для пралатышского. Таким образом, для предположения Брейдака нет оснований. Действительным остается утверждение Эндзелина (Endzelīns 1951 108) о том, что процесс разложения *e и *ē на открытые аллофоны e и ē перед непалатальными происходил еще в пралатышском. В связи с этим и термин «позиционная перегласовка», используемый Брейдаком, не может быть здесь использован, т. к. *e > a и *ē > ā во всех своих позициях. Уже гораздо позже действовала 3-ая перегласовка в селонских говорах, вследствие которой a/ā (< *ę/ē) снова расщепился на два аллофона (см. § 2.9.2.3) и 4-ая перегласовка, где закрытые *ę/ē в некоторых латгальских говорах также расщепились (см. § 2.9.2.4). 62 | Илья А. Сержант Формы селонских (и латгальских) говоров, например: mads, tàvs Брейдак (1981b: 90) сопоставляет с madūs «мед», távas «отец» на территории северо-восточной Литвы, например: Anykščiai, Kūpiškis. Брейдак возводит это явление ко времени существования на этой территории Литвы селонских племен, а именно к первому – началу второго тысячелетия нашей эры. Как, однако, будет показано ниже (§ 3.3), это не совсем правильная формулировка. 2.7.1. Очевидно, что переход открытых праверхнелат. *ę/ḗ в a/ā или даже в некоторых селонских говорах å, o/ā, ō (см. ниже § 1.7.2), происходил поэтапно, и различные стадии данного перехода сохранились в разных говорах. Так, например, в Sausnēja335 более архаичная ступень – веляризованные ę/ḗ (Kauliņš 1933: 11). 2.7.2. В некоторых неглубоких селонских говорах, например: Odziena₃₄₁, Sāviena₄₂₈, Mētriena₄₂₉, Medņi₄₃₀, которые между собой составляют общую географическую группу, наряду с ā (а в Medņi₄₃₀ и даже ē) на месте пралатышского *ę встречается и лабиализованный гласный ǭ, ō, ōᵃ (ср. ДА: 20b). Учитывая, что речь здесь не идет о дополнительной дистрибуции, а признак лабиализованности присутствует или отсутствует в одной и той же позиции, можно сделать вывод, что данная лабиализованность (2-ая лабиализация, ср. § 2.6.4.3) является, скорее всего, исконной по отношению к ę и ā, являющимся результатом ретроградного развития под влиянием литературного языка, т. е. ǭ, ō, ōᵃ > ā (> ę)³⁵ или обобщением по аналогии (в случае с ę) результатов 3-ей перегласовки. На возможное влияние соседних говоров указывает географическое расположение данных говоров на границе районов с ę и ā. Особенно это становится понятно при рассмотрении говора Medņi₄₃₀, где лабиализованный ǭ, ō, ōᵃ был отмечен наряду с основным ę, поскольку понятно, что гласный ǭ, ō, ōᵃ не мог развиться непосредственно из него, а должен был проходить стадию ā, которого в этом говоре нет, т. е. отсутствует необходимое звено. Таким образом, после перехода ę > ā, ę > a, новое a/ā в некоторых неглубоких селонских говорах было далее лабиализовано (§ 2.6.4.3) вместе со старым, оставшимся после 1-ой перегласовки. Оба эти звука в этих говорах совпали, ср. goḷa (латг. gaḷa) и vocs (среднелат. vecs). Подводя итог, приводим схему развития. Все ниже указанные стадии засвидетельствованы в селонских говорах в зависимости от архаичности/ неархаичности конкретного говора, а также его географического расположения: 2.7.3. Для относительной датировки мы можем сказать, что процесс перехода праверхнелат. *ę и *ḗ в селоно-латт. a, ā завершился после действия 1-ой 35 Ряд других примеров ретроградного развития под влиянием литературного языка отмечаются в Брейдак (1989). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 63 перегласовки, так как его результат (a/ā) не был охвачен 1-ой перегласовкой, кроме того по той причине, что в некоторых неглубоких селонских говорах этот звук сохранился, т. е. здесь: e/ē или α/ā. Кроме того, его результат только в латгальских но не в селонских говорах совпал с α/ā из палатального контекста 1-ой перегласовки, в селонских же говорах этого совпадения фонем *e и *ē с аллофонами a и ā, получившимися из праверхнелат. *a и *ā в палатальном контексте 1-ой перегласовки не произошло (далее в § 2.9.2.1.3). Учитывая тот факт, что 1-ая перегласовка происходила еще в общем, праверхнелатышском языковом ареале, можно предположить, что совпадение в латгальских говорах новых a и ā (из праверхнелат. *e и *ē) с аллофонами a и ā, получившимися из праверхнелат. *a и *ā в палатальном контексте 1-ой перегласовки, есть явление довольно позднее и не связанное с самой перегласовкой. 2.7.4. Что касается абсолютной датировки, то здесь можно привести примеры из памятников XIII и XIV вв. Gulbana (< Gulbene), Barsono (ср. лат. bęrzs) (Брейдак 1977: 30). 2.8. ę > (> ia) > ę / ie, e > ᵃe 2.8.1. Рефлексы долгого и краткого закрытых праверхнелат. *ę и *ē распределились следующим образом: на севере Латгалии до уровня Baltinava⁴⁷⁸ включительно мы имеем *ę > ie, *ę > ʹe > e во всех позициях; *ę/ē > e/ē на юго-западе от Atasiene₄₃₂ и на самом юге вокруг Даугавпилса, Višķi₄₅₁, а также в селонских говорах (например, Sausnēja₃₃₅). В центре же Латгалии мы имеем оба варианта, и *ę > ie, *ę > e и *ē > ę, *ę > e. Наиболее вероятным объяснением здесь нам представляется следующее. Изначально все узкие *ę/ē перешли в палатализирующие ʹe/ʹē или ʹa/ia, то есть процесс, очень напоминающий преломление (Brechung), например, в норвежском. Затем же, по мере депалатализации согласных на юге, юго-западе а также на западе (в Селонии), ʹa/ia > ʹe/ie перешли в ę/ē. Ситуация в центральной Латгалии, где одновременно присутствуют и ę/ie и ę,ia,ā/ē,ia,ā, регулируется 4-ой Латгальской перегласовкой (см. ниже § 2.9.2.4). В северолатгальских говорах, видимо, процесса преломления не было, здесь только ie, или же здесь ʹe/ie > e/ie. В пользу развития *ę/*ē > ʹa/ia > ʹe/ie > ę/ē Брейдак³⁶ (1989: 203–4) приводит веские аргументы, а именно: Nautrēni, galā < gala, vaļē < vaļa, guoje < gāja, Viļāni₄₂₇, guojā, где видно, что ʹa > ʹe > e. Последний этап был связан с депалатализацией согласных, которые сохранились лишь в центрально-восточной части глубоких латгальских говоров (ср. Брейдак 1994: 156 и 163). В некоторых говорах узкие *ē только в определенных позициях перешли в ē (Endzelīns 1951: 109). 2.8.2. В окончаниях, практически, во всех верхнелатышских говорах произошел переход краткого *e/*ē > ʹe/ʹē (Endzelīns 1951: 104–105), а в некоторых в > ia (ā), где ia – просто палатализующий a, например: žjamja, muot’a из 36 Брейдак называет этот процесс перегласовкой. 64 Илья А. Сержант Cibla₄₈₈ (Ābolina 1926: 32–33). Как указывает Брейдак (1989: 205), гласные *e/*ē в севернолатгальских говорах возникли из ä/ā (’a/ia); т. к. и исконные ä/ā (’a/ia) здесь перешли в *e/*ē, ср. gal’e, kūoje Nautrēni₄₈₀, Škilbēni₄₈₄. Большинство случаев, где также и в суффиксальных слогах некоторых отдельных говоров (Endzelīns 1951: 103) имеет место переход закрытого краткого e > ’a (> e или > a), объясняются 4-ой перегласовкой (§ 2.9.2.4). 2.9. Комбинаторные фонетические переходы. Перегласовка 2.9.0.1. Палатышская перегласовка *e > ẹ перед палатальными согласными и *e > e в остальных случаях В верхнелатышском диалекте перегласовка прабалт. *e и *ē выглядит следующим образом: Очевидно, что и в праверхнелатышском была промежуточная ступень *ẹ, *ē / *e, *ē. Таким образом, данная перегласовка происходила одинаково и по тем же принципам, что и в остальных палатышских диалектах, а следовательно, еще в истории палатышского, когда был полный обмен инновациями среди его всех составных частей. 2.9.0.2. Здесь очень важно отметить следующее недоразумение. Эндзелин (Endzelīns 1951: 96–97) отмечает, что в nom. pl. o-склонения, а также в dat. pl. наблюдается палатышская перегласовка корня, так как следует палатальный гласный. Как нам кажется, это не совсем правильно: – во-первых, окончания nom. pl. o-склонения, а также в dat. pl. не создают один и тот же фонетический контекст, поскольку окончание nom. pl. восходит к палат. *-ai (ср. лит. nam-ai37, а окончание dat. pl. восходит к дифтонгу палат. *-ie (ср. лит. vis-ie-ms). Дело в том, что -i из первого дифтонга палатышскую и 1-ую верхнелатышскую перегласовки не вызывает, поскольку, видимо, не смягчал предыдущего согласного, ср. сам Endzelīns (1951: 111), однако *-ie должен был обе эти перегласовки вызывать. – во-вторых, приведенные самим же Эндзелиным (Endzelīns 1951: 96–97) говоры Skaista₅₀₇, Daudzese₃₅₁, Krāslava₅₀₆, а также и Auleja₅₀₂ имеют правильное 37 Endzelīns (1951: 401) неправ, утверждая, что латышское склонение существительных основывается полностью на склонении прилагательных, т. е. местоименном. Например, в loc. sg. присутствует и у прилагательных и у существительных окончание склонения существительных а не местоименное. Здесь правильней было бы говорить о дательном падеже, который и в единственном числе, и во множественном был перенят из местоименного склонения. Таким образом, нельзя утверждать (там же), что в nom. pl. лат. -i соответствует литовскому -i у прилагательных. ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 65 распределение, ср. ļet’i mal’i (lēti meli) но làtu malu (однако в dat. pl. обобщено làt’im malym) (Alksnis 1932: 28). Т. е. здесь еще сохранилась разница между nom. pl. -i (< *-ai) склонения существительных и nom. pl. -i (< *-ie) прилагательных, соответствующая таковой в литовском языке38. 1.9.0.3. Примеры, где в глубоких латгальских говорах e/ē и их производные чередуется с a/ā не могут быть объяснены на верхнелатышской почве, данные чередования восходят к пралатышской перегласовке *e/ē > e/ē и их производные + E, Š *e/ē > a/ā и их производные +A, где E – любой палатальный гласный, Š – палатализованный согласный, кроме c, dz, а A – остальные гласные. Так, например, в Alūksne ezeriņš, viederiņš (vādārs), vedekliņa (vadakla), veselība (vasals) (Brencis 1914: 115). 2.9.2. ВЕРХНЕЛАТЫШСКИЕ ПЕРЕГЛАСОВКИ 2.9.2.0. Гармония гласных играет большую роль в фонетике верхнелатышского диалекта и объясняется результатом действия прибалтийско-финского субстрата, где, например, в южно-эстонском диалекте, водском, ижорском и др. языках позиционная перегласовка регулярна (Брейдак 1977: 30, 318). Брейдак (1977: 31) считает, что регулярной палатальной перегласовки в истории верхнелатышского диалекта не было, а имеется лишь спорадическая. Однако, как показывают примеры, эта перегласовка происходила в древности (например, до перехода *ā/ā > ō > uo), т. е. вполне закономерно, что сегодня мы не имеем полной регулярности, а лишь остатки перегласовки. Именно так это и объяснял Брейдак в одной своей более ранней работе (Breidaks 1974: 129). Легко себе представить, что в случаях, где отсутствуют результаты перегласовки, она была устранена под давлением аналогии, т. е. в перегласованные формы основы перед палатальными окончаниями был введен неперегласованный гласный из форм основы перед непалатальными окончаниями. Также могли оказать влияние однокоренные слова с непалатальными суффиксами и пр. В пользу именно такого объяснения свидетельствует то, что, с одной стороны, при перегласовке сохранились пралат. *ā и *a, с другой стороны, она не имеет больше регулярного характера, а перегласованные формы все больше заменяются формами по аналогии, см. примеры в Brencis (1914: 117). 2.9.2.1. 1-ая Верхнелатышская Перегласовка 2.9.2.1.1. Перегласовка происходила перед палатальными согласными k, ģ, j, č, dž, š, ž, ļ, ņ, а также перед палатализованными согласными, т. е., если в следующем слоге стоял палатальный гласный и ему не предшествовали к тому времени уже депалатализованные c, dz. Гласный i, соответствующий y 38 Интересно, что практически в том же самом районе и наречия на *-ai поддаются палатальной перегласовке (Endzelīns 1951: 97), т. е. скорее всего здесь действовала аналогия с палатализующим показателем наречия *-jai > *-j’i. 66 | Илья А. Сержант других говоров, перегласовку не вызывает (Endzelīns 1951: 110–111). Однако, возможно, что здесь прав Брейдак (1989: 156), который указывает на то, что j сам по себе не вызывал перегласовку – к сожалению он приводит мало примеров для полного доказательства, например: vojuôt (ср. vajāt). Еще Ancītis (1977: 56) указал на этот факт в Aknīste368: vojoat но кле̄is < *klajis, где за -j- следовал палатальный гласный. Как было уже сказано выше (§ 2.9.2.0), данная перегласовка происходила относительно давно. Такой вывод мы делаем из следующих соображений: – до начала данной перегласовки в глубоких латгальских говорах на месте сегодняшних o, uo еще были пралат. *a, *ā; – во время перегласовки еще существовал в абсолютном конце слова дифтонг *-ai (ср., например, лит. sakai), так как этот дифтонг палатализацию не вызывал, ср. soki = лит. sakāi (Endzelīns 1951: 111); – мы не имеем дело с живым (или автоматическим) процессом, более того, в большей части случаев результаты действия перегласовки были устранены под действием аналогии. Это дает нам право утверждать, что в данном случае мы имеем дело с остатками былого процесса, а не спорадического, нерегулярного. 2.9.2.1.2. Важно отметить, что также в селонских и западнолатгальских говорах действовала 1-ая перегласовка, несмотря на то, что здесь часто встречается «необоснованный» с точки зрения 1-ой перегласовки o, ср. goļa, goļa409 (Dzelzava409, Elksnītis 1929: 126). Однако, учитывая древность процесса 1-ой перегласовки (аргументы в § 2.9.2.1.1), а также тот факт, что в некоторых селонских говорах определяющееся 1-ой перегласовкой распределение a и o (ā и ō/ō в меньшей степени) сохранилось, например в Dzelzava39, Viesīte361, Nereta365 (Endzelīns 1951: 110), и в меньшей степени в Cesvaine416, Patkule415, Sarkaņi414, Lazdona419 (Elksnītis 1929: 128-9). Позже в селонских говорах результаты 1-ой перегласовки были подвергнуты 3-ей перегласовке (см. ниже § 2.9.2.3), т. е. получившиеся a и ā были перегласованы в позиции перед палатальным гласным в aᵉ, ä, ę и oᵉ, åᵉ, aᵉ соответственно (оба звука часто обозначаются как ę, часто имеет место переход в ę), долгие корреляты ā и ō аналогично. Таким образом, древний праверхнелат. *a (/ā) в наиболее архаичных селонских говорах представлен трояко. В большинстве неглубоких селонских говоров, однако, результаты 1-ой перегласовки были нивелированы и чередования типа āᵉ + E, ā + A – это новые чередования, вызванные 3-ей перегласовкой. Поэтому неправильно утверждение Эндзелина (Endzelīns 1951: 126), что 1-ая перегласовка хорошо сохранилась в Sausnēja, māte335 (контекст, вызывающий 1-ую и 3-ью), однако, ср. контекст только 1-ой в случаях: mājina, kājina, valīgs, naži, aši (Kauliņš 1933: 14-15), а не **mājina **kājina, **veļigs, **neži, которые бы дала 3-ья перегласовка. 39     Ср. примеры 1-ой перегласовки: osaras – wakarį однако долгие совпали: toa – koajiņām (Kauliņš 1890: 323-329). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 67 2.9.2.1.3. Эндзелин (Endzelīns 1951: 126), основываясь на аналогичном предположении Бецценбергера (Bezzenberger 1885: 86), высказал предположение, что *a/*ā после 1-ой палатальной перегласовки совпало с пралатышскими *ę/*ē, и затем вместе с ним перешло обратно в a/ā уже после того, как праверхнелат. *a/*ā в остальных позициях лабиализировалось. Это, хотя и интересное предположение, при проверке материала оказывается ложным. Следующий факт снимает возможность такой интерпретации материала в пользу того, что a/ā (< *e/*ē) совпало со «старым» a/ā (из праверхнелат. *a/*ā после палатальной перегласовки). Дело в том, что в селонских говорах, где процесс 1-ой перегласовки также имел место (см. выше, § 2.9.2.1.2), в некоторых говорах праверхнелат. *ę/ē и *a/ā в определенных позициях не совпали, а различаются и по сей день, например: в Sausnēja₃₃₅ после 3-ей перегласовки *ę + E > α, *a + E > ä, долгие *ę и *ā аналогично (Kauliņš 1933: 13); vacs (< vecs) но zoļš, goļa, skoņa (< zaļš, gaļa, skaņa) в: Lieżēre₄₀₃, Lubeja₃₂₉, Mēdzūle₃₁₈, Gulbēre₃₁₈ (Hauzenberga 1934: 176–181), Ogre₃₂₅, Ērgļi₃₂₆ (Zariņš 1931: 12-13). Упомянутые Эндзелином (Endzelīns 1951: 117) формы типа vakar, tagad из Prauliena₄₂₀, Dzelzava₄₀₉ являются регулярными рефлексами 3-ей перегласовки (§ 2.9.2.3). 2.9.2.1.4. Следующие примеры показывают, что во время их заимствования 1-ая перегласовка уже не действовала: Lubana₄₁₇ žuodžs (Breidak 1977: 32), Kalupe₄₄₅ vūožēit’ (< вяжить) (Reķēna 1962: 26). В обоих указанных примерах *ā⁴⁰ стоит перед палатальными согласными и гласными. Очевидно, что эти заимствования должны были быть позже, чем время действия 1-ой перегласовки, так как иначе бы мы бы имели на месте -uo- долгий *ā. Однако эти же заимствования должны были попасть в древние верхнелатышские говоры до перехода здесь пралат. *ā > uo. Таким образом, единственное объяснение, которое объясняло бы такую ситуацию, было бы предположение, что 1-ая перегласовка изначально в непалатальном окружении дала звук, близкий к ā. Корневой ā наших заимствований совпал с этим звуком и перешел с ним в uo. Таким образом, 1-ая перегласовка и 1-ая лабиализация не связаны друг с другом и процессы, возможно, значительно отстоящие друг от друга во времени. На наш взгляд, это довольно важный хронологический момент, который часто в исследованиях не соблюдается. Кроме того, он подтверждает с типологической точки зрения правильность реконструкции фонетического характера 1-ой перегласовки как именно палатальной перегласовки при палатальном контексте, а не лабиализации в непалатальном контексте. 2.9.2.1.5. При данной перегласовке все древние *a и *ā были перегласованы в *aᵉ/āᵉ (перед палат., ср. выше § 2.9.2.1.4) и *a,ą/ā,ą (в остальных позициях) (§ 2.6.4.1): 40 Здесь важно заметить, что по крайней мере, в заимствованиях из русского / белорусского языков исконно подударный гласный отображается в латышском долгото́й. 68 | Илья А. Сержант Как уже описывалось выше (§ 2.6.4.1), 1-ая перегласовка должна была предшествовать 1-ой лабиализации аллофона *а/ā > о/ō > о/uo, 3-ей перегласовке (§ 2.9.2.3), а также 2-ой перегласовке (§ 2.9.2.2). 2.9.2.1.6 1-АЯ ПЕРЕГЛАСОВКА В БЕЗУДАРНЫХ СЛОГАХ При 1-ой перегласовке, очевидно, перегласовывались и средние слоги основы многосложных слов, которые в свою очередь также вызывали перегласовку предыдущих слогов, ср. gobals, но gabaliņš465 Alūksne385, 384, 386, 387, Gulbene или gobols, но gabal’eņč, vosora, но vasarēna (например, Kaldabruņa) (Endzelīns 1951: 117). 2.9.2.2. 2-ая Верхнелатышская перегласовка. Гласный *i 2.9.2.2.1. Перегласовка происходила перед палатальными гласными или согласными ḳ, ǵ, j, č, dž, š, ž, ļ, ņ. Гласный i, соответствующий у в говорах с регулярным распределением у и i, перегласовку не вызывает (Endzelīns 1951: 110–111). 2.9.2.2.2. Следует отметить, что сам звук у постепенно исчезает. Так, в некоторых селонских говорах, а также западно- и северно-латгальских этот звук прошел ретроградное развитие у > ŭ > i, ср. ДА: 42, так, например, в Lubāna417 i от у почти не отличается (Zirnitis 1937: 116). 2.9.2.2.3. В некоторых говорах, например, в Līvāni436 в конце слова в любом окружении, а в большинстве других говоров только после k, g, может быть только -i (Endzelīns 1951: 130).41 Однако, как показывают следующие примеры, где корневой гласный у, некогда и в этих позициях был у, например: vyḷki, žyrgi. 2.9.2.2.4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ У 2.9.2.2.4.1. Древний у Для того, чтобы правильно понять условия и время действия 2-ой перегласовки, мы должны сначала рассмотреть условия возникновения звука у в конце слова, где его появление не могло быть вызвано перегласовкой. 41 В современном русском после k, g также возможны только u (Endzelīns, там же). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 69 Первый вопрос, который возникает в этой связи – возможно ли предположение, что -у возник в конце слова из древнего *-ai, тогда как его коррелят -i – из *-ie? Или другими словами, было ли сохранено древнее различие в палатальности / непалатальности предыдущего согласного или нет, существовавшее еще при 1-ой перегласовке? Несмотря на то, что, по крайней мере, синхронно такое различие не наблюдается, ср. gony (gani), rody (radi), где *-ai, руnу, syty, где *-i (ср. лит. pini) Pilda₄₉₂... (Endzelins 1951: 130), следует предположить, что все-таки изначально такое различие было. Такой вывод следует из того факта, что некоторые -i из *-ie и -i- из *-i- (в закрытом слоге) никогда не замещаются у, а именно: – acc. sg. e-склонения: mùot’i (māti) Pilda₄₉₂, – acc. sg. местоимения 1-го и 2-го лица: maņi, t’ēvi Pilda₄₉₂, – -i в суффиксах -elis, -iņš (-inis), где сам -i- исчез, однако сохранилась палатализация предыдущего согласного, ср. smird’el’s Pilda₄₉₂ (Alksnis 1932: 34–36), aktinç, yūdinc Baltinava₄₇₈ (Vitole 1931: 132). При такой регулярности мы вынуждены принять, что изначально только *-’i > -’i, а *-i > y. Проблема состоит только в том, что, (*-’i >) -’i распространился по аналогии за счет (*-i >) -у в такой степени, что при 3-ей перегласовке уже любой -i – палатальный и палатализующий, т. е. вызывает палатальную перегласовку, при том, что при 1-ой перегласовке еще не все *-i перешли в -’i, ср. soki = лит. sakai (Endzelins 1951: 111). Одним из ярких примеров служит распространение окончания -’i в nom. pl. в о-склонении из склонения определенных прилагательных и из -ijo-склонения, ср. лит. -ie и -iai. Однако следы былого различия еще сохранились в Auleja₅₀₂, ср. ļiet’i mal’i (lėti meli) но lātu malu (однако в dat. pl. обобщено làt’im malym) (Alksnis 1932: 28). Здесь обобщено уже окончание -’i однако по пралатышской перегласовке видно, что в случае mal’i мы имеем (имели) непалатальный контекст. Такая же аналогия наблюдается среди наречий, где конкурируют окончания -’i < *-ji < *-jai и -i из *-ai. Итак, -у в конце слова возник фонетически из непалатализующего *-i, однако вследствие аналогии изначальное распределение утерялось. При этом распространение аналогического -’i началось уже, скорее всего, во время действия 1-ой перегласовки. 2.9.2.2.4.2. Вторичный / новый у Здесь важно отметить, что у появляется в конце слова, а также в сочетании -уи- в середине слова в новых для него контекстах, а именно: после депалатализованных š, ž, č, dž (§ 3.1), а также в nom./ acc. pl. ā-склонения, например, rùkys (rokas), и в некоторых других случаях. Понятно, что здесь появление у гораздо более позднее, чем обсуждаемое в этой главе. 70 | Илья А. Сержант 2.9.2.2 5. ВОПРОС ВРЕМЕНИ ДЕЙСТВИЯ 2-ОЙ ПЕРЕГЛАСОВКИ И ПОЗИЦИЯ ЭНДЗЕЛИНА Учитывая тот факт, что гласный i, соответствующий у других говоров, перегласовку не вызывает (Endzelins 1951: 110–111), мы вынуждены предположить, что перегласовка праверхнелат. *i > у и *i > i предшествовала 1-ой перегласовке. Аналогичное суждение было уже высказано в Ancītis (1977: 65). Однако данное предположение несет в себе некоторые трудности: 1) таким образом мы вынуждены принять, что данная перегласовка самая древняя, даже древней, чем пралатышская перегласовка *e/*ē > *ę/*ē / *e/*ē. Из этого бы следовало, что некогда и в остальных латышских диалектах существовала альтернация i/ у. Однако появление звука у в латышских и литовских говорах нам кажется все-таки более поздним явлением. 2) Мы вынуждены далее признать, что данная перегласовка действует с этих древних времен и по сегодняшний день, поскольку в говорах, в фонетической системе которых присутствует звук у, звуки i и у распределяются строго закономерно и, в новых условиях, также согласно правилам действия данной перегласовки. Например: Aknīste₃₆₈: cȳlvākṣ перед -a- из *e, tynītīe (минута). В этих говорах данному распределению также подчиняются рефлексы долгого *ū > uu и iu, в зависимости от последующего гласного, ср. ДА: карты 48 и 43,44. При такой ситуации стоит еще раз проверить упомянутые Эндзелином (см. выше) случаи, где получившийся из данной перегласовки у не дает палатальной перегласовки при пралатышской перегласовке и при 1-ой верхнелатышской перегласовке. Древний пралат. *i в среднем слоге перед пралат. непалатальным гласным имеется только в немногих суффиксах, а именно: глагольный суффикс -ināt и именной суффикс -ins (-ync). При этом ситуация с суффиксом -ināt, следующим за основами с прабалт. *a/ā, довольно сложная. Во многих случаях данный у вызывает палатальную перегласовку, ср. например: baћynuot «белить, отбеливать» (и balts) вместо **bolynuot, kћabynuot «стучать» Kalupe₄₄₅, Višķi₄₅₁, zadyunot «приветствовать» Varakļāni (Брейдак 1989: 159). Полностью противопоставлена этому ситуация в Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 65), где суффикс -yuoāt вызывает велярную перегласовку *e > *ę, ср. vādynoāt (ведина̄т), но не вызывает перегласовки *a > *a > *ā > o, ср. baћynoāt. Возможно, в случае с baћynoāt играла роль аналогия в вокализме корня: -a- + -yuoāt, vādynoāt же по огласовке корня соответствует лит. vadinti, т. е. здесь действовала 1-ая перегласовка. Колебания здесь могут быть вызваны аблаутом, как в случае с vādynoāt, а также аналогией. Эндзелин (Endzelins 1951: 117) указывает на еще одну возможность аналогии формы на лат. -īt, лит. -inti, которые также могли повлиять на корневой гласный, например dedzit и dedzināt. Немногочисленные примеры имен с суффиксом -ync/-yns все, так или иначе, показывают, что здесь пралатышская и 1-ая верхнелатышская перегласовки вызывают веляризацию корневого гласного, т. е. при пралатышской перегласовке *e > *ę, а при 1-ой верхнелатышской перегласовке мы имеем *a > o *ā ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 71 > ō > uo: sorkins (sarkans), gradzyns „gredzens“42, k̨loâtỳn, noâtỳnc (исключение sapỳnc < sapnis, где закономерна 1-ая палатальная перегласовка) (Ančītis 1977: 65). Кроме этого еще следует обсудить формы desmit с узким е и dasmytais с а < праверхнелат. *е. Сложность данного примера состоит в том, что -i- в обеих формах не является этимологическим и возник скорее всего относительно поздно и по тем же причинам, что и -u- в uguns < *ugns < *ugnis, т. е. *desimt > (вторично) > *desmt > desmit. Распределение *ę и *ẹ соответствует палатальности/ непалатальности соответствующих литовских форм, ср. desmit и лит. dešimtis, dasmytais и лит. dešimtas. Однако, на основании только этого примера предполагать, что 2-ая перегласовка была раньше или одновременно с палатышской и 1-ой верхне-латышской перегласовками, мы не решаемся. Итак, подведем промежуточный итог: отглагольный суффикс -ināt дает смешанные данные, поскольку подвержен разного рода аналогиям, именно суффикс -ync/ -yns стимулирует веляризацию предыдущего гласного при 1-ой и пралатышской перегласовках. Такой вывод полностью соответствует предположению Эндзелина, о том, что в этих формах был веляризующий контекст. При проверке этих примеров бросается в глаза одна особенность: параллельно суффиксам праверхнелат. *-ins и *-ināt в тех же самых формах, с теми же самыми лексемами и с тем же самым значением в других диалектах мы встречаем формы на -ens (mārins „mērens“, gradzync „gredzens“ и ряд др. (Endzelins 1951: 309)) и -ēnāt (здесь ситуация сложней, см. Endzelins 1951: 833). В особенности среди имен мы имеем практически полное соответствие: верхне-латышскому (за исключением некоторых неглубоких селонских говоров) -ync/ -yns соответствует -ens (или его видоизменения) других говоров. Мало того, даже для формы наречия k̨loâtỳn (Aknīste368, Ančītis 1977: 65) имеется параллельная форма klāten (BW. 13268, 19, 24 apud ME₁₁, 218–219). Может ли здесь идти речь о фонетическом переходе средне- и нижнелат. -ens в верхнелат. -ins, трудно сказать: несмотря на то, что -ens > -ins был бы фонетически вполне естественным переходом, ср. пралат. *en > *ę > ie а также, например, Preiļi439 akmin’š, rudin’š но перед гласным gen. pl. akmen’ (akmenų) (Turkopulis 1928: 12). Т. е. возможно, что здесь в тавтосиллабической позиции в безударных слогах -e- перешел в -i-, а в позиции перед гласным -e- сохранилось. О том, что в этих формах -i- должен быть вторичным, свидетельствуют литовские формы, ср. gen. sg. akmenės, rudens. Однако при этом стоит принимать во внимание литовские глаголы на -inti и -enti, которые вряд ли связаны фонетически. Так или иначе, на наш взгляд, правильней считать, что веляризация при 1-ой и пралатышской перегласовках перед у, по крайней мере, не доказана, а скорей всего -у возникло здесь из -i по 2-ой перегласовке, а -i, в свою очередь, появилось на месте праверхнелат. *e фонетически или морфологически. 42 Примеры взяты только из глубоких латгальских и глубоких селонских говоров, из Endzelins (1951. 309), поскольку в неглубоких селонских говорах ситуация осложнена 2-ой лабиализацией, 3-ей перегласовкой и частичным совпадением результатов 1-ой перегласовки. 72 | Илья А. Сержант Таким образом мы утверждаем, что любое неконечное пралат. *-i- вызывало пралатышскую и 1-ую верхнелатышскую палатальные перегласовки предыдущего гласного. Появление же на месте этого *-i- звука -у- перед непередним гласным следующего слога (2-ая перегласовка) возникло уже позже. Что касается *-i в конце слова, то тут существовало 2 фонемы – одна (*-’i < восточнобалт. *-i / *-iai / *-ie) палатализующая предыдущий согласный и вызывающая палатальную перегласовку (пралатышскую, 1-ую верхнелат., 2-ую верхнелат.) и вторая – непалатализующая (*-i < восточнобалт. *-ai), невызывающая переглассовку, которые впоследствии дали -i и -у, этимологическое распределение которых в говорах позднее было во многих случаях утеряно (§ 2.9.2.2.4.1). 2.9.2.2.6. Яснее обстоит ситуация с 3-ей перегласовкой. Здесь очевидно, что распределение праверхнелат. *i на i и у произошло до 3-ей перегласовки, поскольку здесь у вызывает веляризацию предыдущего гласного, а -’i – палатализацию, ср.: Sausnēja₃₃₅: salypynāt но sāhipinu и др. (Kauliņš 1933: 13). 2.9.2.3. 3-ая Верхнелатышская Перегласовка 2.9.2.3.0. Данная перегласовка охватывает гласные, дифтонги: a/ā/o, ā/ā/ō, u, (ū), uo, ie: – перегласовка происходит перед палатальными гласными в том случае, если перед ними не находится один из следующих согласных: k, g, k̕, g̕, j, č, dž, š, ž, l, n без рядом стоящего r, l, m, s, z, p, b или t; – гласный у, а также гласный i, соответствующий у других говоров, перегласовку не вызывает (Endzelīns 1951: 133; Kauliņ 1887: 221); – как правило, гласный ū не поддается перегласовке за исключением некоторых говоров, ср. tīret, atsū’īj (Plaviņas₃₄₈, Īvenu 1928: 63); – перегласовка непосредственно перед i действует только в некоторых говорах, ср. paīj’nāt „verkürzen“ в Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂, но pāīj’nāt в Piebalga (Kauliņ 1887: 215); – кроме того, перегласованный e (из a) не вызывает перегласовки в следующем слоге: nabed̕intch, aferina (Kauliņ 1887: 220). Перегласовка наблюдается практически на всей территории селонских говоров, а также в некоторых западнолатгальских говорах, ср. ДА: 55а, ДА: 55с, ДА: 54а, 55е, ДА: 53., 55d. Следующие примеры из Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂: ftoerpints [-uoe-] (Kauliņ 1887: 215), roez̦ina „Händchen“, moežīt „quälen“ (Kauliņ 1887: 220). В глубоких селонских говорах 3-ая перегласовка не действует, ср.: Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 48–62) mola – maliņa, Nereta₃₆₅ (Meņģele 1939: 98–99), Birži₃₆₂ (Bičolis: 1932: 64–65). 2.9.2.3.1. Уже из самого фонетического условия 3-ей перегласовки видно, что она была значительно позже первых двух: – перегласовывается большее количество гласных; Фонетические изменения в верхнелат. диалекте | 73 – перегласовка имеет практически регулярный характер (Endzelīns 1951: 133), а не проявляется как реминисценция былого процесса; – палатальные согласные, возникшие из комбинации с j сами по себе не создают здесь палатального окружения, необходимого для палатальной перегласовки, мало того, препятствуют палатализации. Следовательно, эти звуки до начала действия 3-ей перегласовки уже отвердели; – в тех говорах, где новые a/ā (из *a/ā и *e/ē) перешли в o/ō, палатальная перегласовка происходит именно с этими новыми o/ō, а не со старыми a/ā, как это происходило при 1-ой перегласовке, ср.: mōli (из mōls = māli – māls) (Saviņa₄₂₈ (M. Poisā, LVI)); – перегласовываются во всех образованиях (а не только в устаревших) приставки, в зависимости от корневого гласного глагола, например: sāpit (Sausneja₃₃₅, Kauliņš 1933: 15); – перегласовка происходит после перехода дифтонга -ai# > -i > -ī. Этот дифтонг не вызывает 1-ой палатальной перегласовки (Endzelīns 1951: 111). Только после полного перехода -ai# > -i > -ī данное окончание может вызывать палатальную перегласовку, что и происходит при данной перегласовке, ср. примеры: rēdi Mēdzūla₃₁₈, Liezēre₄₀₃, Lubeja₃₂₉ (Hauzenberga 1934: 180); pastāesti, gādāesi Sausneja₃₃₅ (Kauliņš 1933: 14); – очень поздние заимствования подверглись этой перегласовке: steņcija, bēnie (= bāni < нем. Bahn), Māndžūrīja, telapūoⁿc Mēdzūla₃₁₈, Liezēre₄₀₃, Lubeja₃₂₉ (Hauzenberga 1934: 181); – данная перегласовка, очевидно, позже 2-ой перегласовки, поскольку получившийся в результате 2-ой перегласовки y вызывает здесь велярный аллофон, а i палатальный. Следовательно, во время действия 3-ей перегласовки 2-ая перегласовка уже имела (ср. § 2.9.2.2.4). 2.9.2.3.2. Ввиду количества произошедших фонетических изменений предлагаем ниже общую схему развития праверхнелат. *a/*ā до селонских говоров: (соответствующие долгие гласные аналогично) Итак, как видно, практически, из всех праверхнелат. *a/ā, *e/ē возникли в селонских говорах звуки на всем диапазоне от a/ ā до o/ ō, и только лишь палатализованный результат 3-ей перегласовки отличается от остальных. 74 | Илья А. Сержант 2.9.2.3. Как отмечает Kauliņš (1933: 13), перегласовка не затрагивает гласные палат. *e/*ē, несмотря на то, что на первый взгляд и для этих гласных имеются пары, например: past - nesiet. Однако в данном случае, как отмечает автор, мы имеем дело с рефлексами палатышской перегласовки (§ 2.9). Т. е. *e/*ē > e/ē > α/ā в непалатальном контексте и *e/*ē > e/ē > e/ē в палатальном (§ 2.8.1). Ср. например: sakls – sekli, calt – ceļu – фонетические контексты, при которых 3-я перегласовка не действует! 2.9.2.3.4. В селонских и некоторых западнолатгальских говорах (ДА: 53., 55d) перегласовывается также и дифтонг ie в ię, ieᵃ, ia перед непередним и в ie перед палатальным гласным, например: iala но ielina, liapa но liepiņa, siava но sievina (Pļaviņas₃₄₈, Īvenu 1928: 84). 2.9.2.3.5. Что касается абсолютной хронологии, то здесь следует учесть следующие факты: поздние заимствования также претерпели перегласовку, ср. 1) a > ā: Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂: Pārīfe, klāweeres, kānzāls и др. (Kauliņ 1887: 225); поздние заимствования также претерпели перегласовку, ср. Dzelzava₄₀₉ Doāwids (ср. koa = kā, там же) при grākus (= grēkus) (Kauliņ 1890: 322), Joānīti (= Jānīti) (Kauliņ 1890: 326); 2) ā > ē: Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂: glāeje (Kauliņ 1887: 225); 3) u > uː: Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂ mūndeerintʃch (Kauliņ 1887: 225); 4) uo > uoᵉ: Sausnēja₃₃₅, Vietalva₃₄₂: boede (ср. среднелат. buōde, из СНН, МЕ₁, 360), goews (ср. среднелат. guovs) (Kauliņ 1887: 225), здесь вероятно uoᵉ > oᵉ. Принимая во внимание эти многочисленные поздние заимствования а также относительно-хронологические данные, мы можем сделать вывод, что данная перегласовка в селонских говорах (и в некоторых примыкающих западно-латгальских) – очень позднее явление. Однако, с другой стороны, перегласовка должна была начаться до сокращения кратких гласных в закрытом последнем слоге, ср. muims, juims (Sausnēja₃₃₅ (Kauliņ 1887: 226-227) и лит. instr. mumīs, jumīs, а также bāl̄s (= balss), goews (< guoᵉvs = govs), kuirs „wer“. Возвратная частица s < si, скорее всего, перегласовку все-таки не вызывает, как считал Эндзелин (Endzelīns 1951: 134). Такие формы как -veres, beres, -duᵉres возникли из *-re-s < *-ria-s. Однако окончание инфинитива -i было утеряно еще до начала действия этой перегласовки, ср. capt, kārt, carāt, āst (Kauliņš 1933: 14). Что касается упомянутых выше заимствований из СНН, то их можно датировать по их фонетической форме между XIII и концом XV вв., учитывая, что в них уже прошел переход urC / ur# > orC / or#, однако еще не прошел переход ō > ā.⁴³ 2.9.2.4. 4-ая Латгальская перегласовка 2.9.2.4.1. В рамках данной перегласовки латгальские дифтонги ᵘe/iē, возникшие из закрытых *e/*ē (§ 2.8.1), скорей всего через стадию ’e/’ē, были перегласованы в позиции перед новым конечным e (< e, § 2.8.2) и a в звуки ’a, a/ ia, 43 Ср. Gallée (1993: 16–17). За помощь в датировке СНН форм я очень обязан Штефану Мюллеру (Germanistisches Seminar, Universität zu Bonn). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 75 ē44 соответственно, в остальных позициях они перешли в e, ‘e/ ie, т. е. краткий e сохранился. Ареал действия 4-ой перегласовки составляет приблизительно юго-восточные глубокие латгальские говоры45. Примеры рефлексов *e/*ē видны в следующей таблице, где нами собраны основные типы распределения результатов бывших *e и *ē.46 Тип | Место | перед палат. согласными и i, ī в любой позиции | окончание e-скл., в корне в e-, a-скл., в прош.вр. на -ē и их инфин. | в корне | в абс. начале слова | 1 | Alūksne₄₆₅ | E: debess; IE: dviesele | E: vece; IE: dviesele | 2 | Cibla₄₈₈ | E: cēļs, ēzeren’c; IE: viezs, viejs | JA: žjamja, muot’a, jis naśja (но: tu neśi); JĀ: mjāļa, jis čāļa | A: agļa | 3 | Pilda₄₉₂ | E: cēļš | E: žeme, cēlt | A: agļa, āst | 4 | Varakļāni₄₂₆, Bērzpils₄₇₆ | IE: dzērvu, iēšu (ēdišu) | E: lēče, dzērve | E: ēst Следует отметить, что в данном случае перегласовка охватила небольшую часть говоров, и в связи с этим недостаточно материала, чтобы реконструировать этот процесс во всех деталях. Кроме того, учитывая, что перегласовка происходила очень поздно, вполне вероятно, что в других частях Латгалии ее никогда и не было, т. е. предположение, что ее результаты были нивелированы в других говорах (как, например, с 1-ой перегласовкой) маловероятно. На схеме мы предлагаем приблизительную реконструкцию: 44 Брейдак (1989: 195-198) предлагает такое обозначение звука, который «...произносится как гласный ’a /= я, ia/: за смягченным согласным в русском, белорусском и польском языках». 45 Точное географическое распределение см. на карте у Брейдака (1981c: 95) или Breidaks (1996:27-28), карты 19 и 20. 46 Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 118-9); Cibla₄₈₈ (Āboliņa 1926: 32-3); Pilda₄₉₂ (Tichovskis 1933: 41-2); Bērzpils₄₇₆ (Endzelīns 1951: 109); Varakļāni₄₂₆ (Latkovskis 1931: 102). 76 | Илья А. Сержант Формы drēnc „slikts, nelāga“ (из русск. дряной), spriēsl’eica „sprēslīca“ (из русск. пряслица) из Kalupe₄₄₅ (Reķēna 1962: 380, 468) доказывают, что в тех говорах, где сегодня e/ē перед непалатальным, была промежуточная стадия ‘a/ia. 2.9.2.4.2. Особый случай, когда за r но не перед j следует ie оно появляется в виде ā. По сути, это частный случай данной перегласовки, и его следует объяснять следующим образом: ie переходит в ia, затем r теряет свой палатальный аллофон, так, что группа -ria- > -ra-, например, в Pilda₄₉₂ палатального r нет (Tichovskis 1933: 45), и здесь имеется переход -rē- > -ria- > -ra-. Промежуточная ступень, например, в Auleja₅₀₂ rādžāt’ (Endzelīns 1951: 109), где r еще сохранил свою палатальность. В том случае, когда за -rie- следует j, данная группа остается без изменений. 2.9.2.4.3. Звуки, результирующие из данной перегласовки, т. е. ‘a/ia (по другой транскрипции ä/ā), в начале слова во многих говорах теряют свой первый компонент и переходят из ia- в a-, из iā- в ā-, ср. формы, приведенные в таблице. 2.9.2.4.4. В некоторых говорах, например, Alsviki₃₉₁, Apukalns₃₈₅,₃₈₄,₃₈₆,₃₈₇, Nereta₃₆₅, только в суффиксальных словах прошла перегласовка e > ę или > a перед новым e или древним a, например: zemana (< -ene), veselība (Endzelīns 1951: 102–103). 2.9.2.4.5. Распространение рефлексов пралатышского закрытого *ē, т. е. позиционного варианта восточнобалт. *ē (Endzelīns 1951: 94) на территории верхненалатышского диалекта (в особенности латгальских говоров), на наш взгляд, наиболее полно представлено у Брейдака в диссертации (1989: 192–194), где он выделяет 6 различных вариантов: 1. в говорах центральных и некоторых юго-восточных говорах Латгалии: глагол «есть» āst „ēst“ и iežu < ēžu, āglā напр. в Sakstagals₄₈₃ Данное противопоставление хорошо объясняется 4-ой перегласовкой: в форме iežu отсутствует вызывающий перегласовку новый ę, следовательно, здесь мы имеем ie (< ę). Что касается формы инфинитива, то тут, как известно, она базируется на морфологической основе прошедшего времени, где действовала 4-ая перегласовка. Следовательно, мы должны ожидать форму *iāst, т. е. āst, аналогично форма āglā. 2. в говорах юго-восточной Латгалии: āpādā < apēde „apēda“, āst, iežu, tā (< te), agla, напр. Zvirgzdine₄₈₇, Nirza₄₉₃, Pilda₄₉₂, Cibla₄₈₈. И это противопоставление относится к объясняемым 4-ой латгальской перегласовкой: āpādā < *apiādia < 4-ая перегласовка < *apēdia < (§ 2.8.2) < apēde. Форма āst объясняется также 4-ой перегласовкой из: *iāst > (§ 2.9.2.4.3) > āst. agla – аналогично. Форма tā согласно § 2.8.2. 3. в одной части говоров западной Латгалии: ēst, ēžu, напр. Stirniene₄₃₃. Здесь 4-ая перегласовка не действовала, здесь *ē > ē (§ 2.8.1). 4. в другой части западнолатгальских говоров: ēst, iežu, напр. в Rudzēti₄₃₇. Аналогично но. 1. 3-4. в говорах западной Латгалии: ēgle Varakļāni₄₂₆, Līvāni₄₃₆. Здесь 4-ая перегласовка не действовала, здесь *ē > ē (§ 2.8.1). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 77 5. В говорах северной Латгалии и некоторых говорах южной Латгалии iēšt, iēšu. Здесь речь идет о регионе, где 4-ая перегласовка не действует, здесь все *ē > ie (§ 2.8.1). 6. В говорах северо-восточной Видземе лок. ед. ч.: upē, klētī < /klētē/ Galgauska₄₀₀, zemē Anna₄₆₇, и iēst, n'esu, в Veclaicene₃₈₆, Ziemeris₄₆₂, Karva₃₈₇, Jaunlaicene₃₈₅, Jaunroze₃₈₄. Здесь ситуация немного более сложная. Формы upē и zemē имеют в окончании приблизительно один и тот же звук ē̇ (ср. § 2.8.2). Форма klētī содержит, на наш взгляд, этимологический ie – в этом регионе палат. ie (*ē) сохранился, и не перешел в ī (ср. ДА: 53). Это древнее окончание локатива (Endzelīns 1951: 412). Таким образом, мы имеем ē/ē̇ в безударных слогах и *e/ie в ударных (Endzelīns 1951: 109). 2.9.2.5. Аналогическая перегласовка Пример, приведенный Брейдаком (1989: 136) iērklētīs «плохой конек» Vārkava₄₃₈, ср. лит. arklys, где *ārkl- > *ārkl- > *iārkl- > ierkl-, свидетельствует о переходе начального a/ ia > ie, kērklētīs ср. kārklīs «кормушка», Bērzgale₄₈₅, etsledziņa ср. atslāga, Aknīste₃₆₈, Birži₃₆₂; velēniņa, ср. valāna «дерн» < vēlēna. А также kezlenīņu (= kazlēniņu) Viļaka₄₇₁, kerzeneite „грозиньш“ Aizkalne₄₄₆, tebeciņa/ tebēceņa Bērzpils₄₇₆, Varakļāni₄₂₆, Sakstagals₄₈₃, Rūgāji₄₇₅ (Breidaks 1974: 129). Всем этим примерам общее то, что в своей изначальной форме все они должны были иметь a (а не o!) на той позиции, где состоялась перегласовка, ср. atslāga (т. к. приставки обычно сохраняют a), *kazlēns (т. к. долгий ē вызывает палатальную перегласовку, ср. Endzelīns (1951: 94)), в *karzina, *tabaks – a из заимствований. Учитывая далее, что в глубоких селонских говорах следов 3-ей перегласовки нам не удалось найти, мы можем предположить, что это явление не имеет ничего общего с 3-ей перегласовкой. Наиболее вероятным нам представляется следующее объяснение: данная перегласовка является вторичной и возникла по аналогии с уже имевшимся к тому времени в глубоких латгальских говорах чередованием a – простое слово versus e – сложное с деминутивным суффиксом, содержащим палатальный гласный. Данное чередование в латгальских говорах восходит к чередованию древних, пралатышских открытого и закрытого *e: *e versus *e – *e > латг. e, *e > латг. a, например: vacs – vecinē. По аналогии с данным чередованием возникли и обсуждаемые формы. В случае с iērklētīs ситуация аналогична, лишь только с той разницей, что закрытый e в начале слова здесь выражается через 'e, к тому же здесь, вероятно, имело место продление a- перед тавтосиллабическим -r-, *arklis > *ārklis > *iārklis > + *-ītis > ierklētīs. Аналогично объясняются пары, типа Apukalns (Ābele, Lepika 1928: 39) gars (< garš) versus gerji (там же), gerļi (gari) Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 115). Здесь следует учесть, что наречие gerji с морфологической точки зрения образовано по аналогии: от основы симплекса gars с помощью суффикса -ji (как например в tujī «далеко») – gars 78 | Илья А. Сержант имеет в корне a, следовательно здесь при образовании применялось чередование типа vacs – veciņš, которое и привело к gerji. Гласный a симплекса, хотя и был результатом действия 1-ой перегласовки, однако носителями как таковой больше не воспринимался. Такая же ситуация, вероятно, и с jeciņš (jaciņš) Alūksne₄₆₅ (Brencis 1914: 115). Здесь jaks не дал **joks при 1-ой лабиализации, видимо, в связи с тем, что он стоит после j-. Сохранив свой первичный вокализм и не претерпевая 1-ой лабиализации, данное слово было определено языком в группу типа vacs (= veçs), для которой деминутив закономерно образуется по типу veciņš, т. е. jeciņš. Далее, мы предполагаем, что и форма nams – nemiņš (Brencis 1914: 115) относится сюда же. Дело в том, что nams часто встречается в верхнелатышских говорах именно с таким вокализмом, а не *noms, по пока не вполне ясным причинам - возможно, что это слово является заимствованием из литературного языка. Очевидно, что данное явление очень позднее, что видно из слов, которые ему подвержены, а также условия для его возникновения – *e > a – процесс, завершившийся довольно поздно (§ 2.7.3). Здесь еще раз важно отметить, что в данном случае речь не может идти о фонетическом процессе. В данном случае мы имеем лишь спорадическое изменение гласных по аналогии. 2 9.3. НЕКОТОРЫЕ, ДО СИХ ПОР НЕВЫЯСНЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С ПЕРЕГЛАСОВКОЙ 2.9.3.1. Довольно ясен пример из глубоких латгальских говоров: ēsmīņč (= литер. asmьns) в Zvirgzdene₄₈₇, Nautrēni₄₈₀, Pilda₄₉₂ – данная форма, на наш взгляд, из истории верхнелатышского диалекта не объясняется. Она должна быть реконструирована в пралат. как *esmenis, т. е. тип ūdēns. Здесь 4-ая перегласовка закономерно не действует, т. к. нет необходимых условий. Начальный закрытый e здесь остается неизмененным, т. к. находится в палатальном контексте пралатышской перегласовки, ср. eši (= esi). 2.9.3.2. Формы révēt „ravēt“ но ravâc Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 49), возможно, восходят к *revēt и являются закономерными. 2.9.3.3. e на месте a в безударных слогах В безударных слогах регулярна 1-ая палатальная перегласовка *a > *æ > a, например, vakarīnš (§ 2.9.2.1.6). Однако в некоторых словах наблюдается *a > e. В глубоких латгальских говорах, ср., например, в Alsvika₃₉₁, Belava₃₉₄, Litene₄₇₂ (Zaube 1939: 121): pagele (pagale), pavāsers Alūksne₄₆₅ (при vosara, vasarina (Brencis 1914: 115), pavesers Kalncempi₃₉₅ (Balode 2000: 22). Сюда же относится заимствование pašėl’e (лит. pašalys) „нојуме, paspārns“ Kalupe₄₄₅ (Rekēna 1962: 439), Varakļāni (Latkovskys 1931: 108); форма: Jumelena «мать урожая, жена бога урожая» Varkava, Kapini₅₀₁: Jumola Viļāni₄₂₇, приведенная Брейдаком (1989: 136). Однако, с другой стороны, встречаются и «закономер- ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ 79 ные» формы, например, pavasars Kalupe₄₄₅ (Rekēna 1962: 19–21), pavasā́š, tagad, vakar Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 49), Alūksne₄₆₅, некоторые слова на -ars: āmers, asers, kambers, vanckers, кроме того, pavasers (при vosara, vasarina), sātmels, sīmels (< sienmalis), (Brencis 1914: 115). Возникает вопрос, произошла ли здесь перегласовка на литовской почве, и затем произведено заимствование в латгальские говоры, или же она имела место на латгальской почве? Очевидно, что, раз формы с e появляются и в глубоких латгальских говорах, значит данный e не может быть результатом 3-ей перегласовки, как это можно было бы предположить для селонских говоров, где присутствуют схожие формы. Далее, интересно, что e содержится в непродуктивных образованиях типа pavesers, appekle (< apkalke), а a – в продуктивных, например, vakariņš. Здесь даже нельзя предположить, что, например, разные палатальные гласные дали различную перегласовку, т. к. в обоих случаях катализатором палатальной перегласовки был -i- (pavesers и vakariņš). Такая картина наводит на мысль, что -e- – более древнее состояние, а -a- – более современное или возникшее по аналогии с соответствующим симплексом vosara. При таком выводе для сравнения напрашиваются литовские параллельные формы, где e сохранился перед палатальным i, ср. лит. vasēris «название ветра и месяца», pavasēris (Kvėdarna, Salantai, Punskas, Karsakiškis, Anykščiai) (Stang 1966: 33, Zinkevičius 1966: 54). Однако, учитывая такие формы, как sātmels (sētmalis), sīmels (< sienmalis), pagele (pagale), appekle (apkalke), где формы с корневым -e- более нигде не встречаются, представляется вероятней предположить, что здесь мы имеем дело с фонетическим переходом a > e в безударных слогах перед i, когда их разделяют плавные. При этом данный переход не относится ни к одной из верхнелатышских перегласовок, а является древним праверхнелатышским процессом. Итак, e в таких формах, как pavasers, не этимологический, а возник из pavasaris перед i в безударном слоге, который отделал от него плавный. Данный процесс происходил и на территории Литвы ср. peršėlis (paršelis) Dysna (vilniškiai), puodekelÿs (< puodakelys) Dusetos (uteniškiai) (Skardžius 1938: 42). Возможно, что данное правило распространяется и на контекст перед -s-, откуда возникла форма с двумя -e- pavesers, где первый -e-, вероятно, также не этимологичен, несмотря на греч. ἔαρ (< *vesr) и слав. ves-n-a. О том, что такая перегласовка действовала и перед -s-, возможно, говорят литовские образования на -asas из -esas, mēnasis (< mēnesis) (Skardžius 1938: 43). Скар中国джюс предполагает здесь селонский субстрат (Skardžius 1938: 44). 3. НЕКОТОРЫЕ ПРОЦЕССЫ В КОНСОНАНТИЗМЕ Ниже мы рассматриваем только лишь некоторые процессы истории верхнелатышского консонантизма, так как большая часть их, как, например, палатализации *kj-, *ki- > c, *tj > š, *-cj- > č, *sti > š, по аналогии > šk (> верхнелат. šk) является пралатышскими процессами и выступают за рамки темы данной работы. С другой стороны, например, такие процессы как отвердение -r-, ис- 80 | Илья А. Сержант чезновение интервокального -j-, вставка -t- в суффиксах -inc, -inč и др. также были опущены, поскольку они относятся к самому позднему этапу развития верхнелатышских говоров и потому очень отличаются от говора к говору, а с другой стороны ничего не дают для уточнения общей относительной хронологии. Позиционное смягчение согласных типично латгальским говорам и его трудно как-то хронологически ограничить. Кроме того, эти процессы уже хорошо описаны. Наиболее полные описания этих и других процессов можно найти в Брейдак (1989) и Endzelins (1951). 3.1. Депалатализация палатальных согласных Смягченные согласные š́, ž́, č́, dž́ сохранились в центральной части глубоких латгальских говоров (ср. карту в Брейдак (1989: 374), Брейдак (1994: 156 и 163)), а также в речи старого поколения в приграничных с западной группой говорах (разделение по Брейдаку), например, в Bērzpils₄₇₆, Gaigalava₄₇₉, Varakļāni₄₂₆, Viļāni₄₂₇, Dricēni₄₈₂ и др. Брейдак (1994a: 66). Далее на запад только лишь некоторые из указанных согласных имеют палатализованные аллофоны (см. Брейдак 1994a: 69–73). В остальных же говорах произошла депалатализация данных согласных. Так, например, в Lubāna₄₁₇ различие iu (после палатальных согласных) от uи почти не соблюдается (Zirnitis 1937: 116). В неглубоких селонских говорах смягченность была утрачена еще до действия 3-ей перегласовки, т. е. смягченность была утрачена между действием 1-ой и 3-ей перегласовок. 3.2. Сочетания губных с *j: *-pj-, *-bj-, *-vj-, *-mj- Сегодня в большинстве верхнелатышских говоров данные сочетания были упрощены в -p-, -b-, -v-, -m- соответственно. В тех же говорах, где -j- присутствует, он появляется нерегулярно, что говорит о его появлении по аналогии. В связи с этим реконструкция процесса развития данных сочетаний довольно осложнена. 3.2.1. Интересно отметить, что 3-я перегласовка действует перед *pj, *bj, *vj, *mj, ср. Kaldabruņa₄₄₂ (Kancāns 1937: 83) skapa Sausnēja₃₃₅ (Kauliņš 1933: 17). Кроме того, -j- сам перегласовку не вызывает, ср. mājina, kājina Sausnēja₃₃₅ (Kauliņš 1933: 15). Группы *-pj-, *-bj-, *-vj-, *-mj- и -pi-, -bi-, -mi-, -vi- ведут себя одинаково, ср., например, āvs (avis), jūmi (лит. jumis), lābi с -i- и glāebu, kāēpu, rāēvu с -j-. Таким образом, ко времени действия 3-ей перегласовки мы можем исключить присутствие -j-, скорее же всего к этому времени в селонских говорах на месте *-pj-, *-bj-, *-vj-, *-mj- произносились палатализованные -ḿ-, -ḿ-, -ṽ-, -ḿ-. Далее, очень необычной представляется ситуация, что, например, š (s + j/t + j), ž (z + j) и др. палатальные ко времени начала действия 3-ей перегласовки стали твердыми согласными, а, в принципе, типологически менее устойчивые к мягкости *-pj-, *-bj-, *-vj-, *-mj- их палатализованность сохранили. Здесь, кажется, самым лучшим объяснением может быть пред- ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 81 положение, что *-pj-, *-bj-, *-vj-, *-mj- возникли здесь вторично. Учитывая, что на периферии, т. е. в северных глубоких латгальских говорах (например, Jaunroze₃₈₄, Jaunlaicene₃₈₅, Veclaicene₃₈₆ (Äbele, Lepika 1928: 39)), а также на юге, в некоторых глубоких селонских говорах (Nereta, Meņģele 1939:100) в позиции после корня еще сохранился -j-, можно предположить, что раньше и в неглубоких селонских говорах здесь еще сохранялся -j-. При этом следует отметить, что ни в северных латгальских говорах, ни в глубоких селонских -j- в этой позиции не присутствует регулярно, что скорее всего говорит в пользу того, что и здесь фонетически -j- исчез, а появляется он только лишь по аналогии: nom. sg. gald-s / skapi-s gen. sg. gald-a / x, x = skapi-a, ср. lācis gen. sg. lāča < *lācia, где очевидно, что -j- по аналогии, т. к. правильная форма была бы *lāca < *lākja. В наречиях же, например, по следующему образцу: tuvji, в которой заново возникла группа -vj-, zemji вместо zemi. Таким образом, очевидно, что форма labi < *labji (не *labi > **lobi) Nereta₃₆₅ (Meņģele 1939: 110) более древняя чем zemji. 3.2.2. Фонетически закономерная форма, содержащая ļ, сохраняется в следующих формах, например, в Skaista₅₀₇ (Latkovskis 1935: 48) tyùli (= tuvui), Baltinava₄₇₈ (Vitole 1931: 135) tyùļe. В данной форме ļ мог сохраниться только благодаря тому, что здесь группа *-uvļ- > (§ 2.2) > *-yṽļ- (в форме tuvs > tys) > -yuļ-. Приведенная выше форма tyùli поддается объяснению только при предположении, что дифтонгизация *ū из *-uv- > *-ūv- (§ 2.2.1) действовала еще на той стадии развития латгальских говоров, когда ļ из *vj (вероятно также и из *mj, *pj, *bj) еще не был утрачен, другими словами ļ был утрачен в данной позиции после дифтонгизации долгого *ū. 3.2.3. Такие формы как t’iuji Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 206) к tyus (= tuvs) являются результатом морфологического реанализа и аналогическим замещением исторически регулярной формы tiuļi; здесь же употребляется форма staļpna (n. sg. f., g. sg. m) Aknīste₃₆₈ (Ancītis 1977: 133), которая возникла из диссимиляции ļ в *slapļa (Endzelīns 1951: 228; Reķēna 1962: 56; Брейдак 1989: 252). Предположительно, что именно эти формы были источником распространения аналогических -ļ- и -ņ- на месте древнего *-j- в позиции после лабиального согласного. 3.2.4. В своей диссертации Брейдак провел очень ценную работу, показав на картах места появления эпентетических ļ, ļ и ņ, ņ (Брейдак 1989: 366–368 и Брейдак 1977: 14), т. е. районы, в которых обсуждаемые соединения с *-j- некогда дали эпентетический призвук *ļ, который сохранился до наших дней благодаря морфонологическому реанализу вышеупомянутых или подобных им форм, которые ввиду своей особой фонетической структуры сохранили -ļ- и -ņ- закономерно (§ 3.2.2). Данные районы охватывают практически все глубокие латгальские говоры и некоторые глубокие селонские говоры. При этом важно отметить, что на севере латгальских говоров произошло ретроградное развитие под влиянием литературного языка. Здесь многие такие ļ, ņ, возникшие по аналогии, были изменены обратно в -j-, причем это стремление 82 Илья А. Сержант естественно вызвало появление целого ряда гиперкорректизмов, например Alūksne465 pierķu „pērku“ (Endzelīns 1951: 789), понятно, что такая группа -kj- не может быть древней. Таким образом, и из этого примера видно, что на севере Латгалии также некогда существовали эпентетические согласные. 3.2.5. Эндзелин (Endzelīns 1951: 173) предполагает, что *j во всех данных сочетаниях дал l, который в последствии под действием аналогии перешел обратно в j в позиции на стыке корня и окончания. Искомое состояние сохранилось в корневых слогах: spl̥aut = лит. spjáuti. Брейдак (1989: 247–248) считает, однако, что только в верхнелатышских говорах данные сочетания дали и на стыке корня закономерно l. В селонских и во многих латгальских говорах j в данной позиции просто исчез, и лишь позднее под действием литературного языка в этих говорах был внедрен j в этой позиции. Такое объяснение фактов нам представляется эффективней точки зрения Эндзелина, тем более, что в среднелатышских говорах нет никаких реликтов былого **l в этой позиции. Таким образом основываясь на мнении Брейдака мы предполагаем, что *pj, *bj, *vj, *mj в восточных, латгальских говорах некогда действительно перешли в pl, bl, vl, ml при этом большая часть этих говоров l в этой позиции утеряла. Итак, обобщая вышесказанное, мы делаем вывод, что древний *j в соединении с губными в глубоких латгальских и, возможно, частично в глубоких селонских говорах перешел в l. Однако, как показывают составленные Брейдаком карты эпентетических l, n в неглубоких селонских говорах, данный процесс, по всей вероятности, не имел места. После закономерного фонетического исчезновения *j в неглубоких и некоторых глубоких селонских говорах, а *l – в латгальских и некоторых глубоких селонских говорах, распространился новый -j-, возникший под действием аналогии, а также под влиянием литературного языка (где, однако, также возможна аналогия). В неглубоких селонских говорах аналогический -j- возможно и не возникал, а оставил лишь следы палатализации, которые также послужили причиной 3-ей палатальной перегласовки (§ 3.2.1.). Этот вторичный -j- фонетически также исчезает и в глубоких селонских и в латгальских говорах. Вероятно также и то предположение, что -j- в неглубоких селонских говорах не исчезал полностью, а сохранялся под действием системной аналогии или, что признак палатализованности сохранялся под действием аналогии, например: dēlis - dēļa: skapis - x, x = skap’a. 3.2.6. Для относительной хронологии следует отметить, что фонетическое исчезновение -l- из латгальских говоров относительно древнее, поскольку найденные нами заимствования из других языков, содержащие соединение губного и -l-, пришли в латгальские говоры уже после этого процесса, т. к. они полностью сохранили эти группы, т. е. являются terminus ante quem: Kalupe445: abla „ēvele“ лит. ablia, oblius, kap’le «капля» (Rekēna 1962: 347, 398). Terminus post quem представляет дифтонгизация долгого *ū (§ 3.2.2). ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 83 3.3. ḳ > č, ǵ > dź, 2-ая аффрикатизация47 В глубоких латтальских говорах, за исключением некоторых северных говоров, среднелатышскому ḳ соответствует č и среднелат. ǵ аффриката dź соответственно (см. ДА: 81, 82). Однако и здесь былой ареал распространения явно сузился, так, например, в Aknīste₃₆₈, где регулярными являются звуки ḳ, ǵ, на их месте в специальных контекстах встречаются č и dź: čēve (ḳeve), čīmīni (ḳimini), а также гиперкорректные формы, типа ḳauta (čaula) (Ancītis 1977: 119), Kalupe₄₄₅, где ḳ, ǵ: skrāuķis (gen. sg. skrāuḳa) „drēbnieks“ – заимствование из польского, вероятно через литовский. ср. поль. krawiec, лит. kriaučius (примеры из Reḳēna 1962: 460). Такое явление объясняется влиянием литературного языка, вследствие которого здесь происходит ретроградное развитие. Брейдак (1989: 335-336) на основании гиперкорректных ḳ, ǵ, а также, основываясь на данных топонимии, считает, что процесс проходил на всем ареале верхнелатышских говоров. Очевидно, что данный процесс – довольно поздний в рамках истории латышского языка, поскольку затрагивает новые для латышского языка группы ḳ, ǵ перед палатальными гласными (древние велярные перед палатальными гласными, как известно, дали сегодняшние рефлексы c, dz). Данные сочетания появляются в основном в заимствованиях из немецкого, литовского, а также куронизмах, ср. Kärsava₄₈₁, žīodžs < (žāgis) (Šmite 1932: 52), kačč < kakis, džēimīs < gūmis (лит. gūmis). Однако в истории верхнелатышского диалекта это довольно древний процесс. Terminus ante quem является появление дифтонга -iu- перед велярными из праверхнелат. *ū или i из *u перед губными (процессы на наш взгляд одновременные, ср. §§ 2.2, 2.3.1)48, который аффрикатизацию не вызывает, т. е. до 2-ой перегласовки, например: aukūne (elkonis) (Varakļāni₄₂₆ Latkovs 1931: 122), kiul’jeis (Cibla₄₈₈ Āboliņa 1926: 32), где регулярен переход ḳ > č (ДА: 81.,82). 4. Р Е З У Л Ь Т А Т Ы 4.1. Хронологическая схема фонетических переходов Итак, в ходе данного исследования нам удалось «локализовать» во времени большую часть рассмотренных переходов относительно других переходов. Результаты можно подобщить следующей таблицей: 47 По терминологии Брейдака (1989: 335). Здесь следует отметить, что 1-ая аффрикатизация происходила еще в пралатышском, т. е. *sk + E > šḳ, *stj > šḳ. 48 В действительности здесь затронуты 2 фонетических процесса: 1. Дифтонгизация древнего *ū и затем 2. 2-ая перегласовка, uy > iu перед палатальными гласными. 84 Илья А. Сержант 4.2. Общие выводы Здесь нам хотелось бы проанализировать выводы, полученные сравнительно-историческим методом. Для праверхнелатышского диалекта мы восстанавливаем следующую фонематическую систему (в общем идентичную системе некоторых наиболее архаичных среднелатышских говоров нашего времени): Фонетические изменения в верхнелат. диалекте | 85 Данная картина несколько упрощена, т. к. в севернолатгальских говорах е зачастую переходит в ё. Очевидно, что система гласных северной части латгальских говоров становится более симметричной. Свободный задний спектр создает зону «разреженности» Мартине (1981: 54-57) и притягивает тесно сжатые передние гласные: *a > o, *e > a, *e > e > (e). 4.3. Положение Верхнелатышского Диалекта с точки зрения сравнительно-исторической лингвистики Итак, после рассмотрения всех основных фонетических переходов верхнелатышского диалекта, выяснилось, что не нашлось ни одного фонетического перехода, для которого нам было бы необходимо предположить развитие непосредственно из Восточнобалтийского праязыка. Все рассмотренные здесь переходы реконструируются с промежуточной стадией, полностью соответствующей пралатышскому состоянию. Потенциальным исключением может оказаться переход (сохранение?) прабалт. *uv > ūv, *ij > īj (см. § 2.2, особенно § 2.2.2). Но даже и в этом случае это, скорее всего, не будет достаточной причиной для принятия независимости развития верхнелатышского, а стало лишь сохранившимся в данном диалекте архаизмом. Однако при этом вопрос о выводимости или невыводимости верхнелатышского диалекта из пралатышского, на наш взгляд, может быть окончательно решен только после исследования морфологической системы данного диалекта и ее архаичности. Выводы, основывающиеся исключительно на фонетике49 и даже на фонологии, в решении подобных вопросов могут использоваться только как дополняющие аргументы. Отделение праверхнелатышского от пралатышского языкового ареала можно, на наш взгляд, соотнести с началом 1-ой и 2-ой верхнелатышских перегласовок, которые в установленной нами относительной хронологии относятся к самому древнему периоду. Ввиду полного соответствия фонетических условий для данных перегласовок с условиями пралатышской перегласовки мы считаем возможным предположить, что территория праверхнелатышского прадиалекта являлась эпицентром распространения процессов гармонизации гласных. 49 В особенности нельзя считать серьезными такие аргументы, как, например: „The IE [т.е. индоевропейский – прим. автора] and East Baltic *ā was a diffuse-closed sound, less centered than the short *a and with tendencies toward rounding“ (Lelis 1961: 150) (без ссылок!). Мы уверены, что конкретная фонетическая реализация фонемы, использовавшейся многие тысячи лет назад нам недоступна. И тем более она не может быть использована как аргумент для определения степени родства. 86 | Илья А. Сержант 4.4. Контакты с Купишкенскими говорами литовского языка, позиция Брейдака В фонетическом развитии селонских (а также и латгальских) говоров очень много схожих процессов с восточно-аукштайтскими говорами Купишкенов (kupiškėnai). На основные моменты данного феномена указал Брейдак (1981b), а именно: схожесть в перегласовке краткого е, распределение а и ā в зависимости от ударения и аффрикатизация ḳ > č. Что касается схожести в перегласовки краткого е, то тут мы хотели бы несколько переформулировать данную изоглоссу. Как нами уже указывалось, мы имеем дело в данном случае с пралатышской перегласовкой *e/*ē, которая дала в селонских и латгальских говорах на некоторой фазе их развития50 синхронно чередование e (< *ę) – a (< *ę). Кроме того, данная перегласовка наблюдается, и в жемайтских говорах (Zinkevičius 1966: 54–61, 457), где лучше быть осторожным с предположением влияния селонского субстрата, а более вероятным представляется контактное влияние южных ливонских говоров или земгальских среднелатышских говоров, где данная перегласовка также имела место. Таким образом, сам процесс перегласовки – результат более древних контактных влияний. Итак, общим для селонских, латгальских говоров, с одной стороны, и купишкенских, с другой стороны, является переход e > a, а не сам процесс перегласовки. Нам представляется такая формулировка более точной. В конце слова в купишкенских говорах также прошел процесс, общий и верхнелатышским говорам, а именно: в верхнелатышских: e/ē > ’ę/’ē (> ’a/’ā) (§ 2.8.2), в купишкенских ē > ’a (Zinkevičius 1966: 74). Факт, что контактные феномены (по Брейдаку: «селонский субстрат») между селонскими и латгальскими говорами, с одной стороны, и купишкенскими, с другой стороны, относятся не к нашему времени, а к более древнему периоду, подтверждается также приведенной Брейдаком (там же) лабиализацией. В купишкенских говорах а перешло в ā под ударением, при том, что новое a (< *ę) здесь сохранилось без изменений (Zinkevičius 1966: 50). Очевидно, что процесс лабиализации под ударением древних *a, а не новых (из *ę) связан именно с 1-ой лабиализацией (§ 2.6.3.3) в латгальских и селонских говорах, кроме того она дает синхронное распределение в большей части верхнелатышских говоров o – под ударением и a – в безударном слоге, чем и обеспечивается аналогия с купишкенским переходом. С О К Р А Щ Е Н И Я BW – Kr. Barons un H. Wissendorffs, Latwju dainas. I-VI. Jelgava un Petrogada, 1894–1915. ДА – Диалектологический атлас, номер карты (готовится к публикации) FBR – Filologu Biedrības Raksti 50 Здесь следует учесть, что такое состояние постулируется лишь для определенного этапа развития селонских и латгальских говоров, так как данные e и a частично развились далее, например, a > ā (2-ая лабиализация § 1.6.4.3.1), e > ia, iē, a (4-ая перегласовка § 1.9.2.4.4, 1.9.2.4.2, ср. также § 1.8.2) и др. Фонетические изменения в верхнелат. диалекте 87 LKŽ – Lietuvių kalbos žodynas 1941–2000. Vilnius. LVI – Неопубликованный материал по программе: Atbildes uz jautājumiem latviešu valodas dialektu atlanta materiālu vākšanas programma. LU Latviešu valodas institūts. Zinātnes Akadēmija. ME – Mühlenbachs, Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns. 2. negrozīts izdevums. Pēccos sējumas Čikāgas baltu filologu kopa. Čikāga, 1954. СНН – средненнижненемецкий (Mittelniederdeutsch) ЛИТЕРАТУРА ĀBELE, A. 1924: Par lejascie miešu izlok sni. Filologu biedrības raksti 4, 40–52. ĀBELE, A. 1934: ā // uo ziemeļu-austrumu izlok snēs. Filologu biedrības raksti 14, 166–171. ĀBELE, A. 1935: Kāds piedēkļu zilbju metatonijas gadījums ziem.-austrumu izlok snēs. Filologu biedrības raksti 15, 197–8. ĀBELE, A., LĒPIKA, M 1928: Par Apukalna izlok snēm. Filologu biedrības raksti 8, 19–50. ĀBOLIŅA, A. 1926: Par Ciblas pagasta Evermuižas novada izlokšni. Filologu biedrības raksti 6, 31–48. ĀBOLIŅA, A. 1928: Skrīveru pagasta izlok sne. Filologu biedrības raksti 8, 98–108. ĀBOLIŅA, O. 1927: Susējas pagasta izlok sne. Filologu biedrības raksti 7, 129–153. ALKSNIS, M. 1932: Krāslavas izlok sne. Filologu biedrības raksti 12, 26–48. ANCĪTIS, K. 1977: Aknīstes izlok sne. Izloksnes Statika un dinamika. Ievads, Fonētika, Morfoloģija. Rīga: LPSR ZA A. Upīša Valodas un Literatūras Institūts. Zinātne. APSĪTIS, J. 1914. Par Līzumniēšu izluoksni. In: Rakstu Krājums, Rīgas Latviešu Biedribas Zinību Komisijas izdots, 17. Rīga, 88–102. BALODE, S. 2000: Kalnciemju pagasta Kalnamuižas daļas izlok snes apraksts. Rīga: LU Latviešu valodas institūts. BĒRZAUNIETIS [Автор неизвестен] 1927: Bērzaunes izlok sne. Filologu biedrības raksti 3, 7–35. BEZZENBERGER, A. 1885: Lettische Dialekt-Studien. Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht. BĪCŌLIS, J. 1932. Biržiešu izlok sne. Filologu biedrības raksti 12, 59–93. BREIDAKS, A. 1974: Latgaliešu tautas dziesmu fonētikas jautājumi. Zinātņu Akadēmijas vēstis 10 (327), 127–136 БРЕЙДАК, А. 1977: Судьба пралатышских звукосочетаний *pj, *bj, *vj, *mj в Верхнелатышском Диалекте. In: Контакты Латышского Языка. Рига: АН ЛССР, Институт Языка и Литературы, 10–18.. BREIDAKS, A. 1980 Из истории балтийского вокализма. Lingua Posnaniensis 23, 65–79. БРЕЙДАК, А. 1981a: О влиянии прибалтийско-финских языков на латгальский и селонский идиомы. Baltistica II Priedas, 26–35. БРЕЙДАК, А. 1981b. О селонском языковом субстрате в северо-восточной Литве. In: Проблемы этногенеза и этнической истории Балтов. Вильнюс: Академия Наук Литовской ССР. Институт Истории, 89–90. BREIDAKS, A 1981c: The Problem of Secondary Metaphony in High-Latvian Vernaculars. Lingua Posnaniensis 24, 93–100. BREIDAKS, A 1988: Disputable Problems in the History of Baltic Vocalism. Lingua Posnaniensis 31, 31–44. БРЕЙДАК, А. 1989: Фонетика латгальских говоров латышского языка, Disertācija. Неопубликована. БРЕЙДАК, А. 1994: Фонематическая подсистема согласных глубоких говоров Латгалии: Центрально-Восточный вариант. Baltistica 29 (2), 155–165. БРЕЙДАК, А. 1994a: Фонематическая подсистема согласных глубоких говоров Латгалии: Центрально-Восточный вариант Baltistica 29 (1), 65–75. BREIDAKS, A 1996: Augšzemnieku dialekta latgalisko izlokšņu Fonētikas Atlants. Daugavpils. 88 | Илья А. Сержант Brencis, E. 1914: Nuovēruojumi nuo alūksnešu izloksnes. Rakstu Krājums, Rīgas Latviešu Biedrības Zinību Komisijas izdevots, 17 Rīga, 103–145. Būga, K. 1959: Rinktiniai raštai 2. Sudarē Z. Zinkevičius. Vilnius: Valstybinė politines ir mokslines literatūros leidykla. Elksnītis, A. 1929: Lazdonas, Praulēnas, Sarkaņa, Patkules, Cesvaines un Dzelzavas izloksnes. Filologu biedrības raksti 9, 119–161. Endzelin, J. 1910: Zum lettischen Präteritum. Kuhns Zeitschrift 43, 1–41. Endzelīns, J. 1927: Sikumi. Filologu biedrības raksti 17, 5. Endzelīns, J. 1951: Latviešu valodas gramatika. Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība. Gallée, J. H. 1993: Altsächsische Grammatik. Register von Johannes Lochner. 3. Aufl. mit Berichtigungen und Literaturnachtragen von Heinrich Tiefenbach Tübingen: Max Niemeyer Verlag. (Sammlung kurzer Grammatiken Germanischer Dialekte, begrundet von Wilhelm Braune, hrsg. von H. Gneuss, S. Grosse und K. Matzel. A. Hauptreihe, 6.) Гирдянис, А. 1977: [рец.] Балто-славянский сборник, Москва 1972. Baltistica 13 (1), 300–303 Grinaveckis, V. 1973: Žemaičių tarmių istorija: Fonetika. Vilnius: Mintis. Hauzenberga, E. 1934: Liezēriešu izloksne. Filologu biedrības raksti 14, 172–197. Īvenu, A. 1928: Pļaviņu (stukmaniešu) izloksnes apraksts. Filologu biedrības raksti 8, 78–97 Kancāns, V.1937 Kaldabruņiešu izloksne. Filologu biedrības raksti 17, 43–75. Kauliņ, J. 1887: Ueber die (lettische) mundart von Saussen und Fehteln (Livland). Bezzenbergers Beiträge 12, 214–239. Kauliņ, J. 1890: Der (lettische) dialekt von Selsau (Livland). Bezzenbergers Beiträge 16, 322–338. Kauliņš, J. 1933: Sistēmatiskās pārskats par sausnējiešu izloksnes pārskanām. Filologu biedrības raksti 13, 11–19. Казлауцкас, И. 1962: К развитию общебалтийской системы гласных. Вопросы языкознания 4, 20–24. Kazlauskas, J. 1969: Del baltų *ei ir *ō raidos lietuvių žemaičių tarmėse. Baltistica 5 (1), 29–35. Kivrāne, A. 1930: Zvirgzdines pagasta izloksnes. Filologu biedrības raksti 10, 23–38. Kušķis, J. 1958: Diftongizācija un monoftongizācija Grostonas un Meirānu izloksnē. Zinātniskie Raksti / Учёные Записки 25, 135–157. Kušķis, J 1967: Dažas sēļu valodas vokālisma īpatnības pēc mūsdienu latviešu valodas sēlisko izlokšņu materiāliem. Zinātniskie Raksti / Учёные Записки 60, 9. A laiadiens, 9–20. Latkovskis, L. 1931: Varakļāņu izloksne. Filologu biedrības raksti 11, 100–123. Latkovskis, L. 1935: Skaistas izloksne Filologu biedrības raksti 15, 33–54. Lelis, J. 1961: The place of Latgalian among the Baltic Dialects. PhD Thesis, Harvard University. Cambridge, Massachusetts. Неопубликованная диссертация Löffler, H. 1980: Probleme der Dialektologie. Eine Einführung. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchhandlung. Martinet, A. 1981: Sprachökonomie und Lautwandel. Eine Abhandlung über die diachronische Phonologie. Übersetzt aus dem Französischen von Claudia Fuchs. 1. Auflage, Stuttgart: Klett-Cotta. (Originalausgabe: Économie des changements phonétiques, Bern 1955.) Мажюлис, В.1963: Заметки по прусскому вокализму In: П. А. Дмитриев, Ю. С. Маслов, М. И. Привалова, Г. В. Степанов, А. Ф. Федоров, ред., Вопросы теории и истории языка. Ленинград, Изд-во Ленинградского университета, 119–127. Mengele, V. 1939: Neretiešu izloksne. Filologu biedrības raksti 19, 96–116. Navenickis, M. 1933: Zasas pagasta izloksne. Filologu biedrības raksti 13, 81–98. Reķēna, A. 1962: Kalupes izloksne (Fonētika. Morfoloģija. Leksik.). Kandidāta disertācija Liepaja. Не опубликована. Rudzīte, M. 1964: Latviešu dialektoloģija. Riga: Zinātne. ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ВЕРХНЕЛАТ. ДИАЛЕКТЕ | 89 RŌKE, V. 1939 Latgales izloksņu grupējums Filologu biedrības raksti 19, 133–188. SAMUŠE, A. 1938: Kalupes pagasta izloksnes apraksts. Filologu biedrības raksti 18, 32–51. SERŽANTS, I. 2003: Intonationen in den suffixalen und Endsilben im Lettischen. Synchronie und Diachronie Baltu filoloģija 12 (1), 83–123 SKARDŽIUS, Pr. 1938: Dėl balsių asimiliacijos. Archivum Philologicum 7. SMOCZYNSKI, W. 2000 Hiat laryngalny w językach bałto-słowiańskich. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. STANG, Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo etc.: Universitetsforlaget. ŠMITE, T. 1932: Kārsavas pagasta izloksne. Filologu biedrības raksti 12, 49–58. TICHOVSKIS, H. 1933: Pildas pagasta izloksne. Filologu biedrības raksti 13, 37–62. TURKOPULIS, J. 1924. Preiļu pagasta izloksne. Filologu biedrības raksti 4, 97–100. TURKOPULIS, J. 1928: Latv. val. Preiļu pagasta izloksnes apraksta turpinājums. Filologu biedrības raksti 8, 10–19. VĪTOLE, M. 1931: Baltinavas izloksne. Filologu biedrības raksti 11, 124–140. ZARIŅŠ, J. 1931: Ērgļu un Ogres pagasta izloksne. Filologu biedrības raksti 11, 8–21. ZAUBE, J. 1939: Alsviķa, Beļavas, Litenes un Stāmerienas izloksnes. Filologu biedrības raksti 19, 117–132. ZINKEVIČIUS, Z. 1966. Lietuvių kalbos dialektologija, Vilnius: Mintis. Зинкявичус, З. 1972: О развитии балтийского вокализма. In: Балто-Славянский сборник. Москва. Институт Славяноведения и Балканистики, 5–13. Zirnitis, E. 1937: Lubāniešu izloksne. Filologu biedrības raksti 17, 114–142. Ilja A. Seržant Lietuvių kalbos institutas P. Vileišio g. 5, 10308 Vilnius, Lietuva [email protected]