„Latviešu valodas gramatika“

АЛДОНА ПАУЛАУСКЕНЕ Вильнюсский университет Направления научных исследований: теория грамматики, история грамматической науки, социолингвистика. ГРАММАТИКА ЛАТЫШСКОГО ЯЗЫКА Rīga: LU Latviešu valodas institūts, 2013, 1023 lpp. ISBN 978-9984-742-70-0 Прежде всего следует поздравить латышей, выпустивших основательную грамматику XXI века. Литовцы по праву могут гордиться словарём, а латыши — грамматикой: её теорией и практикой. Мы жили в разных условиях, у нас были разные таланты. Кто в Литве, истощённой бесчеловечным гнётом, мог бы сравниться талантом и трудами по грамматике с Августом Биленштейном, Янисом Эндзелинсом, Карлисом Миленбахсом? Возможно, Казимерас Яуниус, Казимерас Буга, Йонас Яблонскис... Однако талантами распоряжается беспощадная судьба, одним отводя больше времени, другим — меньше, одним предоставляя одни условия жизни, учёбы и работы, другим — иные. Какими могли быть школьные учебники в Литве, если почти полвека её тяготил запрет печати? Латышам тоже жилось нелегко, но иначе. Поэтому Дзинтра Пэгле смогла написать даже двухтомную историю школьных учебников латышского языка, охватывающую период 1874–1922 годов (Bankavs, Jansone 2010: 202). Впечатляет начало исторической грамматики латышского языка: фундаментальный двухчастный труд Августа Биленштейна, изданный в Берлине в середине XIX века Die lettische Sprache nach ihren Lauten und Formen erklärend und vergleichend dargestellt (часть 1 Die Laute. Die Wortbildung издана в 1863 г.; часть 2 Die Wortbeugung — в 1864 г.). В энциклопедическом по характеру труде Андрея Банкава и Илги Янсоне Valodniecība Latvijā: fakti un biografijas очень кратко, но информативно изложены предыстория латышского языкознания с 1211 по 1447 год и его история от древнейшего известного рукописного текста (1507 г.) до 2009 года. Здесь можно найти и дополнительные биографические сведения об авторах этой Грамматики (основные сведения приведены в Грамматике). Исследователю истории грамматической науки ясно, что идеальный вариант — когда грамматику от начала до конца пишет один автор. В монографии по крайней мере возможна попытка сохранить логику изложения. Но много ли в наших краях было или есть сейчас учёных, способных написать фундаментальную грамматику языка? Кроме того, не всякая эпоха благоприятна даже для очень талантливого писателя. XX век. 364 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika В середине XX века латыши издали 1100-страничную «Грамматику латышского языка» Эндзелинса (Endzelīns 1951), однако она была написана по-немецки в 1922 году, Lettische Grammatik, а в 1951 году был опубликован лишь исправленный и дополненный перевод. В середине XX века и латыши, и литовцы уже писали коллективные академические грамматики: латыши — двухтомную грамматику, первый том которой посвящён фонетике и морфологии (1959), а второй — синтаксису (1962). Литовцы несколько позже издали трёхтомную Грамматику литовского языка: два её тома посвящены фонетике и морфологии (I — 1965, II — 1971), один — синтаксису (III — 1976). В предисловии ко второму тому «Грамматики современного латышского литературного языка» совершенно справедливо отмечено, что в коллективной работе трудно добиться единообразного понимания грамматических явлений и целостности грамматической теории (1962: V), но стремиться к этому всё же необходимо. Такому оркестру нужен талантливый дирижёр. Поэтому в коллективных грамматиках середины XX века были написаны и более или менее пространные вводные разделы, в которых определяются объект изучения грамматики и такие понятия, как грамматическое значение, грамматическая форма, грамматическая категория, словосочетание, член предложения и предложение. В предисловии к новейшей научной Грамматике латышского языка говорится, что с середины XX века изменились латышский язык и теория языкознания, поэтому возникла необходимость обобщить в новой грамматике результаты теоретических и практических исследований латышских языковедов этого периода (с. 19). Изменения языка не могут быть столь значительными; и как можно обобщить результаты исследований, если каждый исследователь по-своему понимает грамматические явления? Здесь всё зависит от опыта и таланта. Трудно понять, почему обещают обобщить достижения, а не обосновать их этой работой или заново их осмыслить; почему речь идёт только о латышских, а не обо всех балтийских языковедах и создателях общего языкознания; почему не обещают просто написать хорошую грамматику латышского языка? Почему здесь ограничиваются лишь крошечным предисловием и отказываются от более широкого теоретического введения в грамматику? Оно необходимо, чтобы помочь коллективу выработать единое понимание грамматики, особенно потому, что первым вариантом этой Грамматики (2008–2011) руководила Дайна Нитиня, а с 2012 года её координатором стал Юрис Григорьев. Читателю неизвестно, почему сменились руководители: об этом не сказано. Эти замечания следует воспринимать лишь как «придирки» к предисловию, которое очень важно для любой работы и должно быть продумано до мелочей. Авторы разделов рецензируемой Грамматики — новое поколение, не имевшее возможности участвовать в создании предыдущей академической грамматики, но уже достаточно зрелое, обладающее учёными степенями и званиями. Однако, читая текст, испытываешь некоторое разочарование: в Грамматике слишком мало собственно грамматики, а аксиомы, установленные общим языкознанием, и труды соседей — литовских языковедов — использованы весьма скудно. Когда-то Янис Эндзелинс сожалел, что нет исторической сравнительной грамматики литовского языка, на которую можно было бы опереться (Endzelīns 1951: 1), но всё же использовал все доступные источники и повсюду с большой мудростью опирался на данные литовского языка и его диалектов, Recenzijos / Reviews 365 ALDONA PAULAUSKIENĖ а также древних письменных памятников. Широкий взгляд хотя бы на родственные языки необходим не только исторической, но и синхронной грамматике. За период, рассматриваемый в Грамматике, литовские балтисты также добились немалых успехов во всех областях языкознания, в том числе и в латышеведении. Например, специалисты по фонетике и фонологии (Илзе Аузиня, Даце Маркус, Юрис Григорьев) могли бы почерпнуть немало полезного из исследований Алёкса Гирдениса, однако в списке литературы, за исключением совместной статьи Маркус и Гирдениса общего характера, нет ни одной фундаментальной работы Гирдениса по фонологии. Он очень просто и ясно определил, что изучают фонология и фонетика: «Фонология изучает план выражения я з ы к о в о й с и с т е м ы, а не все звуки языка вообще. Следовательно, её интересуют лишь те свойства звуков данного языка, которые позволяют отличать одни элементы содержания (предметные значения) от других, то есть формируют выражение знаков и служат их материальной основой» (Girdenis 1995: 20). «Все свойства звуков, встречающихся в актах речи, — как релевантные, так и нерелевантные — изучает другая дисциплина, занимающая в некотором смысле промежуточное положение между языкознанием и естественными науками (прежде всего физикой и физиологией). Традиционно эта дисциплина называется ф о н е т и к о й [...]. Раздел фонетики, в центре внимания которого находятся акустические (физические) свойства звуков, по ряду своих методов представляет собой, по сути, прикладную физику; раздел фонетики, изучающий артикуляционные свойства звуков, можно считать прикладной физиологией (отчасти и анатомией)» (Girdenis 1995: 22). В Грамматике современного литовского языка Гирденис пишет: «Основная единица чистой фонетики — звук речи — по объёму приблизительно совпадает с фонемой, но строго отличается от неё тем, что обладает (обычно очень многими) фонологически незначимыми свойствами; фонеме же присущи только различительные признаки. Кроме того, переход от одной фонемы к другой всегда бывает категориальным, тогда как границы многих звуков размыты. Членить речевой поток на звуки мы способны только потому, что знаем или хотя бы предполагаем, каким сочетаниям фонем они соответствуют» (1996: 16). При изучении звуков речи инструментальными методами нетрудно зафиксировать и свойства соседнего звука. Отсюда и возникает вопрос: насколько необходимы в грамматике, предназначенной для самых разных читателей, описания даже самых современных инструментальных методов исследования звуков речи и их результатов? Включая исследования звуковой стороны языка в грамматики такого рода, возможно, даже не следовало бы подчёркивать различие между фонетикой и фонологией. Хотя фонология как самостоятельная дисциплина сформировалась в 1920-х годах благодаря усилиям участников Пражского лингвистического кружка Николая Трубецкого и Романа Якобсона, крупнейшее достижение фонологии всё же состояло в том, что слышимый звук стало возможно обозначать соответствующим знаком — буквой. С этого и началась грамматика (от греческого слова γράμμα ‘буква’, γραμματική τέχνη ‘наука, искусство чтения и письма’). Изучая звуки, различаемые на слух (фонемы), и их знаки, создали первую европейскую модель грамматики. Древнегреческая грамматика прежде всего возникла как комментарий к текстам знаменитых авторов. У греков было много стихотворных текстов. Поэтому их интересовали не только буквы, но 366 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika и слоги, их качество. Специалисты по метрике провели тончайшие исследования в этой области. И сейчас многие по-прежнему считают, что главная цель изучения грамматики — научиться правильно говорить и писать (русское слово грамо́тный ‘умеющий читать и писать’ — прямое заимствование-калька из греческого языка). Теоретическую европейскую грамматику создавали греческие философы. Установив, что помимо эмпирического познания существует и концептуальное, они определили понятие названия элементарной грамматической единицы (λόγος). (Греческое слово λόγος означает и ‘слово’, и ‘предложение’, и ‘наука’.) Авторы античных грамматик утверждали, что изучение грамматики дает человеку ключ к познанию мира, помогает выражать свои мысли и общественную идеологию. Таким образом, и в наши дни можно было бы отделить инструментальное исследование звуков от теоретической грамматики. В грамматике, пожалуй, было бы достаточно фонологии. Однако даже после становления фонологии как науки грамматики по-прежнему выясняют соотношение фонетики и фонологии. Прочитав эту главу, можно понять, насколько подробно исследованы звуки латышского языка и различные фонетические явления. Здесь содержится немало информации о сочетаниях звуков, слогах, интонациях слогов, вопросах просодии и ударении. Следует приветствовать и то, что уделено внимание проблемам правильного произношения, или ортоэпии, а также установлены нормы произношения. Очень хотелось бы, чтобы эта рецензия была воспринята не как критика кропотливой работы авторов Грамматики, а как дальнейшие размышления о том, что такое грамматика и что о ней здесь написано, человека, имеющего собственный взгляд на грамматику. Чтобы что-либо познать, нужно анализировать, то есть расчленять целое. Язык как целое мы прежде всего расчленяем на составные части текста. Затем делим их на предложения, предложения — на словосочетания, словосочетания — на слова, слова — на наименования и показатели отношений, а наименования — на мельчайшие значимые части, морфемы. При расчленении морфемы значение утрачивается и анализ переходит на фонологический уровень: рассматривается не значение звуков, а их различительная сила. Поэтому не вполне точным кажется утверждение: «Звук языка, способный изменить значение слова или морфемной составной части слова, называется фонемой» (с. 23). Слова mainīt ‘изменять’ и diferencēt ‘дифференцировать, различать’ неоднозначны. Поэтому более удачным кажется определение фонемы, данное в грамматике 1959 года: фонема — это звук языка, который, изменяя звуковую оболочку морфемы или слова, в соответствии с оппозиционным отношением различает значение слова или морфемы. Например, kalt – malt или saime – laime, а при склонении laimi – laimē, последний гласный различает падежные формы одного и того же слова (1959: 18). Автор раздела о морфемике — Anna Vulāne. Каждый раздел Грамматики начинается с вводной обобщающей части, где, за небольшими исключениями, рассматривается, что исследовали сами латыши, а затем приводятся обобщенные результаты этих работ (таков замысел Грамматики). Пожалуй, самым известным специалистом по латышской морфемике и морфонологии является Andra Kalnača (Kalnača 2004). Ее исследование показывает, что в этом отношении латыши значительно опередили литовцев: в своих грамматиках они уже могут включать наряду с фонологией и морфонологию, которая показывает, что Recenzijos / Reviews 367 ALDONA PAULAUSKIENĖ закономерные изменения фонем в составе морфем могут изменять значение как слов, так и грамматических форм. Например, чередование гласных корня сопровождает некоторые процессы словообразования и словоизменения. Таким образом, через морфонологию фонологию можно связать с разделом грамматики, называемым морфологией, и даже с синтаксисом, то есть с грамматикой в целом (Kalnača 2004: 60). Членение слов на значимые части и описания этих частей имеют очень давнюю традицию, однако здесь есть одна очень важная проблема, все еще требующая ответа: Всё ли то, что записывается в словари в алфавитном порядке, является словами? Уже в первой половине XX века было установлено противопоставление морфемы (неделимого значимого элемента языка) слову — делимой структуре (Joseph Vendryes, Le langage, 1920; перевод на русский язык — Вандриес 1937: 76). Автор установил эту оппозицию, исследуя флективные классические языки. Позднее идею такого противопоставления выдвинула (возможно, совершенно независимо, поскольку ссылки нет) Tatjana Bulygina, опираясь на литовский литературный язык. По ее мнению, слово в литовском языке является структурой и в этом отношении явно противопоставлено элементарным значимым единицам (морфемам). При таком понимании слова предлоги, частицы и союзы не могут относиться к категории слов, поскольку они несамостоятельны, не имеют собственного ударения и не членятся на морфемы, несущие лексические и грамматические значения (Булы́гина 1970: 8–9). Если принять это утверждение, пришлось бы заново сформулировать определение морфемы и признать, что в предложении функционируют не только связанные, но и свободные (союзы) или хотя бы частично свободные (предлоги, частицы) морфемы. В книге Kalnača и написанном Vulanė разделе о морфемике нет противопоставления морфемы и слова, поскольку они считают, что у каждого слова есть корень, который может функционировать в языке и как неделимое слово. Примеры неделимых слов и корней таковы: слова — наречия и частицы (drīz, te, še it, jo, ja) и словоформы (aug, zied, tēv! māt!), которые представляют собой не что иное, как неделимые корни (Kalnača 2004: 12). Если бы у нас была возможность не рецензировать, а проводить исследование, нетрудно было бы доказать, что эти примеры не опровергают противопоставление морфемы и слова как делимой структуры во флективных языках, поскольку указанные здесь словоформы функционируют в языке не изолированно, а как члены парадигм, в которых один и тот же корень вместе с окончанием образует структуру. Поэтому ошибочно полагать, что в данном случае корни не образуют структуры с нулевым окончанием. Не следует игнорировать значение отсутствующей формы в парадигме форм. Например, Kalnača выделяет следующие признаки корня: 1) он имеет лексическое значение; 2) может функционировать самостоятельно, без аффиксов; 3) образует открытую систему, поскольку число корней не ограничено; 4) корень — универсальная языковая единица, поскольку он есть в каждом слове каждой части речи и во всех языках (Kalnača 2004: 10). Это уже очень смелое утверждение, особенно когда для его обоснования не хватает серьезных аргументов. Вдумайтесь лишь в утверждение, что корень есть в каждом слове каждой части речи и во всех языках. Вероятно, так быть не может. 368 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika При изучении грамматических явлений удалось найти немало литературы, в которой рассматривается грамматический статус служебных слов. Она была собрана при написании книги Gramatinės lietuvių kalbos veiksmažodžių kategorijos (Paulauskienė 1979: 174–186), однако проблемы, обсуждаемые в этой литературе, и сегодня весьма актуальны, поскольку служебные слова и связки аналитических форм не имеют лексического значения. Следовательно, если корень является лексической морфемой, служебные слова нельзя считать корнями; если же признать, что корень служит не только основой лексического значения слова, но и обладает грамматическим потенциалом присоединять аффиксы, то служебные слова в аналитических формах времени и наклонения глагола, за исключением отрицания, не присоединяют никаких других аффиксов. Присоединение отрицания объясняется тем, что вся конструкция со вспомогательным глаголом воспринимается как единая простая форма глагола, выступающая в предложении в качестве простого сказуемого: ir bijis «был» — nav bijis «не был», esmu izalkusi «я проголодалась» — nesmu izalkusi «я не проголодалась»; служебные же слова (предлоги, союзы, частицы) не присоединяют даже отрицания, поскольку не обладают значением, которое можно было бы отрицать. Например, частицы сами утверждают или отрицают, могут быть сложные отрицательные частицы, но приставочными они быть не могут. Вулане также признаёт, что у каждого слова есть корень, которому свойственна неопределённость, а значение корня конкретизируют различные аффиксы. Если у каждого слова есть корень и ему свойственна неопределённость, то как же служебные слова всё-таки могут быть без аффиксов? И совершенно новой для теоретической грамматики является мысль о том, что корень в слове не имеет чётко определённого места (с. 142). Структура слова напоминает сложноподчинённое предложение, в котором главное предложение (как и корень слова) всегда находится на своём месте, а придаточные могут стоять до главного и после него, могут быть вставными, а могут и вовсе отсутствовать. Так и аффиксы могут стоять перед корнем и после него; их отсутствие может иметь значение (нулевое окончание), в корне могут появляться инфиксы. Потенция корня присоединять аффиксы является не лексической, а грамматической и зависит от грамматического (а не лексико-грамматического!) значения части речи, которое проявляется в системах форм, называемых парадигмами. От грамматического значения части речи зависят типы и категории словообразования и словоизменения. Поэтому мы не найдём ни местоимений, ни числительных с приставками: местоимения не присоединяют приставок, поскольку их корни не имеют лексического значения, а числительные — поскольку их значение, точное число, не поддаётся модификациям: другое число — уже другое числительное (если не du, то trys, keturi и т. д.). Возвратный аффикс — не окончание, а особая морфема основы, происходящая от возвратного местоимения. Во многих языках он и сейчас употребляется как отдельное от глагола слово (в чешском, польском, отчасти русском и латышском). Например, литовское выражение Nusipirkau knygą на русский язык можно перевести только аналитической конструкцией Купил себе книгу. В латышском языке глаголу nusipirkti соответствует аналитическая форма nopirkt sev, nusvesti – aizvest (novest) sev līdz (ejot). Хотя в современном латышском языке приставка и оторвала возвратный аффикс от конца слова, Recenzijos / Reviews 369 ALDONA PAULAUSKIENĖ но ясно помогает образовывать возвратные глаголы также от тех невозвратных, которые без приставки не могут быть возвратными (gulēt «спать» — izgulēties «выспаться»). Словообразовательная связь возвратного аффикса с приставкой образует циркумфикс и показывает, что это не окончание, а морфема основы (с. 292). Неважно, что в современном латышском языке возвратный аффикс стоит в конце глагола и лишь в диалектах и старых письменных памятниках встречается между приставкой и корнем (с. 146–147): он входит в состав основы. Странно, что в одном месте Грамматики окончание определяется как изменяемая часть слова (с. 151), а в другом та же автор не придерживается этого определения. Например, в Грамматике есть раздел под названием «Образование глаголов с деривационным окончанием, или флексией» (с. 291), где приведены только возвратные глаголы. Однако рабочий анализ требует пары, члены которой связаны словообразовательным отношением. Когда эта связь утрачивается, получаются либо глаголы с совершенно иными лексическими значениями, либо reflexiva tantum (brīnīties, lavūties, smieties), хотя во многих случаях более глубокий анализ производных позволил бы найти и невозвратную основу их образования. Например, литовский глагол juoktis употребляется только как возвратный, но его невозвратную форму можно найти среди приставочных производных: iš-juokti, pa-juokti. В латышском языке наряду с smieties есть также iz-smiet, ap-smiet. Turint Endzelīno sangražos afikso kilmės aiškinimą (Endzelīns 1951: 903, 910, 1046) ir tą aiškinimą, perimtą akademinės latvių kalbos gramatikos (1959: 554), tiesiog neįmanoma į tai numoti ranka ir sangražos afiksą laikyti darybos reikšmę turinčia galūne, nes galūnė, net ir atliekanti žodžių darybos funkciją, turi būti kintama (pavadinimas fleksija iš lotynų kalbos žodžio flexio ‘lenkimas, lankstymas’). Antano Baranausko lietuvių kalbos gramatikoje yra terminas lankstýgalis ‘galūnė’ ir lankčiojimas ‘kaitymas’, o sangražos afiksas nei lietuvių, nei latvių kalboje nepasiduoda „lankstymui“, vadinasi, jis nėra galūnė. Taip neatsakingai elgiantis su sangražos afikso istorija ir funkcijomis, veiksmažodžiui primetama nebūdinga galūninė daryba (p. 291), jam nebūdingas ir savarankiškųjų žodžių sudūrimas. Tai priklauso nuo veiksmažodžio sintaksinio vaidmens. Если корню свойственно лексическое значение и если у всех слов есть корни, то как понимать корни местоимений? Например, если отбросить окончания местоимений kas, tas, останутся корни k- и t-. Каково значение этих корней? В Грамматике насчитано 70 местоимений (с. 428) и сказано, что в настоящее время новые местоимения не образуются. Следовательно, местоимения — замкнутый класс слов. В упомянутом исследовании Калнацы одним из характерных признаков корней (3) названа открытость системы, хотя система не может быть открытой. Эмиль Бенвенист отмечает, что привычка делает нас нечувствительными к существенному различию между языком как определённой системой знаков и языком как конкретным актом речи. Местоимения — своеобразные «пустые» знаки языка, сами по себе не имеющие референциального значения и указывающие на него лишь в момент речевого акта (Бенвенист 1974: 288–289). По количеству единиц и частоте употребления в тексте местоимения похожи не 370 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika к знаменательным словам, а к грамматическим морфемам. Класс, состоящий менее чем из ста единиц, следует называть классом формантов, поскольку в данном случае очевидна тенденция к систематизации, а класс, состоящий из сотен или тысяч единиц, имеет право называться лексемами, или словами (Pottier 1952: 121). Итак, все местоимения — не лексемы, а личные местоимения являются также грамматическими морфемами, относящимися к спряжению глагола. Если нет личного окончания, местоимения, выступающие только в роли подлежащего, указывают на лицо глагола, а если есть и местоимение, и личное окончание, возникает избыточность формы. Тогда в латышском и литовском языках личное местоимение можно опустить. Поэтому в конструкции Es atnācu имеем циркумфикс. Если опустить местоимение, предложение всё равно остается личным: Kā atnācu, tā arī aiziešu. Точно так же и в литовском языке: Aš atėjau. Kaip atėjau, taip ir išeisiu. Это одна модель циркумфикса: если его первую часть оставить лишь потенциальной, не меняется ни предложение, ни значение лица глагола. Другая модель циркумфикса — когда предлог вместе с падежным окончанием выражает обстоятельственное значение и его нельзя опустить. Ср. латышское Sēdēt pie galda и литовское Sėdėti prie stalo. Здесь место возле чего-либо выражается падежным окончанием вместе с предлогом. Булыгина называет такую грамматическую падежную форму непрерывистая морфема (буквально — прерывистая морфема). Как видно из примеров, понятие циркумфикса у Вулане очень узкое: циркумфиксом она называет только аффикс, который делит корень на две части: rakstīt ‘писать’: sarākstīties ‘списаться, переписываться’; jumts ‘крыша’: pajumte ‘подкровельное пространство’, vasara: pavasaris. Однако приставка и окончание существительных, вероятно, были признаны циркумфиксом потому, что в латышском языке изменение окончания второго компонента приставочных существительных при сложении слов — редкое явление, тогда как в литовском это правило, и окончание приставочных существительных играет точно такую же роль, как и в сложных словах. Калнача очень тонко заметила, что по поводу таких образований, как gals: pagale, galds: pagal­de, krāsns: aizkrāsne, вопрос о циркумфиксе тоже можно обсуждать (Kalnača 2004: 24). Так давайте же обсудим. Исходя из латышских и литовских приставочных и сложных существительных, можно сделать вывод, что приставочные существительные тоже являются результатом не префиксации, а синтаксического словообразования, только предлог в составе слова становится приставкой. Это вновь доказывает, что предлоги — не корни, а аффиксы: aizjūra ‘зарубежье’, apgabals ‘область, округ’, bezmiegs ‘бессонница’, dienasgrāmata ‘дневник’, klasesbiedrs ‘одноклассник’, mel nraksts ‘черновик’, pusžabaki ‘полусапоги’. Как видно из примеров, в латышском языке второй компонент как приставочных, так и сложных слов остается неизменным, а в литовском при сложении всегда меняется окончание, однако можно найти и несколько слов с подобным образованием: rūdiena – rytdiena, trikājis – trikojis, pusbrālis – pusbrolis. Редко, но и в литовском языке встречаются приставочные существительные с неизменным окончанием второго компонента: parnotė (: motė), podukra (: dukra), но есть patėvis (: tevas) ir posūnis (: sūnus). Словообразовательное значение всех этих слов одно и то же: Recenzijos / Reviews 371 ALDONA PAULAUSKIENĖ «В семье неродная мать, неродная дочь, неродной отец и неродной сын: тот, кто приходит в семью после матери, кто — после отца, кто идет за родным». Итак, и в этом случае можно мысленно подразумевать потенциальный предлог — предлог? В Грамматике прямо говорится, что приставочные существительные не считаются сложными словами, поскольку приставка утратила значение предлога (с. 143). В это трудно поверить, ведь и всё производное слово может отойти от производящего слова. Например, Эндзелину не казалось, что предлог или частица в составе слова утратили свое значение. Поэтому все приставочные слова (даже глаголы) он считал сложными (Endzelīns 1951: 255–264). Кстати, интересно вспомнить, что автор первой грамматики литовского языка Даниэль Клейн называл предлоги и приставки одним словом — «предлоги», только предлоги называл отделяемыми, а приставки — неотделяемыми предлогами. И сегодня кажется, что в образованиях aizjūra (aiz jūras), bezmiegs (bez miega) значение предлога не утрачено. Если же это в действительности не так, то нужно ответить на два вопроса: 1. Если префиксация происходит внутри части речи, почему большинство существительных не может иметь приставок? 2. Какие существительные и почему присоединяют приставки? Анне Вулане принадлежит также раздел словообразования. В грамматике 1959 года словообразование отделено от словоизменения, но рассматривается как подраздел морфологии, а здесь оно представляет собой самостоятельную отрасль языкознания. Если необходимость такого подхода не доказана, принципиальной разницы нет: в обоих случаях в морфологии закрывается возможность проводить деривационный и парадигматический анализ грамматических форм, то есть надлежащим образом описывать грамматические категории частей речи. В морфологии тогда остается писать лишь о значениях и употреблении образованных форм. В Грамматике очень не хватает веских аргументов. Чего стоят ссылки на выводы других исследователей, если сотня может ошибаться, а прав быть может лишь один. Поэтому многочисленные ссылки затрудняют чтение. В Грамматике такого рода достаточно было бы привести список литературы в конце (ср. однотомные грамматики литовского языка), а автор текста сам должен нести ответственность за то, что говорит. Винцас Урбутис, вероятно, находясь под сильным влиянием обширной и довольно противоречивой литературы, в теоретическом исследовании лишь высказал предположение, что словообразование можно описывать в любой части грамматики, даже после синтаксиса (Urbutis 1978: 55), но в другом случае убедительно показал всем, что: «Словообразование литовского языка и других языков со сходным грамматическим строем так или иначе теснее всего связано с морфологией. Средства словообразования здесь по существу не отличаются от средств образования форм, или словоизменения. И в словообразовании, и в словоизменении мы имеем дело с морфемным строением слова или формы; и там и здесь центральное место занимает аффиксация» (Urbutis 1978: 35). «То, что строгой границы между словообразованием и словоизменением в действительности нет, ясно видно из следующих явлений: 1) средства словообразования часто формируют производное слово также как слово определенной части речи или даже определяют его принадлежность к той или иной словоизменительной парадигме [...]; 2) окончание, хотя его принято считать специфическим словоизменительным аффиксом, часто выступает в качестве средства словообразования, причем даже единственного или, по крайней мере, основного [...]; граница между словом и формой исторически изменчива» (Urbutis 372 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika 1978: 36). Этих аргументов было вполне достаточно, чтобы словообразование в академических грамматиках литовского языка излагалось по частям речи, а автор раздела о словообразовании существительных во всех грамматиках был один и тот же — Урбутис; однако сугубо технические требования к ссылкам в латышском тексте указывают две фамилии — Урбутиса и Амбразаса (автора и главного редактора, исследовавшего другие грамматические явления). Говоря о словообразовании в целом, предлагается отделять синхронию от диахронии, совершенно не задумываясь о том, возможно ли это осуществить на практике. К синхронии относятся только новообразования, тогда как остальные производные слова, хотя их производящее слово нетрудно установить, — не результат словообразования наших дней. Производное слово употребляется в языке как самостоятельное и может отдалиться от словообразовательной основы. Если «невооружённым глазом» производящее слово не видно, его поисками занимается другая отрасль языкознания — этимология. Предложив различать в словообразовании синхронию и диахронию, автор, говоря о наречиях, всё ещё усматривает в них падежные окончания (с. 294), хотя основными способами образования наречий являются функциональное изменение окончаний слов, их застывание и отпадение, сокращение и сращение словосочетаний. В составе наречия окончание дательного падежа —am (apmėram, brižam, godam, laikam, mūžam), окончание винительного падежа множественного числа —us (tečiņus, laikus, nopakaļus, sānus) не изменяются и лишь распознаются как бывшие падежные окончания. Наречия labi, centīgi, augstu, tālu, zemu образованы не с помощью окончаний, а с помощью грамматических суффиксов. Кстати, в этой Грамматике суффиксы не классифицируются на словообразовательные и формообразовательные. Это показывает, что словообразование всё же очень искусственно отделено от морфологии. Также вызывает сомнение отнесение приставочного способа образования к характерным для наречий, поскольку это может быть словосложение (с. 296). Общие понятия словообразования в Грамматике лишь определяются и иллюстрируются примерами, но неясно, насколько они применимы к словообразованию различных частей речи. Например, словообразовательная категория лишь определяется, и говорится, что, как указывает К. Покротниеце, образованные от глаголов существительные объединяются в шесть словообразовательных категорий: объекта действия, деятеля, места, результата, средства (орудия) действия и состояния (с. 193). Но как узнать, можно ли описать словообразование всех частей речи с помощью суффиксов и окончаний, опираясь на словообразовательные категории? Словообразование существительных так описать можно, поскольку у них много однозначных суффиксов. Но можно ли описать с помощью словообразовательных категорий суффиксальное словообразование прилагательных и глаголов, если у этих частей речи мало суффиксов, а сами суффиксы многозначны? Можно ли описать приставочное словообразование существительных и глаголов с помощью словообразовательных категорий? Например, Урбутис описал приставочное словообразование существительных литовского языка не по словообразовательным категориям, а по приставкам (так же, как в грамматике описаны предлоги). Совершенно непонятно, почему, говоря прежде всего о существительных с приставками, автор не «берёт быка за рога», а приводит множество существительных, унаследовавших приставку от производящей основы (с. 213). Уже упоминалось, что трудно поверить, будто у приставочных Recenzijos / Reviews 373 ALDONA PAULAUSKIENĖ существительных в процессе словообразования бледнеет значение предлога; вероятно, всё производное слово отдаляется от словообразовательной основы так же, как и в случае словосложения (например, diviritenis ‘велосипед’ — это не du ratai ‘два колеса’, а определённое средство передвижения с двумя колёсами). Разве по-латышски нельзя сказать с предлогом ķirzaka bez astes «ящерица без хвоста»?¹ Отсюда и сложное слово bezastes ķirzaka «бесхвостая ящерица». По всему миру существует множество видов ящериц: у них легко отламываются хвосты, которые затем отрастают вновь. Но если бы существовал вид бесхвостых ящериц, подходящим названием для него было бы сложное слово из предлога и самостоятельного слова — bezastes ķirzaka. Предлоги бывают разные: и такие, происхождение которых не прослеживается, и такие, происхождение которых ясно. Последние грамматика 1959 года считает полуприставками (1959: 190–196), но, как показывают примеры, их словообразовательная роль та же, что и у собственно приставок. Авторы раздела морфологии (300–689) — Daina Nītiņa, Gunta Smiltniece, Andra Kalnača, Ieva Brenķe. В Грамматике после отделения словообразования от морфологии у последней оказываются «связаны руки»: невозможно провести полный морфологический анализ частей речи, показывающий, что каждой части речи свойственны собственные значение, словообразование, словоизменение и употребление, что всё это и есть грамматика, понимаемая в двух смыслах: узком и широком. Узким пониманием пользуются практические грамматики, объясняющие строение слова, словосочетания и предложения. Научная грамматика рассматривает предмет исследования гораздо шире и сложнее. Например, одна академическая грамматика немецкого языка считает своим предметом всё устройство языка, состоящее из семантического, синтаксического, морфологического, фонологического, а также дополнительного коммуникативного и прагматического компонентов. Цель грамматики — исследовать структуру этих компонентов и связи между ними (Grundzüge einer deutschen Grammatik 1981: 5). Грамматика присутствует в каждом элементе языка. Поэтому дети очень быстро начинают говорить на родном языке: грамматику они усваивают вместе со словами. Английский философ Бертран Рассел (Bertrand Russel) говорил: когда ребёнок спрашивает, что означает слово dramblys, žirafa, его можно отвести в зоопарк и показать, но никогда нельзя показать, что означает союз jei; однако будьте уверены, что он никогда вас об этом не спросит — по той же причине, по которой не спрашивает, что означают суффиксы или окончания слов (пересказано по памяти). При чтении Грамматики изрядно утомляют общие вводные описания, в которых стремятся охватить всё, что впоследствии должны были бы конкретизировать и развивать специальные разделы и подразделы, но они этого не делают. Иногда изложение начинается с элементарных объяснений, уместных лишь в практических школьных грамматиках. Например, без надобности разъясняется термин морфология и сообщается общеизвестная истина о том, что в языкознании его стали употреблять лишь в XIX веке. Чтобы дать читателю возможность передохнуть от напряжённого грамматического мышления, можно рассказать и о том, что этот термин употреблял знаменитый немецкий поэт Иоганн Вольфганг Гёте, интересовавшийся биологией, физикой, минералогией, геологией и метеорологией и написавший важные труды по сравнительной морфологии растений и животных- 374 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika …гии, что начало европейской грамматики следует относить к III в. до н. э., когда ученые Александрийской школы (женщин-ученых не было) записали все слова в алфавитном порядке и получили открытый список — словарь, а, классифицировав их по общим значениям, формам, которые эти значения выражают, и функциям в предложении, получили закрытую систему — грамматику. И сейчас по существу грамматика представляет собой науку о закрытой системе — частях речи. В «Грамматике» утверждается, что слово сразу представляет собой единство лексики, грамматики, фонетики и других подсистем языка. Это верно, но зачем писать об этом в морфологии? Возможно, здесь уместнее было бы определить место морфологии в иерархии других уровней изучения языка. И следовало бы двигаться от общего для всех языков, универсального, к тому, что отличает латышский язык от остальных. Языки различны, но мышление людей и мир для всего человечества одни и те же. Поэтому синтаксис, в основе которого (как ни рассматривай его) лежит логическое суждение, универсален, свойствен всем языкам, и семантика универсальна. Если бы такой универсальности не было, мы не могли бы переводить с одного языка на другой. Языки различаются главным образом морфологией: в одних сложная система падежных форм, в других — простая; в одних сложная система глагольных форм, в других — простая; некоторые морфологические категории есть в одних языках, но отсутствуют в других. Однако нет ни одного языка с неполноценной семантикой или синтаксисом (Степанов 1981: 5). Следовательно, нельзя перечислять все уровни изучения языка в одной плоскости. Синтаксический уровень выше морфологического. Поэтому, изучая язык на морфологическом уровне, всегда нужно иметь в виду и синтаксис. Когда читаешь в научной грамматике (и не только латышской), что в языке есть несклоняемые существительные (с. 300), вспоминаешь термин Соломона Кацнельсона «фетишизм флексии». Он пишет, что этот фетишизм особенно процветал в XIX веке, когда лексическое значение отличали от грамматического только по формальному выражению: то, что выражалось корнем, считалось лексическим значением, а то, что выражалось аффиксами, — грамматическим. Этот взгляд, по его словам, в то время оказывал большое влияние на классификацию языков: все языки без грамматических аффиксов считались «аморфными», то есть бесформенными в грамматическом отношении. Природу грамматических явлений определяли не изнутри — путем анализа значения, а по формальным признакам, совершенно не понимая, что между обозначаемым предметом и формой выражения не может быть абсолютного соответствия. Он сожалеет, что такая оценка флексии, уже ставшая традицией, характерна и для языкознания XX века (Кацнельсон 1972: 90). На примере латышской грамматики можно показать, что это переходит и в XXI век. В одном месте та же автор говорит, что существуют несклоняемые существительные и другие части речи (с. 300), а тут же утверждает, что род, число и падеж слов согласуемых частей речи указываются (а, возможно, точнее — определяются) существительным, с которым они согласованы (с. 318). Но ведь и у этих «несклоняемых» существительных есть согласованные определения, формы рода, числа и падежа которых указывают на род, число и синтаксические падежные роли этих существительных. Recenzijos / Reviews 375 ALDONA PAULAUSKIENĖ В «Грамматике» сказано: «Местоимениям, как и именам, свойственны категории рода, числа и падежа, однако выражаются они по-разному. Некоторые латышские местоимения, как и местоимения других индоевропейских языков, индифферентны по отношению к категории рода». В подтверждение этого утверждения приводятся примеры личных местоимений. И тут же говорится, что об этих их категориях можно судить по грамматическим показателям других слов: Kas tas tāds? Kas tā tāda? (с. 431–432). Так как же обстоит дело на самом деле: индифферентны или неиндифферентны эти местоимения по отношению к роду, если они требуют разных родовых форм согласуемых слов? Местоимения первого и второго лица, указывающие на участников акта коммуникации, семантически различают род непосредственно в самом акте коммуникации: если говорит мужчина, он говорит: Es esmu noguris «Я устал», а если женщина — Es esmu nogurusi «Я устала». Местоимения третьего лица указывают на участников и предметы, не принадлежащие акту коммуникации, и в предложении замещают существительные обоих родов, поэтому для обозначения рода у них есть отдельные слова: viņš «он», viņa «она»; viņi «они» viņas «они». В общем описании морфологических явлений не хватает краткого и ясного определения парадигмы. Парадигма и парадигматика объясняются запутанно (с. 311–317), хотя можно было бы написать совсем просто: парадигма — это совокупность форм грамматической категории, члены которой различаются на основе общего (инвариантного) значения. Парадигмы могут быть двух-, трех- и многокомпонентными. Одна форма не образует парадигму. Грамматические категории бывают классификационными и словоизменительными. Части речи — это классификационные грамматические категории со своими системами форм. Например, у существительного три грамматические категории: одна классификационная (категория рода) и две словоизменительные (категории числа и падежа). В рецензии физически невозможно обсудить все части речи и все их грамматические категории. Поэтому мы остановимся лишь на некоторых. Прежде всего привлекает внимание многокомпонентная категория падежа существительного. К какому уровню изучения языка она относится — к морфологии или синтаксису? Традиционно, вследствие «фетишизма флексии», эту категорию описывают в морфологии, поскольку падежи выражаются изменяемой частью слова — окончанием, но значения и функции членов этой категории синтаксические. Эту проблему обсуждали выдающиеся специалисты по общему языкознанию еще в середине XX века, однако в списке литературы нет ни работ Р. Якобсона, ни исследований падежа Ю. Куриловича, хотя ознакомиться с ними было бы полезно. Якобсон рассматривал систему падежей русского языка как морфологическую категорию и впервые применил в морфологии из фонологии принцип привативных оппозиций, разъяснил понятия маркированного и немаркированного членов оппозиции. Устанавливая падежные оппозиции в системе форм, или парадигме, он абстрагировался от предлогов (вертикальный анализ), тогда как Курилович, напротив, рассматривал падеж как синтаксическую категорию, относя к падежным формам и предлоги (горизонтальный анализ). Это был спор века (подробнее о нем см. Paulauskienė 1989: 24–146). Тогда паради- 376 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika Родовой и синтаксический анализ падежей были противопоставлены: парадигматический исключал предлог, а синтаксический присоединял предлог к падежу. Латышский и русский языки, а отчасти и литовский, показывают, что оба способа анализа можно и нужно сочетать. Например, в морфологической падежной парадигме русского языка местный падеж представлен только с предлогом и соответственно называется предложный падеж «предложный падеж». Как видно из ссылок в «Грамматике», латышский instrumental из-за обычного употребления с предлогом вызывал немало дискуссий и даже сомнений относительно его постоянного места в системе падежей, а причины сомнений таковы: 1) окончания единственного числа совпадают с окончаниями винительного, а множественного — с окончаниями дательного; 2) чаще всего употребляется с предлогом ar; 3) аналитическая форма якобы не сочетается с парадигмой синтетических форм. Это неверно: она прекрасно сочетается с ней. О том, что аналитические формы прекрасно входят в парадигму синтетических форм, свидетельствует не только упомянутый выше местный падеж русского языка и синонимичное употребление аналитической конструкции наряду с синтетическими падежными формами, но и сами аналитические формы времен и наклонений латышского языка, входящие в общую систему форм глагола. Решая конкретную проблему конкретного языка, необходимо иметь в виду не только всю грамматику этого языка, но и возможные грамматические явления в других языках, стараясь, насколько возможно, глубже вникнуть в общую теорию грамматики. Нужно помнить, что в некоторых языках функции падежей выполняют предложные конструкции, а в латышском и литовском языках творительный падеж может употребляться как с предлогами, так и без них (примеры двойного употребления творительного падежа в латышском языке есть и в этой «Грамматике», с. 353–354). Творительный падеж в литовском языке обычно употребляется в инструментальном значении без предлога, но возможен и с предлогом (rašyti pieštuku, но можно и с pieštuku, pamoti ranka ir pamoti su ranka), совершенно параллельно употребляются pamačiau žmogų ilgą barzdą // su ilga barzda; grįžau tuščiomis rankomis // su tuščiomis rankomis; в значении сопровождения творительный падеж употребляется только с предлогом: Pamariu pareina Eglė su vaikais (С. Нерис). Жемайты сказали бы vaikais vedina. Многие индоевропейские языки не имеют звательного падежа. Он исчез потому, что находился в оппозиции с именительным. Именительный, будучи немаркированным членом оппозиции, имел более широкое значение и мог замещать маркированный член. Согласно закону языковой экономии форма может исчезнуть, но значение всё равно сохраняется. После исчезновения звательного роль обращения перешла к именительному, с которым звательный состоял в оппозиционных отношениях и мог употребляться синонимично; став абсолютным синонимом, он полностью исчез. «Традиционная индоевропеистика утверждает, что праиндоевропейский язык имел 8 падежей. Разумеется, не все эти падежи должны были быть одинаково древними. Например, весьма архаична форма вокатива (она представляет собой чистую основу), которая могла сохраниться ещё с дофлективной эпохи» (Zinkevičius 1980: 183). Проблема звательного падежа возникает только в тех языках, где он имеет собственные формы. Это происходит из-за теоретических пробелов и традиционного понимания членов предложения. Заметив, что Recenzijos / Reviews 377 ALDONA PAULAUSKIENĖ звательный падеж не выступает членом предложения так, как другие падежи, объявляют, что он вообще не падеж. Если рассуждать логически, возникают вопросы: Если звательный падеж — не падеж, то что же это? Если это не падеж, то, может быть, он и не существительное? У существительного есть три самостоятельные грамматические категории: род, число и падеж. В системе систем единичных форм не бывает. Формы, отделившиеся от парадигм, обычно переходят в другие части речи. Падежи существительного, выражающие обстоятельства, легко превращаются в наречия, а падежное окончание стабилизируется, «перестаёт склоняться» и становится словообразовательным суффиксом других наречий. После выхода из падежной парадигмы постпозиционных местных форм их постпозиции можно обнаружить в составе наречий: galop, vakarop, velniop; mažup, kalnup, lejup. Это не аффиксация (ср. с. 296), а формальный остаток постпозиционного местного падежа. Аффиксацией можно назвать только те случаи, когда этот остаток используется для образования других наречий: kurp, šurp. В латышском языке достаточно примеров, когда звательный падеж отличается от именительного отсутствием окончания: Kristīn, Valter, māt, cilvēk, dzejniek; Ilzīt, meitiņ. В литовском языке существительные в единственном числе звательного падежа имеют окончания, но ласкательные и уменьшительные формы употребляются и без окончаний: bernelį // bernel, mergele // mergel, broleli // brolel, sesute // sesut, mamyte // mamyte, а некоторые обычно употребляются только без окончания: broliuk, vaikiuk, šuniuk. В разговорной речи (как и в латышском) можно услышать также brol, mam, tėt, marč. Вероятно, это не древнее наследие, а лишь тенденция к сокращению, возможно, связанная с ним. Сокращённая форма звательного падежа может даже утратить значение обращения к лицу и превратиться в междометие: brol, brač, bra. Нужно помнить и о том, что существуют не только лексические, но и грамматические омонимы. Поэтому именительный и звательный падежи множественного числа в латышском и литовском языках имеют одну и ту же форму. Образование гомоформ основано на том, что обращение к группе отличается от обращения к одному (обычно близкому) человеку во время разговора. Однако в литовском языке наряду с формой обращения во множественном числе vaikai существует и обращение vaikai. В говорах Южной Литвы в формах звательного падежа единственного числа уменьшительных существительных отмечалось также дополнительное перемещение ударения на первый слог: brólali (brolėli), vaīkeli (vaikėli), sèsula (sesėlė). Не вполне верны утверждения «Грамматики» (и не только латышской) о том, что звательный считается падежом лишь по традиции, поскольку: 1) у него нет окончания; 2) у него нет падежного значения; 3) грамматически он не связан с членами предложения и сам не выступает членом предложения; 4) он употребляется как синоним именительного (с. 356). Звательный связан не с каким-либо одним членом предложения, а со всем предложением: он предполагает форму сказуемого второго лица и особую интонацию предложения, а его синонимичное употребление с именительным — один из сильнейших аргументов в пользу его принадлежности к падежной парадигме, поскольку синонимия возможна только между теми членами парадигмы, между которыми существует оппозиционная связь. Запутанно изложено в рецензируемой «Грамматике» описание рода именных частей речи: «Категория рода — это категория именных частей речи. В латышском языке она охватывает существительные, прилагатель- 378 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika «…имена, склоняемые причастия, а также отчасти числительные и местоимения, однако наиболее последовательно и полно она реализуется в существительных» (с. 327). Переведено почти дословно, невзирая на стиль литовского текста, чтобы ни на йоту не отступить от оригинала. Что означает это высказывание? Неужели род — это нечто отдельное, что может охватывать несколько частей речи, но наиболее последовательно реализуется (!) только в существительных? Это уже не текст научной грамматики, который должен быть кратким и точным. Во введении следовало написать, что самостоятельная категория рода есть только у существительного, а все согласуемые слова имеют в своем составе лишь показатели рода существительного. Если у существительного нет родовых окончаний, род показывают согласуемые слова. Род существительного — классификационная категория, а у согласуемых слов — словоизменительная: сколько родов у существительного, столько же их и у прилагательного. Если бы различие между родом существительного и согласуемых слов было точно установлено, отпал бы термин общего рода (kopdzimtes). Не нужны были бы и эти экскурсы в историческую грамматику. Давно известно, что существительные в латышском и литовском языках имеют только два рода, а так называемый общий род — не что иное, как одна форма для обозначения лиц обоих полов. Различие пола показывают согласуемые слова. Кроме того, употребление этих форм стилистически маркировано. Непонятно утверждение, что прилагательное не имеет конкретного значения, что его значение зависит от ситуации и связи с определенным предметом, живым существом или явлением (с. 370, 372). Неясно, какое именно значение имеется в виду, поскольку, например, черным может быть стол, конь, небо, а метафорически говорят и черная тоска. Так что же, значение черного цвета зависит от того, что означает существительное? У каждого предмета есть различные признаки, которые в языке выражаются согласуемыми словами. Конкретный признак, выражаемый прилагательным, и есть конкретное значение прилагательного. При характеристике прилагательного как части речи важнее всего понимать, что оно согласуется с существительным, а формы рода, числа и падежа не имеют самостоятельного значения, не зависят от семантики прилагательного и являются лишь дополнительными морфологическими показателями соответствующих категорий существительного. Но у прилагательного есть и собственные категории, зависящие от значения основы. Традиционная семантическая классификация прилагательных на качественные и относительные грамматически обоснована; непонятно лишь, почему в Грамматике этому различию в значении основы прилагательного уделено так мало внимания. Автор утверждает, что интенсивность признаков, выражаемых качественными прилагательными, может меняться, что они образуют степени сравнения, а интенсивность признака может характеризоваться и другими способами, и что им свойственны антонимия и синонимия (с. 372); антонимия качественных прилагательных выражена ярко, однако синонимия не отличает их от других частей речи. В Грамматике много говорится о склоняемых и употребляемых в функции прилагательных причастиях, однако неточно утверждать, что у них утрачено грамматическое значение залога (с. 382). Эти причастия образованы от простых глагольных форм с грамматическими суффиксами разного залога. Словообразовательный процесс устраняет только предикативные категории лица, наклонения и Recenzijos / Reviews 379 ALDONA PAULAUSKIENĖ времени. Основы времен оказываются перед окончанием склоняемого образования и уже не могут иметь предикативного значения времени. Поэтому причастия всех времен (как и прилагательные, у которых нет времен) в предложении выступают в роли согласованных определений. Поскольку эти причастия образованы с помощью грамматических суффиксов разного залога, их морфологическое значение залога очень отчетливо: причастия действительного залога означают, что признак предмета возник в результате действия самого предмета (или лица) (ziedošas iev̄as «цветущие черемухи»), а страдательный залог означает, что предмет получает признак извне, от другого деятеля (lasāmā grāmata «читаемая книга»). Очень неожиданно утверждение, что форма положительной степени (gradus pozitīvus) свойственна всем без исключения прилагательным (с. 402). Если у слова есть только одна форма степени, то, согласно аксиоме общего языкознания, такое прилагательное не имеет степеней сравнения. В латышском языке (как и в других языках) есть множество прилагательных, обычно производных, обозначающих признак, который не поддается ни образованию степеней сравнения, ни какой-либо иной модификации (sarkanbalts «розовато-белый», gaišdzeltens «светло-желтый», sapuv̄is «гнилой», pussagruvis nams «полуразрушенный дом», divgadīgs «двухлетний», žābakotas «обутые ноги» и др.). Характерно, что как в этой грамматике, так и в латышской грамматике 1959 г.¹ обозначение степени выраженности признака посредством степеней сравнения (labs «хороший» — labāks «лучше» — vislabāks «самый лучший») не отделено от обозначения степени и интенсивности признака другими способами, в том числе контекстом. Поэтому и нельзя говорить о морфологической категории степени. Еще говорится о категории определенности / неопределенности (notektības / nenoteiktības), которую невозможно понять как грамматическую морфологическую категорию ни в академической грамматике середины XX в. (1959: 434–456), ни в грамматике XXI в. (с. 383–402). В последней сделан небольшой шаг вперед: опираясь на Эндзелин, авторы выявили словообразовательную связь этих форм: формы с определенным окончанием (ar noteikto galotni) являются производными от форм без этого окончания (ar nenoteikto galotni) и склоняются по-разному. Это примерно соответствует противопоставлению местоименных и неместоименных прилагательных в литовском языке. Эндзелин, специалист по исторической грамматике, больше интересовался формами — их происхождением и историей; о свойствах грамматических категорий тогда еще не задумывались. Теперь необходимо знать, что представляет собой эта категория определенности / неопределенности, свойственна ли она всем прилагательным, почему с одним и тем же значением употребляются и формы с «расширенным окончанием» (ar paplašināto galotni), и без него. Прежде чем описывать словоизменение и грамматические категории числительных, сначала необходимо разграничить количественные числительные (pamata skaitļa vārdus) и порядковые числительные (kārtas skaitļa vārdus). Порядковые числительные — согласуемые слова. Поэтому они изменяются так же, как прилагательные (по родам, числам и падежам). Здесь уместно было бы объяснить, почему образования, обладающие регулярными грамматическими свойствами прилагательных, все же остаются в классе числительных. Ведь уже есть грамматики, в которых такие числительные включаются в класс прилагательных. Есть основания считать их числительными, но есть основания и для того, чтобы считать их при- 380 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika относить к прилагательным. В классе числительных их удерживает то, что основа выражает точное место предмета в ряду и имеет специфические суффиксы, а к прилагательным их сближают склонение и функции в предложении. У количественных числительных есть лишь одна общая грамматическая особенность — они не изменяются по числам. Окончания числа не означают изменяемости. Если исходное числительное имеет формы обоих чисел, то форма множественного числа уже не является числительным. Например: Tu varēsi gulēt tūkstošus gadu un pat ilgāk (с. 420) — Ты сможешь проспать тысячи лет и даже дольше. Здесь форма множественного числа тысячи обозначает не точное число лет, а большое их количество. Слово один и в литовском, и в латышском языке имеет значение не только числительного, но и прилагательного и местоимения. Ср. Es tālāk iešu viena — Я дальше пойду одна (прилагательное: viena, без тебя, без вас). Озеро Папе — vieniem для одних слишком глубокое, для других слишком мелкое — озеро Папе — одним слишком глубокое, другим слишком мелкое. Это не подсчёт, а противопоставление людей. Поэтому одним здесь не числительное, а местоимение, поскольку оно противопоставлено местоимению другим. Если уже установлено, что числительным свойственна категория числа, то её следует описать и грамматически. Например, в предложении Тысяча после единицы имеет три нуля выделенные слова — не числительные, а существительные, обозначающие исчисляемые предметы, поэтому они и изменяются по числам. Число слов сто, тысяча, миллион, миллиард выражает только единственное число; множественное число не подходит для счёта, так как имеет неопределённое значение; множественное число необходимо для обозначения точного количества только у количественных числительных: Я получил три, четыре сотни, три тысячи литов, латов, евро... Из правил всегда есть исключения, и их нужно объяснять. Например, латыши говорят: Jāstrādā līdz vieniem, а литовцы — Нужно работать до первого (часа). Ещё более интересный случай: Концерт закончился в двадцать один. В предложении на латышском языке для обозначения точного времени недостаточно предложного падежа составного числительного divdesmit vienos, необходимо также добавить предлог pulksten (от pulkstenis «часы»), а на литовский это переводится так: Концерт закончился в двадцать первый (час). Особые (исключительные) случаи употребления не доказывают, что числительные изменяются по числам. Говоря о морфемике, уже упоминалось и о специфике местоимения как части речи. Здесь остаётся лишь сожалеть, что не объяснены дейктические функции местоимения — дейксис и анафора. Отмечается, что местоимениям свойственны значения дейктических слов, но что из этого следует? (с. 429). Термина анафора вообще нет. Если специально попытаться найти анафору, её, вероятно, можно расшифровать из § 836, хотя она очень важна и для синтаксиса, и для лингвистики текста. Благодаря анафоре местоимения превращаются в связующие слова: они связывают части текста и придаточные предложения с главными. Чтобы понять сущность местоимения как части речи, одних исследований латышского языка всё же недостаточно. Очень не хватает того, что можно почерпнуть из работ по общему языкознанию Э. Бенвениста, Е. Куриловича, Ю. Степанова, а также из исследования А. Росина, посвящённого местоимениям конкретно в балтийских языках: Baltų kalbų įvardžiai (Rosinas 1988). В его работе всесторонне… Recenzijos / Reviews 381 ALDONA PAULAUSKIENĖ исследованы местоимения не только литовского, но и латышского и прусского языков; приведено много литературы, необходимой для изучения местоимений. Глагол отличается разнообразием форм. Поэтому невозможно дать определение глагола, опираясь только на грамматические формы. Заслугой Андры Калнацы считаю то, что она заметила противопоставленность глагола другим частям речи. Однако подлинное противопоставление существует только с существительным, обозначающим предмет или то, что мыслится как предмет; глагол же и прилагательное обозначают признак предмета: прилагательное — атрибутивный, а глагол — предикативный. Вторая функция слов, обозначающих атрибутивный признак (прилагательных и причастий), — образовывать вместе со связкой составное сказуемое. Предикативные категории выражаются формами связки. Именительные формы причастий, образованных от глаголов активного действия, в позиции сказуемого с вспомогательным глаголом восстанавливают предикативные категории, утраченные в процессе словообразования, и вместе с ним включаются в общую систему спряжения как аналитические формы. Это не подсчитано, но, вероятно, именительные формы, входящие в аналитические формы глагола, употребляются даже чаще, чем все падежные формы причастий, употребляемых как прилагательные. Калнаце прекрасно удалось описать систему времён и наклонений глагола. Сильная сторона описания обусловлена опытом, накопленным автором. Тема её докторской диссертации — «Функциональная система временных форм глагола латышского языка» (Darbības vārda laika formu funkcionālā sistēma latviešu valodā). Хотелось бы высказать несколько субъективных замечаний по поводу определения глагола. Чтобы определить глагол как часть речи во всех его формах, следует опираться только на общую для различных глагольных форм основу, а выражаемые ею переходность, вид и возвратность считать грамматическими категориями. Здесь нет ничего необычного: эти бинарные категории имеют грамматическую форму (модель предложения, словообразовательные форманты, образуют грамматические оппозиции). Грамматическими следует признать способность всех форм управлять падежами и иметь при себе наречия, предшествующие глаголу. В «Грамматике» вид считается не грамматической, а семантической категорией префиксального словообразования. Это произошло по нескольким причинам: 1) из-за обособления префиксального образования глаголов от морфологии; 2) в латышском языке нет прошедшего многократного времени, возникновение которого, как и в литовском, можно объяснить только исходя из вида (Paulauskienė 1994: 326–332); 3) в отделённом от морфологии разделе словообразования не выделена модифицирующая функция префиксов, позволяющая сопоставить предлог с образованным от него словом в лексическом отношении и рассматривать такую пару как формы одного и того же действия разных видов (Эндзелину, считавшему префиксы и предлоги родственными, и Велте Сталтмане это удавалось лучше. Говоря это, я имею в виду первую часть труда Эндзелина 1906 года Латышские предлоги и диссертацию Сталтмане); 3) вероятно, также из-за непонимания в академических грамматиках литовского языка того, что словообразовательными средствами можно выражать те различия действия, которые в других языках выражаются основами времён. Согласно данным общего языкознания, словообразовательные средства могут перенимать функции словоизменения, если для этого есть соответствующие контекстуальные условия. 382 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika Инфинитив (nenoteiksme, инфинитив) имеет только категории, характерные для глагольной основы (переходность, вид, возвратность), но не имеет предикативных категорий наклонения, времени и лица. Поэтому его употребление разнообразно (с. 461). В силу именного происхождения инфинитиву свойственны синтаксические позиции существительного: в предложении он может быть подлежащим, дополнением, несогласованным определением, обстоятельством. В качестве сказуемого инфинитив обычно употребляется с модальными глаголами. Правда, Калнача приводит предложения с инфинитивом без модальных глаголов, например: Kā viņa zināja, kur mēs meklēt? – Как она знала, где нам ieškoti? Хотя бы раз в жизни redzēt Испанию! – Хотя бы раз в жизни pamatyti Испанию! (с. 461–462). Однако во всех случаях употребления одиночного инфинитива подразумеваются и потенциальные модальные глаголы: Как она знала, где нам (нужно) искать? Хотя бы раз в жизни (я мог бы, можно было бы) увидеть Испанию! Верно отмечено, что модальные глаголы вместе с инфинитивом употребляются в функции сказуемого, и вслед за этим дан весьма подробный анализ семантики модальных глаголов (с. 468), однако было бы ещё лучше, если бы эти модальные глаголы описывались не после вспомогательных глаголов и связок, а вместе с инфинитивом. Тогда грамматическая роль инфинитива раскрылась бы полнее. Возможно, автор пришла бы к выводу, что инфинитив может выступать сказуемым только с модальными глаголами — реальными и потенциальными. Рассуждая о предикативных категориях, Калнача могла бы больше поразмышлять вместе с Илзе Локмане, поскольку модальность, лицо и время — это категории не глагола, а предложения. Поскольку основным выразителем сказуемого является глагол, принято считать, что эти категории предикации лишь совпали с ним и получили в нём специальные морфологические формы выражения. Таким образом, отношение высказывания к действительности в морфологии проявляется как категория наклонения, отношение действия к лицу — как категория лица, отношение к моменту речи или иной временной точке отсчёта — как категория времени (литературу см. Paulauskienė 1979: 129–130). В разделе синтаксиса Локмане встречаются понятия синтаксического времени, синтаксической модальности, синтаксического лица (с. 708). Но здесь требуется более подробное объяснение. Грамматика объёмна, однако предмет исследования ещё шире. И постоянно кажется, что в этом едва ли подъёмном томе грамматической мысли тесно. В этой Грамматике немало так называемых лексико-грамматических категорий. Это уже унаследовано из обширной мировой (особенно русской) литературы, в которой не вполне правильно понимают, что такое грамматика. Лексико-грамматические категории — результат уже упомянутого «флективного фетишизма». Вид глагола в Грамматике также отнесён к лексико-грамматическим категориям потому, что противопоставление актива / пассива не выражается окончаниями глаголов балтийских языков. Это противопоставление формируется включением аналитических глагольных форм со страдательным причастием в общую систему спряжения. Образование страдательных причастий зависит от переходности глагола, а она, если не учитывать её синтаксическую грамматическую форму (модель предложения) или не связывать синтаксис с Recenzijos / Reviews 383 ALDONA PAULAUSKIENĖ морфологией, традиционно рассматривается как лексическое значение глагольной основы, поэтому и вид оказывается лексико-грамматической категорией. Разве то, что возвратным глаголам свойственна многозначность (как полагали Аксель Хольвоэт и авторы этой главы А. Калнача и И. Локмане), позволяет считать их третьим членом категории вида (с. 502)? Чтобы это доказать, следовало бы установить инвариантное значение парадигмы и дифференциальные признаки составляющих её членов (такова уж арифметика общей теории грамматики). Медиум древнегреческого языка — не что иное, как результат нейтрализации противопоставления актива и пассива; он имеет собственную морфологическую форму, но сохраняет признаки и актива, и пассива. «[...] утверждение, что возвратные глаголы балтийских языков замещают индоевропейский медиум, возникло в то время, когда в языкознании господствовала так называемая школа „младограмматиков“» (Kaukienė 2006: 4). И всё же хорошо, что было принято решение сохранить в Грамматике бинарную категорию вида. В грамматиках литовского языка возвратные глаголы включались в качестве третьего вида. Однако со временем убедились, что они не образуют третьего вида. Эволюция грамматической мысли прослеживается и в грамматиках одного автора — Йонаса Яблонскиса: в 1901 году он утверждал, что глаголы изменяются по видам и что их три: действительный, возвратный (возвратные глаголы) и страдательный, но уже в грамматике 1922 года заметна совершенно иная зрелость мысли: уже понято, что этот возвратный вид в литовском языке на самом деле относится к действительному виду и что литовские глаголы не изменяются по видам (Jablonskis 1957: 107–108; 296–297). В балтийских и славянских языках, не имеющих медиума, возвратные глаголы примыкают к действительному залогу, но обладают также признаками страдательного. При разборе со студентами перевода «Диалогов» Платона на литовский язык (переводчик — Меркелис Рачкаускас) стало ясно, что при переводе древнегреческого активного медиума на литовский язык употребляются возвратные глаголы, а пассивного — формы со страдательными причастиями. В этом отношении возвратные глаголы латышского языка больше похожи не на литовские, а на русские возвратные глаголы, которые соответствуют также части пассивного медиума. Но и в этом случае они не образуют третьего вида: лишь часть возвратных глаголов примыкает к пассиву: Cilvēka vārds rakstās ar lielo burtu (Имя человека пишется с большой буквы) – Имя человека пишется с большой буквы; Эти диски pārdodas упакованными (Эти диски продаются в упаковке) – Эти диски продаются упакованными. В литовском языке тоже встречаются возвратные глаголы, употреблённые в значении страдательного залога, однако это считается ошибкой и исправляется. Правильным считается только непереходное значение возвратных глаголов, близкое к значению страдательного залога (durys atsidarė, drabužis susidėvėjo, bulvės susivvalgė, žemė nusialino). Повторю: при чтении этой объёмной грамматики постоянно возникает мысль, не лучше ли было бы издать её в двух томах. Ведь здесь нет места для конкретного исследования (особенно в разделе словообразования). В нём лишь немногим более половины страницы отведено возвратным 384 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika работы о глаголах (с. 291). Разве так можно показать словообразовательную роль возвратного аффикса и место его производных в классе глаголов? Появившийся на с. 513 термин косвенного значения возвратных глаголов и семантическая классификация возвратных глаголов переносят нас через исследования возвратных глаголов латышского и литовского языков середины XX века к самому началу XX века, к исследованию литовских и латышских возвратных глаголов Виктора Поржезинского (Б. К. Поржезинский. Возвратная форма глаголов въ литовскомъ и латышскомъ языкахъ. Москва, 1903). Предложенная им модель описания рефлексивов балтийских языков повлияла как на латышские, так и на литовские грамматики. В академической грамматике латышского языка 1959 года упоминается также связь с залогом, рассматриваются прямые и косвенные значения возвратных глаголов и их семантическая классификация, не выявляющая словообразовательной роли возвратного аффикса (с. 554–564). В литовском языкознании первую попытку выявить роль возвратного аффикса и связь возвратных глаголов с простыми непереходными глаголами, класс которых они пополняют, когда аффикс ограничивает действие сферой субъекта, мы находим в докторской (тогда кандидатской) диссертации Аудроне Якулене. Идея возникла тогда, когда Петронеле Бернадишене опубликовала несколько статей о возвратных глаголах литовского языка в научных трудах и в 1961 году защитила диссертацию Sangrąžinių veiksmažodžių reikšmė ir vartosena dabartinėje lietuvių literatūrinėje kalboje. (На основе этой диссертации была написана и глава о возвратных глаголах в трехтомной Lietuvių kalbos gramatikos.) Якулене под руководством Йонаса Казлаускаса взялась изучать историю глаголов балтийских языков, публиковала статьи в научной печати и в 1969 году защитила диссертацию Lietuvių ir kitų baltų kalbų sangrąžinių veiksmažodžių istorija. Второй том Lietuvių kalbos gramatikos вышел в 1971 году, однако в нем просто не было возможности успеть воспользоваться результатами исследований Якулене. Поэтому в нем представлена классификация возвратных глаголов, выполненная Бернадишене и очень похожая на ту, что дана в академической грамматике латышского языка 1959 года. Следовательно, описания возвратных глаголов в академических грамматиках латышского и литовского языков имели общий образец анализа. Несмотря на то что возвратные глаголы литовского языка исследовали и другие авторы, фундаментальный труд Якулене почти полвека не утратил своей ценности. Получив премию Йонаса Казлаускаса, уже будучи не Якулене, а Каукене, Аудроне поняла, что когда-то выполнила уникальную работу, которую, немного отредактировав, можно опубликовать и в начале XXI века. Так в 2006 году появилась монография Аудроне Каукене Sangrąžinių veiksmažodžių istorija, с которой стоит ознакомиться всем, кто пишет о возвратных глаголах балтийских языков. История грамматической науки показывает, что наречие труднее всего описать по следующим причинам: 1) все слова этого класса являются производными; 2) способы словообразования весьма разнообразны: лишь небольшая часть наречий образована аффиксацией, а все остальные — результат адвербиализации различных частей речи Recenzijos / Reviews 385 ALDONA PAULAUSKIENĖ и синтаксических конструкций; наряду с адвербиализованными падежными формами и грамматическими формами глагола в том же значении употребляются и соответствующие неадвербиализованные формы. Гунте Смилтниеце лучше всего удались две части главы о наречии: 1) установление связи наречия с другими частями речи (с. 596–601) и 2) классификация наречий по значению (с. 606–617). В самом определении (с. 595) наречие сопоставляется с прилагательным и говорится (со ссылкой на исследование Эмилии Сойды 1969 года), что значение наречия шире и разнообразнее значения прилагательного. Наречие отличается от прилагательного не широтой и разнообразием значения, а своей формой без окончания, позволяющей примыкать как к спрягаемым, так и к склоняемым словам: прилагательное согласуется, а наречие примыкает — это два разных синтаксических отношения. Наречие не обладает собственными грамматическими категориями, охватывающими все разнообразие его форм. Значения и формы степени зависят от словообразовательной основы, даже суффикс — от основ соответствующих прилагательных: labs «хороший» (labi «хорошо») — labāks «лучший» (labāk «лучше») — vislabākais «самый лучший» (vislabāk «лучше всего»). Однако отнесение степеней сравнения к наречию — традиционная ошибка многих грамматик. Если бы был проведен парадигматический анализ трех ступеней степени сравнения у градуируемых прилагательных, вряд ли можно было бы говорить о морфологической категории степени наречия; стало бы ясно, что приведенные на с. 604–605 примеры выражения качества и количества признака относятся не к морфологической категории степени, а к усилительной редупликации, словообразованию, лексике (dziļdziļi jūrā, dienu dienā, labi ilgi, stipri drėgni, mazliet par agru). Говоря о степенях сравнения наречия, снова следует проявить более широкий грамматический кругозор: нужно увидеть, что наречие обозначает признак признака, а слова, обозначающие признаки, бывают и спрягаемыми, и склоняемыми. Поэтому наречие, примыкающее к словам, обозначающим признак, должно быть неизменяемым. И это общее свойство всех наречий, их грамматический отличительный признак. В памяти запечатлелось образное сравнение из лингвистической литературы: наречие — это «мусорная яма», куда свалились остатки самостоятельных частей речи. Разумеется, такое утверждение неприемлемо для серьезной грамматики, но оно наглядно показывает, как нелегко определить общее значение этой части речи и обусловленную им форму. Синтаксис в грамматике значительно лучше, чем синтаксис 1962 года (авторы — Илзе Локмане, Дайна Нитина, Байба Валковска, Линда Лаузе). Здесь выделяются две части: 1) хрестоматийный синтаксис, который можно найти во многих грамматиках, и 2) синтаксис текста, написанный совершенно заново. Понятие текста очень широко: оно охватывает всю совокупность языкового выражения — как письменную, так и устную речь. Оценивать эту часть синтаксиса, не обладая необходимой компетенцией, было бы просто неэтично. Поэтому в рецензии внимание будет обращено только на то, что видно без специальной подготовки. Ситуация диалога или повествования позволяет всячески менять предложение: иногда достаточно ответить на вопрос одной частицей, а целое предложение могут заменить различные слова, которые согласно 386 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika свою структуру, вырванные из контекста, они даже не являются предложениями: модель предложения существует в сознании говорящего и слушающего, она воспринимается из всего текста. Описание синтаксических структур разговорной речи необходимо, но это очень трудная работа. Поэтому заслуживает одобрения то, что она ведётся. Возможно, это лишь мелочь, но на первый взгляд кажется, что план раздела «Синтаксис текста» (8) составлен не на едином основании: 8.1. – Понятие текста и его общая характеристика; 8.2. – Редукция, её виды и выражение; 8.3. – Парцелляция как способ формирования текста; 8.4. – Синтаксис разговорной речи. Разумеется, в этих подразделах говорится о разных вещах, но редукция и парцелляция — стилистические средства, характерные также для разговорной речи. Поэтому кажется, что следовало поискать для всех подразделов более общее основание. Возможно, тогда весь раздел можно было бы разделить на два подраздела — Дайны Нитини и Линды Лаузе. Однако суть не в этом. Важно, что в этой Грамматике говорится и об актуальном членении, и о многих других вещах, которых мы не найдём в грамматике 1962 года. Общее определение синтаксиса, а также описание формальной и семантической структур простого предложения принадлежат И. Локмане; анализ коммуникативной структуры простого предложения — коллективная работа Байбы Валковской и И. Локмане. Автором описания расширенных структур простого и сложного предложения, а также сложного предложения является Дайна Нитина. Ближе всего к морфологии стоит простое предложение, и здесь уже можно кое-что сказать. Традиционная грамматика со времён античности и, возможно, вплоть до середины XX века не могла отделить простое предложение от логического суждения. Даже грамматические термины показывают, что главная часть предложения — veiksnys (priekšmets), то есть субъект, предмет, деятель, а tarinys (izteicējs) сообщает, кто или каков субъект, что он делает, что с ним происходит. Такая характеристика центра предложения не взята с потолка. Она связана с восприятием человеком мира, с мышлением и результатами исследований морфологии (содержанием грамматических категорий). В морфологии только существительное обозначает то, что существует самостоятельно, и все его грамматические категории, объясняемые с бо́льшим или меньшим трудом исходя из восприятия действительности, содержательны и отличаются от соответствующих категорий согласуемых слов. Например, стол — это предмет. Он может быть разной формы, размера и цвета; столы можно считать, а его свойства неотделимы и несамостоятельны, они принадлежат предмету. Поэтому слова, обозначающие свойства, своими формами рода, числа и падежа указывают на эту несамостоятельность. И формы сказуемого показывают, что оно обозначает признаки подлежащего. Однако со временем грамматическая наука нашла способ представить предложение как отдельное от логического суждения. Отделить предложение от логического суждения удалось тогда, когда на его самое важное место (в центр) решили выдвинуть то, что несамостоятельно и требует дополнений, аргументов. Эта идея возникла при изучении языков, почти не имеющих окончаний. Было замечено, что то, что выражается флексией, во многих случаях заменяется местом слова в предложении и что именно несамостоятельное формирует и словосочетание, и предложение. Например, labs «хороший» требует уточнения: кто хороший? Уточнив: labs cilvēks «хороший человек», получаем словосочетание Recenzijos / Reviews 387 ALDONA PAULAUSKIENĖ с атрибутивным признаком предмета. Аналогичным образом образуется и словосочетание со значением посессивности: brāla ‘братский’ — чей? – brāla cepure «шапка брата». Сказуемое стало центром синтаксических связей, вершиной и ядром простого предложения потому, что уточнение предикативного признака требует большего числа аргументов и формирует всё предложение, а выразителем этого центра является глагол со всеми своими спутниками, с определённым набором аргументов, которые в предложении реализуются конкретными лексическими единицами (Balkevičius 1998: 18). Поскольку синтаксис универсален, такое отделение предложения от логического суждения оказалось весьма подходящим и для исследователей языков флективного типа. Но оно также создало условия для отдаления от морфологии и полного игнорирования её связи с синтаксисом. Для исследователей синтаксиса флективных языков морфология стала несущественной; они даже перестали замечать, что именно окончания, указывающие на синтаксические роли словоформ, делают предложение в языках этого типа свободным и гибким и что слово необязательно «прикреплять» к определённому синтаксическому месту. От старого логического понимания двусоставного предложения остались следующие наблюдения: 1. Подлежащее — первый аргумент сказуемого; 2. Между подлежащим и сказуемым существует взаимная связь (поскольку в языках флективного типа невозможно не заметить согласование сказуемого с подлежащим); 3. Безличную минимальную модель предложения склонны преобразовывать в двусоставную: Līst // Lietus līst – Lˈyja // Lietus lyja и даже составляют такие предложения действительного и страдательного залога: Lietus sulijo šieną – Šienas lietaus sulytas; 4. Рассмотрение однокомпонентного предложения, выраженного только существительным, как семантически равнозначного двусоставному предложению с потенциальными глаголами: Lietus. Sniegs. Vējš. Pērkons. Krusa. Visapkārt klusums. Karšta vasaros pėcpusdiena – Lietus. Снег. Ветер. Гром. Град. Вокруг тихо. Жаркий летний полдень (с. 715, ср. с. 734). Тот факт, что односоставные предложения, выраженные как безличными глаголами, так и именительным падежом различных существительных, можно преобразовать в обычные двусоставные предложения, показывает, что предикация должна располагаться в предложении ещё глубже, чем принято считать, поскольку категории глагола — наклонение, время и лицо — являются категориями не глагола, а предложения; только в языках флективного типа они выражаются формами глагола. Рецензия не позволяет подробнее углубиться в эти вопросы, однако следует отметить, что структура простого предложения в Грамматике прекрасно и разносторонне исследована — с формальной, семантической и коммуникативной точек зрения. При описании простого предложения выявлены его модели, предпринята попытка показать их совокупность как определённую синтаксическую парадигму. В грамматике 1962 года синтаксиса текста не было. Её единицы текста описывались как простые предложения. В новой грамматике классификация единиц текста охватывает различные их трансформации, которые по своей структуре даже не являются предложениями (например, междометия, частицы, существительные в именительном падеже, инфинитивы). Это новшество по сравнению с грамматикой латышского языка 1962 года, но в литуанистике я бы не считал его нововведением. Поскольку в художественной литературе достаточно примеров разговорной речи в различных диалогах, такие единицы текста (Витаутаса Сиртауто, Вито Лабучиса, Чё- 388 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika В работах (А. Гренды, Йонаса Балкявичюса) они описаны как безличные предложения. Такими предложениями «говорящий подтверждает или отрицает собеседнику нечто уже известное (Да, да! Нет! Разумеется! Хорошо, ну хорошо...), побуждает, удерживает от чего-либо или просто откликается (Тсс! Ну! А? Алло!) либо выражает свои эмоции и настроение (Здравствуй! Спокойной ночи! Спасибо! А как же иначе! Ах! Чёрт побери! Чтоб тебя! Тысяча чертей!...). Частицы и междометия — наиболее типичные эквиваленты предложения. Например, междометие спасибо может даже быть частью сложноподчинённого предложения: Спасибо, что пришёл» (Balkevičius 1998: 20–21). Термин безличные предложения не вполне удачен, поскольку при употреблении указанных здесь слов в сознании говорящего подразумевается нормальное предложение из текста, в котором эти слова употреблены. Даже приставка в диалоге может заменять двусоставное простое или даже сложное предложение: – Ты уже сделал то, что было велено? – Па. Следует признать, что раздел синтаксиса в «Грамматике латышского языка» теоретически сильнее разделов словообразования и морфологии, поскольку форма грамматического значения рассматривается не только как традиционное предложение, но и как определённая мыслительная структура, формируемая в процессе восприятия текста. Элементы текста, не имеющие формальной структуры предложения, в ходе коммуникативного акта всё же воспринимаются как соответствующие синтаксические структуры. Если бы авторы раздела морфологии увидели, что форма грамматического значения слова может находиться и не в самом слове (а увидеть это они могли, поскольку в системе спряжения есть аналитические формы), то они не сомневались бы в том, что падеж, употребляемый с предлогом, принадлежит к падежной парадигме; они также поняли бы, что нулевое окончание, проще говоря — его отсутствие, не лишено значения, говоря о звательном падеже, у которого нет окончания и который не выступает традиционным членом предложения. Если глубже вникнуть в грамматическое выражение, стало бы ясно, что обе части циркумфикса не обязательно должны находиться в одном слове. Рассмотрев другие языки, можно увидеть, что приставка может находиться и в конце предложения (рамочная конструкция в немецком языке). Если бы обратили внимание на формы согласуемых слов, не пришлось бы говорить о несклоняемых существительных или общем роде и т. д. Хотя проделана большая работа, процесс познания безграничен: следовало бы точнее определить понятия слова и морфемы, грамматического значения, грамматической формы и грамматической категории. Масштабная исследовательская работа латышских лингвистов над конкретными фактами позволяет делать и верные теоретические выводы общего характера. Это может стать целью ближайшего будущего. Хотелось бы, чтобы и литуанисты решились взяться за такой проект новой грамматики, который латыши уже осуществили. В заключение — пожелание литовским и латышским лингвистам выучить оба языка настолько хорошо, чтобы можно было пользоваться результатами научных исследований обеих стран и в будущем написать сопоставительную грамматику латышского и литовского языков, которая помогла бы лучше понять некоторые грамматические явления и была бы полезна для общей теории грамматики. Recenzijos / Reviews 389 ALDONA PAULAUSKIENĖ LITERATŪRA Balkevičius Jonas 1998: Lietuvių kalbos predikatinių konstrukcijų sintaksė. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas. Bankavs Andrejs, Jansone Ilga 2010: Valodniecība Latvijā: fakti un biogrāfijas. Rīga: LU Akadēmiskais apgāds. Dabartinės lietuvių kalbos gramatika 1996. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Endzelīns Jānis 1951: Latviešu valodas gramatika. Rīga: Latvijas valsts izdevniecība. Girdenis Aleksas 1995: Teoriniai fonologijos pagrindai. Vilnius: Vilniaus universitetas. Grundzüge einer deutschen Grammatik 1981. Berlin: Akad. der Wiss. der DDR. Zentral inst. für Sprachwiss. Jablonskis Jonas 1957: Rinktiniai raštai 1. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla. Kalnača Andra 2004: Morfēmika un morfonoloģija. Rīga: LU Akadēmiskais apgāds. Kaukienė Audronė 2006: Sangrąžinių veiksmažodžių istorija. Klaipėda: Klaipėdos universiteto Baltistikos centras. Kuryłowicz Jerzy 1968: O rozwoju kategorii gramatycznych. Kraków. Lithuanian Grammar 1997: Vilnius: Baltos lankos. Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika 1–2. Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība, 1959–1962. Paulauskienė Aldona 1979: Gramatinės lietuvių kalbos veiksmažodžių kategorijos. Vilnius: Mokslas. Paulauskienė Aldona 1989: Gramatinės lietuvių kalbos vardažodžių kategorijos. Vilnius: Mokslas. Paulauskienė Aldona 1994: Lietuvių kalbos morfologija. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Pottier B. 1962: Systématique des éléments de relation. Paris. Rosinas Albertas 1988: Baltų kalbų įvardžiai. Vilnius: Mokslas. Urbutis Vincas 1978: Žodžių darybos teorija. Vilnius: Mokslas. Zinkevičius Zigmas 1980: Lietuvių kalbos istorinė gramatika 1. Vilnius: Mokslas. Бенвенист Эмиль 1974: Общая лингвистика. Москва: Наука. Булыгина Татьяна В. 1970: Морфологическая структура слова в современном литовском литературном языке (в его письменной форме).– Морфологическая структура слова в индоевропейских языках. Москва: Наука. 390 Acta Linguistica Lithuanica LXXI Latviešu valodas gramatika Вандриес Ж. 1937: Язык. Москва. Кацнельсон Соломон Д. 1972: Типология языка и речевое мышление. Ленинград. Степанов Юрий С. 1971: Семиотика. Москва: Наука. Степанов Юрий С. 1981: Имена. Предикаты. Предложения. Москва: Наука. Įteikta 2014 m. rugsėjo 9 d. ALDONA PAULAUSKIENĖ Vilniaus universitetas Balio Sruogos g. 8-1, LT- 10220 Vilnius, Lietuva [email protected] Recenzijos / Reviews 391