Onymische Ambiguität in der Literatur

VOLKER KOHLHEIM Bayreuth Научные направления исследований: теория имени, антропономастика, ходонимия, литературная ономастика. ОНИМИЧЕСКАЯ АМБИГУИТЕТНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ Неопределённость имён в литературе АННОТАЦИЯ Амбигуитетность — ключевое понятие современной поэтики. Хотя существуют различные трактовки понятия литературной амбигуитетности, я хотел бы присоединиться к классическому определению Уильяма Эмпсона, согласно которому амбигуитетность имеет место всякий раз, когда словесный нюанс, каким бы тонким он ни был, допускает альтернативные реакции на один и тот же фрагмент речи. Далее будет показано не только, что амбигуитетность может распространяться и на литературные имена, но и проведено различие между различными видами онимической амбигуитетности в литературных текстах. В заключение будет задан вопрос о том, что анализ поэтонимической амбигуитетности может сказать о когнитивной обработке имён собственных. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: амбигуитетность, онимическая амбигуитетность, литературные имена (поэтонимы), когнитивистика. АННОТАЦИЯ Амбигуитет — ключевое понятие современной поэтики. Хотя существуют различные концепции литературного амбигуитета, я предпочитаю придерживаться классического определения Уильяма Эмпсона, согласно которому любая словесная нюансировка, допускающая альтернативные реакции на один и тот же фрагмент языка, может считаться амбигуитетной. Эта статья не только стремится показать, что амбигуитет может распространяться и на литературные имена, но и пытается разграничить различные виды онимической амбигуитетности в литературных текстах, а также выяснить, что мы можем узнать из поэтонимической амбигуитетности о ментальной обработке собственных имён. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: амбигуитет, онимическая амбигуитетность, литературные имена, когнитивистика. Straipsniai / Articles 111 VOLKER KOHLHEIM В лингвистике сложилось широкое согласие относительно понятия амбигуитетности: амбигуитетность — это «чётко описываемая многозначность слова или более крупной языковой единицы» (Bauer 2008: 17). При этом необходимо различать лексическую и структурную амбигуитетность. Первая возникает на уровне слова, причём (не всегда с полной чёткостью) можно различать омонимию и полисемию. Структурная амбигуитетность имеет место, когда сложную языковую единицу, как правило предложение, можно интерпретировать по-разному. Если в обычном повседневном общении амбигуитетность почти никогда не замечают или сразу устраняют (дизамбигуируют), то в поэтике она играет большую роль и даже стала ключевым понятием современной поэтики; Роман Якобсон видит в ней сущность поэтического (Jakobson 1960: 371; Nöth 2000: 451). Как установил Ян Мукаржовский (1989), столь важная роль амбигуитетности в литературном произведении объясняется тем, что языковой знак в литературе хотя и не утрачивает полностью связи с внеэстетической реальностью, но референция в художественном произведении осуществляется не столь однозначно, как это обычно происходит в реальном мире (см. также Kohlheim 2006a: 274–80). И всё же в теории литературы понятие амбигуитетности определено далеко не так однозначно, как в языкознании. Так, в диссертации, посвящённой литературной амбигуитетности, Шломит Риммон предлагает говорить об двусмысленности лишь в тех случаях, когда две возможные интерпретации взаимно исключают друг друга, как в знаменитой повести Генри Джеймса The Turn of the Screw: либо в Блай есть призраки, либо их нет, однако возможны обе интерпретации (Rimmon 1977: 11). Напротив, Абрахам Каплан и Эрнст Крис (1948: 417–421) выделяют пять различных видов эстетической амбигуитетности: дизъюнктивная амбигуитетность, аддитивная амбигуитетность, конъюнктивная амбигуитетность, интегративная амбигуитетность и проективная амбигуитетность. Уильям Эмпсон, который в своей книге Seven Types of Ambiguity определяет амбигуитетность как существенную характеристику поэтического языка, также исходит из широкого определения этого понятия. Он предлагает говорить об амбигуитетности всякий раз, «когда какая-либо словесная нюансировка, пусть даже самая незначительная, оставляет пространство для альтернативных реакций на один и тот же фрагмент языка».1 Под «фрагментом языка», piece of language, можно понимать и собственные имена; более того, они подвержены амбигуитетности в повышенной степени и порождают её самым разнообразным образом. Некоторые из этих способов создания амбигуитетности в литературном произведении не отличаются от тех, которыми она возникает в реальной жизни 1 Empson (1966: 1): “I propose to use the word [ambiguity] in an extended sense, and shall think relevant to my subject any verbal nuance, however slight, which gives room for alternative reactions to the same piece of language.” 112 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur Иные же ограничены эстетической сферой. Ниже будет предпринята попытка систематизировать различные виды поэтонимической амбигуитетности на примерах из немецко- и англоязычной литературы. В качестве первого примера можно привести случай, когда неясно, употребляется ли вообще лексема как проприум или (всё ещё) как апеллятив. Название пьесы Оскара Уайльда The Importance of Being Earnest (1893) может служить примером, однако этот вид амбигуитетности здесь далее рассматриваться не будет. Совершенно иной вид амбигуитетности представлен в опере Рихарда Вагнера Die Meistersinger von Nürnberg. Только что франконскому рыцарю Вальтеру фон Штольцингу удалось после богослужения перемолвиться словом с Евой, прекрасной дочерью золотых дел мастера Погнера. Кормилица Евы Магдалена крайне удивлена взаимопониманием, так быстро возникшим между Евой и Вальтером, ведь впервые они встретились лишь накануне. Ева оправдывается словами (Wagner 1978 [1867]: 404): Именно это так быстро мне принесло страданье, что я давно уже видела его в образе! Скажи, разве не приблизился он совсем как Давид? Магдалена ошеломлена: ведь она и сама влюблена в Давида, в ученика-подмастерья Давида. «Ты с ума сошёл? Как Давид?» — ревниво восклицает она. Но Ева успокаивает её: «Как Давид на картине». Теперь Магдалена думает, что Ева имеет в виду имя Давид псалмопевца Давида, которого мейстерзингеры почитают своим покровителем: «Ах! — ты имеешь в виду царя с арфой / и длинной бородой на щите мейстерзингеров?» Но, конечно, Ева имеет в виду не этого царя Давида, а юного сияющего героя: Нет! Тот, кто камнем поверг Голиафа, с мечом на поясе, с пращой в руке, с главой, озарённой светлыми кудрями, — таким его изобразил мастер Дюрер! Тогда Магдалена, вновь имея в виду своего David, с облегчением вздыхает: «Ах, Давид! Давид!» (Wagner 1978 [1867]: 404; см. также Kohlheim, Kohlheim 2013). Очевидно, здесь имеет место референциальная неоднозначность, обусловленная широко обсуждаемым фактом, что имя как языковой знак, как «проприальная лемма» в терминологии Willy Van Langendonck (2007), может соотноситься с неограниченным числом референтов (ср. Windberger-Heidenkummer 2011). Straipsniai / Articles 113 VOLKER KOHLHEIM Поэтому для логика Дэвида Каплана имя собственное в принципе неоднозначно.2 Однако — и именно это делает данный пример интересным также с точки зрения философии языка — здесь вымышленная сущность Ева отсылает к исторической фигуре реального мира, изображённой Дюрером, а именно к библейскому Давиду, победившему Голиафа. Вымышленная сущность Магдалена, напротив, сначала соотносит проприальную лемму Давид с человеком из вымышленного мира, к которому принадлежат и сама Ева, и Магдалена, — учеником-ремесленником Давидом, — а затем с облегчением обнаруживает, что имелся в виду исторический персонаж царь Давид. Таким образом, референциальное соотнесение вымышленных персонажей происходит без затруднений как внутри вымышленного мира, так и за его пределами; здесь этот аспект можно лишь упомянуть, но невозможно рассмотреть подробнее.3 Однако имена собственные могут быть неоднозначны и сами по себе, per se, в разных отношениях. Так, не всегда заранее ясно, отсылает ли имя к мужчине или женщине, имеется ли в виду человек, животное или даже место. Хотя вопрос о том, принадлежат ли категориальные значения или пресуппозиции проприю как необходимая его составляющая или же речь идёт лишь о статистических эмпирических закономерностях, случайных для имени собственного, остаётся спорным.4 Кроме того, от языка к языку здесь всё устроено по-разному. Однако факт состоит в том, что писатели охотно используют подобную амбивалентность. Я предлагаю говорить здесь о внутренне присущей онимной неоднозначности. Очевидно, что этот вид неоднозначности не ограничивается литературой. Архетип девочки, находящейся на грани между детством и зрелостью, в немецкой литературе — Мигнон. Однако Мигнон изначально не имя: это субстантивированное французское прилагательное, которое можно перевести примерно как «любимец» или «любимица».5 Подобно немецкому слову, заимствованное слово Mignon во времена Гёте могло относиться как к мужчинам, так и к женщинам: об актрисе Каролине Ягеманн в рецензии 1800 года говорилось: «Вскоре она стала Мигнон публики» (Kommentar zu Goethe 1977 [1795/96]: 719). Такое обозначение, не указывающее на пол, полностью соответствует андрогинной сущности Мигнон; впервые увидев её, Вильгельм Мейстер «не мог решить, считать ли её мальчиком или девочкой» (Goethe 1977 [1795/96]: 86). И сама Мигнон настойчиво отвечает «на попытки окончательно закрепить за ней женственность: 2 Kaplan (1989: 563): „Unlike indexals like ‘I’ proper names really are ambiguous.“ 3 В рамках теории возможных миров «trans-world identity» рассматривают, в частности, Doležel (1998: 17–18); Ronen (1994: 57–60); Kripke (2013: 81f.). 4 Vgl. hierzu Anderson (2007: 135f.); Van Langendonck (2007: 71f.); Coates (2012: 125–129). 5 См. Kommentar zu Goethe (1977 [1795/96]: 719); Schwanke (1992: 354–359). 114 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur «Я мальчик: я не хочу быть девочкой!»» (Wetzel 1989: 329). Однако неоднозначность Мигнон касается не только вопроса пола, но и лингвистического статуса языкового знака: введённое как апеллятив, по ходу романного действия Мигнон всё же становится чем-то вроде имени собственного ребёнка, тем более что она упорно отказывается назвать своё настоящее имя.6 Между тем Мигнон в немецком языке даже превратилось в признанное женское личное имя (Seibicke 2000: 327); таким образом, произошло изменение грамматического рода французского слова с мужского на женский. Двенадцатилетняя главная героиня романа Карсон Маккаллерс The Member of the Wedding, впервые опубликованного в 1946 году, также находится на этом тревожном промежуточном этапе: её волосы подстрижены как у мальчика (McCullers 2008: 8), и она тоже мечтает быть мальчиком и отправиться на войну.7 В отличие от Мигнон, эта «пацанка» вполне носит имя — сначала это гендерно неоднозначное ласкательное имя Фрэнки. Примечательно, что, когда ей иногда надоедает её промежуточное состояние, ей надоедает и собственное имя: «This was the summer when Frankie was sick and tired of being Frankie» (McCullers 2008: 29). Соответственно, во второй части романа она решает завести себе визитные карточки с претенциозным именем Miss F. Jasmine Addams, Esq. (McCullers 2008: 61), а в третьей части, в конце романа, уже разочарованная, но и повзрослевшая, упоминается лишь под однозначно женским именем Фрэнсис (McCullers 2008: 167 и далее). Имена, не указывающие на пол, в английском языке встречаются гораздо чаще, чем в немецком, где в неофициальной сфере они обычно представлены лишь гипокористическими формами. Тем не менее многие такие имена тяготеют к одному из полов, например имя Robin — к мужскому. Поэтому промышленник Вик Уилкокс в романе Дэвида Лоджа Nice Work ожидает увидеть учёного-мужчину, когда ему сообщают, что Робин Пенроуз будет в рамках академического проекта «наблюдать» за его работой. Поэтому его изумление, когда перед ним появляется молодая женщина, вполне объяснимо (Lodge 1989: 106f.). Именно словарь личных имён подсказал Дэвиду Лоджу идею построить комическую сцену на гендерной неоднозначности имени Robin/Robyn; вместе с тем он считал, что «андрогинное» имя Robyn очень подходит его феминистски настроенной и уверенной в себе героине (Lodge 2011: 38). 6 Goethe (1977 [1795/96]: 522): Mignon дала «клятву [...] никому из живых не рассказывать подробнее о своём жилище и происхождении». 7 McCullers (2008: 30f). Der Roman spielt während des Zweiten Weltkriegs in einer Kleinstadt in Georgia/USA. Straipsniai / Articles 115 VOLKER KOHLHEIM В отличие от реальной жизни, имя, первоначальное лексическое значение которого еще распознаваемо, в литературном произведении автоматически становится «говорящим». Это объясняется тем, что, встречая имя в литературном произведении, мы должны исходить из того, что автор выбрал его намеренно: оно никогда не достается своему носителю случайно. Поэтому говорящие имена — выражение принадлежит Лессингу — встречаются уже в античности (Birus 1987: 40). Хотя говорящие имена часто выражают то, что действительно характеризует их носителя, как в случае с Squire Allworthy у Джона Филдинга в Tom Jones (1749), уже с ранних времен говорящие имена используются иронически или в противоположном смысле. Так, Angelo в шекспировской пьесе Measure for Measure (1604; акт III, 2, 249–254) вовсе не ангелоподобен. Именно эта всегда возможная ироническая или антитетическая функция с самого начала делает говорящие имена амбивалентными: лишь по ходу повествования мы обычно можем узнать, оправдывает ли прозрачное по смыслу имя возложенные на него ожидания. Прекрасный пример такой амбивалентности — Mittler в романе Гёте Wahlverwandtschaften: сначала он представлен как вполне успешный посредник,8 но с Эдуардом и Шарлоттой терпит неудачу. Если здесь двусмысленность говорящего имени в значительной мере сохраняется, то Теодор Фонтане, мастер иронического именования, склонен немедленно устранять эту онимную двусмысленность, а точнее, вообще не допускать её возникновения. Так, коммерции советник Трайбель на устроенном им обеде высказывается о двух дамах: «Две придворные дамы; дородная: госпожа майорша фон Цигенхальс, а недородная [...]: фрейлейн Эдвине фон Бомст» (Fontane 1969 [1892]: 23). Ирония, как пишет Ролан Барт (1974: 66), «всегда исходит из надёжного места». Здесь таким местом служит однозначное замечание о полноте обеих дам. И этого мало: Трайбель ещё и рассуждает о внушительном объёме груди госпожи Цигенхальс и философствует: «Впрочем, это такие забавные противоречия, которые веселят жизнь. Клопшток был поэтом, а другой, которого я знал лично, носил фамилию Грипенкерль» (Fontane 1969 [1892]: 24). Следует добавить, что имя фон Бомст проявляет суггестивную силу не как собственно говорящее, а как звукосимволическое имя.9 Также в романе «Госпожа Дженни Трайбель» появляется гувернантка фрейлейн Хониг, о которой сразу говорится, что она 8 Goethe (1977 [1809]: 255): „Solange er im Dienste war, hatte sich kein Ehepaar scheiden lassen [...].“ 9 Man vergleiche hierzu auch Demetz (1964: 194). 116 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur «ее суровые черты казались протестом против ее имени».10 Как только в игру вступает ирония, места для амбивалентности не остается. Это относится и к именам в литературном произведении. Если в этих случаях имена «говорят» благодаря своей допроприальной семантике, то имя может обращать внимание на скрытые или противоречивые черты характера своего носителя и потому, что прежде его носили уже известные люди — будь то личности из внетекстовой реальности или литературные персонажи.11 Здесь имя получает значение благодаря заключенным в нем интертекстуальным связям. Не всегда это происходит столь наглядно, как в случае с социал-демократом и членом профсоюза, мастером-механиком Napoleon Fischer из романа Генриха Манна Der Untertan: читатель, конечно, сразу задается вопросом, соответствует ли тот требованиям, заключенным в этом имени. Гораздо тоньше действует Фонтане в Irrungen, Wirrungen, где главная героиня носит имя Lene — сокращенную форму библейского имени Maria Magdalena, колеблющегося между грехом и святостью. В романе Вильгельма Раабе Unruhige Gäste сюжетно значимой становится даже интертекстуальная амбивалентность, присущая имени Phöbe. Когда молодой студент Файт фон Билов впервые слышит женское имя Phöbe в мансарде своего товарища по университету, оно звучит для него «лишь мило и эллински», и он «радостно восклицает его в сторону полумесяца над крышами в немецкую весеннюю ночь» (Raabe 1961 [1885]: 190). В «эллинском» контексте имя Phöbe отсылает к Phoibos Apollon (Böschenstein 1986: 28, прим. 55), но одновременно и к девственной богине Луны Artemis, носившей также прозвище Phöbe, или Сияющая (Lensing 1988: 162). Упоминание «полумесяца» в тексте Раабе невозможно не заметить. Но когда Файт фон Билов, смертельно больной к концу романа — не в последнюю очередь из-за знакомства с Phöbe, — неожиданно в письме взывает к богине «Персефонии [...]» (Raabe 1961 [1885]: 333), «богине подземного мира, имя которой этимологически возводят к луне и которую часто представляют спутницей Артемиды» (Lensing 1988:162), эти мифологические и онимные отсылки делают очевидной тему Эроса и Танатоса, вытесненную автором в подтекст (Lensing 1988: 163). Эта тема здесь вытеснена и табуирована в том смысле, что мифологическая отсылка имени Phöbe в явном тексте сразу же перекрывается другой, а именно библейской отсылкой 10 Fontane (1969 [1892]: 33). Terminologisch herrscht hinsichtlich derartiger Namen noch Unsicherheit. Hengst/Sobanski (2000) sprechen hier von „konträren Namen“, Hengst/Vasil’eva (2007: 151) vom lying name. Das Entstehen von Komik durch derartige Namen erklärt Pohl (2005) mittels kognitivistischer Konzepte. 11 Die literarische Onomastik spricht hier von „verkörperten Namen“; vgl. Birus (1987: 45). Straipsniai / Articles 117 VOLKER KOHLHEIM — ведь Phöbe — также имя той «служительницы церкви в Кенхреях», которую апостол Павел, вероятно как переносчицу своего послания, рекомендует римской общине словами «наша сестра» (Рим. 16:1; Raabe 1961 [1885]: 190). Поэтому некоторые интерпретаторы видят в Phöbe исключительно «сестру»: «Функции Фебы в доме родного брата — сестринские, „сестринские“ и ее обязанности в деревне».12 В конечном счете амбивалентность ее имени, связанная с греческой мифологией и христианством, отражает внутреннюю противоречивость персонажа, который, как выразился один из лучших современных знатоков Раабе, «is not an easy character to read» (Sammons 1987: 246). С XIV–XV веков имя и фамилия образуют в Германии, а также в Англии, «полное имя» человека.13 Существует целый ряд немецких, а также английских фамилий, образованных от личных имён без формальных изменений, например Фридрих, Лукас, Вернер.14 Двусмысленность, возникающую из-за отсутствия маркировки фамилии, использует, например, писатель Бодо Кирхгоф в начале своего романа «Инфанта», действие которого происходит на Филиппинах: «Немец [...] вдруг представился как Лукас. „Мистер Лукас Курт?“ — „Мистер Курт Лукас“. — „Значит, на наклейке было указано ваше имя“. — „Кто-то ошибся. Как и вы“» (Kirchhoff 1990: 7). Однако автору доступны и другие, более значимые для текста возможности онимной двусмысленности, обусловленные двумя составляющими полного имени; они могут стать продуктивными в литературном отношении, например, когда имя и фамилия каким-либо образом контрастируют. Хрестоматийный пример такого «расщеплённого» (Presch 2002: 3f. и далее) или «антитетического» имени (Demetz 1964: 197–201) — Тонио Крёгер (1903) Томаса Манна. Антитетичность двух составляющих имени обусловлена здесь языковым и географическим маркированием Тонио как романского, то есть «южного», имени и Крёгер как нижненемецкого, то есть «северного», имени.15 Вместе эти маркированные имена создают двусмысленность, конститутивную для конфликтной натуры главного героя новеллы Манна. Но Томас Манн отнюдь не первый, кто использует этот онимный стилистический приём; здесь он довольно точно следует за Теодором Фонтане, который в романе «Эффи Брист» описывает одного «[...] маленького сутулого и уже почти 12 Höhler (1969: 131). Signifikanterweise tritt Phebe auch als Schwester Holden Caulfields in J. D. Salingers Roman The Catcher in the Rye (1951) auf. 13 Der Terminus nach Seibicke (2008: 10, 14f.). 14 Vgl. zur Entstehung dieser Familiennamen Kohlheim (2000). 15 Nach Birus (1987: 45) handelt es sich hierbei um „klassifizierende“ Namen. 118 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur почти сросшегося с ним господина, который при этом обладал чем-то столь изысканным […]», дает имя Alonzo Gieshübler. Фонтане, как, впрочем, и Томас Манн, любит заставлять своих персонажей комментировать броские имена, и потому, когда аптекаря Alonzo Gieshübler представляют Эффи, она метко замечает: «И сразу же вижу, что вы не такой, как все. […] Возможно, дело и в имени, которое в вашем случае тоже играет свою роль. Это всегда было излюбленным утверждением нашего старого пастора Нимайера: имя — так он любил говорить, особенно крестильное имя, — обладает чем-то таинственно предопределяющим, и, по-моему, Alonzo Gieshübler открывает перед человеком совершенно новый мир, да, я бы даже осмелилась сказать, что Alonzo — имя романтическое, имя прелестницы». — «Да, милостивая государыня, вы попали в точку», — отвечает ей Гисгюблер (Fontane 1969 [1895]: 64f.). «Имя прелестницы» Alonzo отсылает к Испании, откуда действительно родом мать Гисгюблера, а тем самым — к донкихотским чертам этого персонажа, который охотнее всего хотел бы «сражаться и умереть» за Эффи «как Сид или какой-нибудь иной кампедор» (Fontane 1969 [1895]: 66); фамилия же, напоминающая о богемской минеральной воде (Demetz 1964: 199), олицетворяет бюргерское начало этого аптекаря, который также гордится тем, что Гисгюблеры «уже в четвертом поколении, целых сто лет» служат аптекарями в этом городе (Fontane 1969 [1895]: 65; ср. также Demetz 1964: 199). Alonzo Gieshübler принимает двойственность своего имени и плодотворно ее использует. Совсем иначе обстоит дело с учителем музыки и композитором Niels Wrschowitz из последнего романа Фонтане Der Stechlin. Niels Wrschowitz настолько страдает от антитетичности своего имени, что «впадает в докторское звание из своего рода отчаяния» (Fontane 1969 [1899]: 130). Ведь причина не в языково-географической антитезе его полного имени, составленного из датского и чешского элементов, как можно было бы ожидать,16 а в неприятии имени Niels, объяснимом лишь его личной биографией: такое же имя носил датский композитор Нильс Гаде, которого он презирал. «Нильс Гаде, — говорится у Фонтане, — был для него воплощением всего тривиального и незначительного […], и потому ему пришла в голову мысль вычеркнуть имя из своей визитной карточки, заменив его докторским титулом» (Fontane 1969 [1899]: 131f.). И здесь становится очевидно, что Фонтане склонен как можно скорее разрешать онимическую неоднозначность в пользу той или иной однозначности. Однако Фонтане не первым плодотворно использует неоднозначность полного имени одного из своих персонажей. Среди предшественников здесь прежде всего следует назвать Жана Поля, который в опубликованном в 1809 году романе Des Feldpredigers 16 Demetz (1964: 200): „Wrschowitz war zur Zeit Fontanes das Wedding des tschechischen Prag“. Straipsniai / Articles 119 VOLKER KOHLHEIM Schmelzle Reise nach Flätz посредством неоднозначности полного имени своего героя — Attila Schmelzle — метко выражает его внутренний конфликт. В отличие от исторической личности вождя гуннов, с которой неизбежно ассоциируется имя Attila, этот полевой проповедник отличается чрезмерной боязливостью — чертой характера, неоднократно закодированной в его фамилии Schmelzle: если имя Schmelzle благодаря звуковой символике и созвучию с нарицательным словом Schmalz вызывает представление о мягкотелости, то это впечатление еще усиливается уменьшительным суффиксом -le, который по языково-географическим признакам относится к швабскому диалекту и, по крайней мере для нешваба, звучит уменьшительно-ласкательно. Сам же он, разумеется, полагает, что в него вселился «покровитель крестильного имени Аттила — больше, чем это подобает» (Jean Paul 1987 [1809]:16). Это представление, в свою очередь, опровергает его молодая, энергичная жена Teutoberga, его «добрая женушка Bergelchen» (Jean Paul 1987 [1809]: 22), как он сам ее называет, когда она именует его своим «очаровательным Аттелем» (Jean Paul 1987 [1809]: 24) или «уж очень славным Аттельхеном» (Jean Paul 1987 [1809]: 58). Впрочем, эти варианты имен и игра с ними не должны заслонять того, что под маской комического в образе Attila Schmelzle разыгрывается в конечном счете трагический внутренний конфликт между притязаниями и действительностью, отчетливо выраженный уже в неоднозначности его имени (ср. также Kohlheim 2006b: 441–445). Показав, что поэтонимическая неоднозначность является важным средством литературного конструирования, в заключение следует спросить, что возможность использовать онимическую неоднозначность говорит о природе имени собственного и его когнитивной обработке. «Однако ценными союзниками, — однажды объяснял Фрейд, — являются поэты», ибо «в душеведении […] они далеко опережают нас, обычных людей […]» (Freud 2010: 9). Можно предположить, что они способны дать нам представление не только о психических состояниях, но и о познании. Примеры вроде Frau Majorin von Ziegenhals и Fräulein Edwine von Bomst прежде всего показывают, как называние имен собственных фактически формирует литературного персонажа в мозгу читателя (ср. Kohlheim 2007): нам вовсе не нужно знать об этих двух дамах что-либо еще, и все же мы составляем о них довольно конкретное представление. Фонтане и пытается перевернуть с ног на голову образы худощавой Majorin von Ziegenhals и полной Fräulein von Bomst, которые, вероятно, изначально возникают в мозгу почти у всех читателей, но это удается ему лишь с трудом или вовсе не удается; каждый читатель романа может проверить это на себе. То, что образ худощавой Majorin von Ziegenhals так быстро и прочно закрепляется в мозгу даже вопреки тексту Фонтане, объясняется тем, что, как полагает когнитивистское направление embodied cognition 120 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur выяснил, что при когнитивной обработке обозначений животных преимущественно активируются зрительные области мозга и при этом моделируются прототипические образы названных животных (Rickheit, Weiss, Eikmeyer 2010: 110). Как показала Инге Поль, комизм, задуманный Фонтане, возникает здесь из противоречия между культурно обусловленными ожиданиями реципиента («мир опыта 1»), согласно которым говорящее имя оправдывает своё обещание, и построенным на контрасте текстовым миром («мир опыта 2»): «Реципиент должен вывести неожиданный, конфликтный мир опыта 2» (Pohl 2005: 415). Авторы также знают, что в мозгу читателей при упоминании имени возникает представление о том, идёт ли речь о женщине или мужчине. Во всяком случае, вслед за Van Langendonck (2013: 104f.) они учитывают эти категориальные значения имён собственных, хранящиеся в семантической памяти (по Tulving 2002) читателей, и используют эффект неожиданности, если имя не соответствует прототипической модели, как это делает Дэвид Лодж со своим женским персонажем Robyn. Упоминание таких имён, как Alonzo Gieshübler, Niels Wrschowitz или Attila Schmelzle, в свою очередь, активирует энциклопедические знания, хранящиеся в семантической памяти читателей (Rickheit, Weiss, Eikmeyer 2010: 36f.); они могут относиться к типологии имён и географии, как в случае первых двух имён, или к истории, как в случае с Attila Schmelzle. ЛИТЕРАТУРА ЛИТЕРАТУРНЫЕ ТЕКСТЫ Fontane Theodor 1969 [1892]: Frau Jenny Treibel. – Nymphenburger Fontane-Ausgabe 11. München: Nymphenburger. Fontane Theodor 1969 [1895]: Effi Briest. – Nymphenburger Fontane-Ausgabe 12. München: Nymphenburger. Fontane Theodor 1969 [1899]: Der Stechlin. – Nymphenburger Fontane-Ausgabe 13. München: Nymphenburger. Goethe Johann Wolfgang von 1977 [1795/96]: Wilhelm Meisters Lehrjahre. – Goethes Werke VII. 9., Aufl., hrsg. von E. Trunz. München: C. H. Beck. Goethe Johann Wolfgang von 1977 [1809]: Die Wahlverwandtschaften. Ein Roman. – Goethes Werke VI. 9., Aufl., hrsg. von Erich Trunz. München: C. H. Beck. Jean Paul 1987 [1809]: Des Feldpredigers Schmelzle Reise nach Flätz. – Jean Paul, Sämtliche Werke, Abt. I, Bd. 6, 4., Aufl., hrsg. von Norbert Miller. München: Hanser. Kirchhoff Bodo 1990: Infanta. Frankfurt a. Main: Suhrkamp. Straipsniai / Articles 121 VOLKER KOHLHEIM Lodge David 1989: Nice Work. London: Penguin. McCullers Carson 2008 [1946]: The Member of the Wedding. London: Penguin. Raabe Wilhelm 1961 [1885]: Unruhige Gäste. Ein Roman aus dem Säkulum. – W. Raabe. Sämtliche Werke 16. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht. Wagner Richard 1978 [1867]: Die Meistersinger von Nürnberg. – R. Wagner. Die Musikdramen. München: Deutscher Taschenbuchverlag, 399–503. ДРУГАЯ ЛИТЕРАТУРА Anderson John M. 2007: The Grammar of Names. Oxford: Oxford University Press. Barthes Roland 1974: Die Lust am Text. Aus dem Französischen von Traugott König. Frankfurt am Main: Suhrkamp. Bauer Matthias 2008: Ambiguität. – Metzler Lexikon Literatur- und Kulturtheorie. Ansätze – Personen – Grundbegriffe, hrsg. von A. Nünning. 4. Aufl. Stuttgart, Weimar: Metzler, 17. Birus Hendrik 1987: Vorschlag zu einer Typologie literarischer Namen. – LiLi. Zeitschrift für Literaturwissenschaft und Linguistik 17(67), 38–51. Böschenstein Renate 1986: Mythologie zur Bürgerzeit. Raabe – Wagner – Fontane. – Jahrbuch der Raabe-Gesellschaft, 7–34. Coates Richard 2012: Eight Issues in the Pragmatic Theory of Properhood. – Acta Linguistica Lithuanica 66, 119–140. Demetz Peter 1964: Formen des Realismus: Theodore Fontane. Kritische Untersuchungen. München: Hanser. Doležel Lubomír 1998: Heterocosmica. Fiction and Possible Worlds. Baltimore, London: John Hopkins University Press. Empson William 1966: Seven Types of Ambiguity. New York: New Directions. Freud Sigmund 2010: Der Wahn und die Träume in W. Jensens „Gradiva“. – Sigmund Freud: „Der Dichter und das Phantasieren“, hrsg. von O. Jahraus. Schriften zur Kunst und Kultur, Stuttgart: Reclam, 7–100. Hengst Karlheinz, Sobanski Ines 2000: Eigennamen als Strukturelemente im literarischen Text. – English in the Modern World. Festschrift for Hartmut Breitkreuz on the Occasion of his Sixtieth Birthday (= Foreign Language Studies 5). Frankfurt a. Main: Peter Lang, 79–101. 122 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur Hengst Karlheinz, Vasil’eva Natalia 2007: Naming in Texts. Literary Onomastics as Integration in Text Linguistics. – Nominalization, Nomination and Naming, ed. by Ch. Todenhagen, W. Thiele. Tübingen: Stauffenburg, 145–156. Höhler Gertrud 1969: Unruhige Gäste. Das Bibelzitat in Wilhelm Raabes Roman (= Abhandlungen zur Kunst-, Musik- und Literaturwissenschaft 85). Bonn: Bouvier u. Co. Jakobson Roman 1960: Linguistics and Poetics. – Style in Language, ed. by Th. A. Sebeok. Cambridge, Mass.: MIT Press, 350–377. Kaplan Abraham, Kris Ernst 1948: Esthetic Ambiguity. – Philosophy and Phenomenological Research 8, 415–435. Kaplan David 1989: Demonstratives. – Themes from Kaplan, ed. by J. Almog, J. Perry, H. Wettstein. Oxford: Oxford University Press, 481–563. Kohlheim Rosa, Kohlheim Volker 2013: Namen und Namengebung bei Richard Wagner. – Beiträge zur Namenforschung: Neue Folge 48, 445–462. Kohlheim Volker 2000: Ein Typ onomastischer Ambiguität: Familiennamen aus Rufnamen. – Onomastik. Akten des 18. Internationalen Kongresses für Namenforschung. Trier, 12.-17. April 1993, Bd. 2, hrsg. von D. Kremer, R. Šrámek. Tübingen: Max Niemeyer, 64–76. Kohlheim Volker 2006a: Jan Mukařovský und die literarische Onomastik. Versuch einer Grundlegung. – Acta onomastica 47, 274–280. Kohlheim Volker 2006b: Der Eigenname bei Jean Paul: Seine Funktion, seine Problematik. – Beiträge zur Namenforschung: Neue Folge 41, 439–466. Kohlheim Volker 2007: Die literarische Figur und ihr Name. – Namenkundliche Informationen 91/92, 97–127. Kripke Saul 2013: Reference and Existence. The John Locke Lectures. New York: Oxford University Press. Lensing Leo A. 1988: Naturalismus, Religion und Sexualität. Zur Frage der Auseinandersetzung mit Zola in Wilhelm Raabes „Unruhige Gäste“. – Jahrbuch der Raabe-Gesellschaft, 145–167. Lodge David 2011: The Art of Fiction. London: Vintage. Mukařovský Jan 1989: Die Bedeutung der Ästhetik. – Kunst, Poetik, Semiotik, übersetzt von E. e W. Annuß. Frankfurt a. Main: Suhrkamp, 59–75. Nöth Winfried 2000: Handbuch der Semiotik. Stuttgart, Weimar: Metzler. Straipsniai / Articles 123 VOLKER KOHLHEIM Pohl Inge 2005: Anthroponyme – Konstituenten der Literarizität poetischer Texte. – Texte. Spielräume interpretativer Näherung (= Landauer Schriften zur Kommunikations- und Kulturwissenschaft 5), hrsg. von S. Merten, I. Pohl. Landau: Knecht, 411–427. Presch Gunter 2002: Namen in Konfliktfeldern. Wie Widersprüche in Eigennamen einwandern (= Tübinger Beiträge zur Linguistik 460). Tübingen: G. Narr. Rickheit Gert, Weiss Sabine, Eikmeyer Hans-Jürgen 2010: Kognitive Linguistik. Theorien, Modelle, Methoden. Tübingen, Basel: A. Francke. Rimmon Shlomith 1977: The Concept of Ambiguity – the Example of James. Chicago, London: The University of Chicago Press. Ronen Ruth 1994: Possible Worlds in Literary Theory. Cambridge: Cambridge University Press. Sammons Jeffrey L. 1987: Wilhelm Raabe. The Fiction of the Alternative Community. Princeton, N. J.: Princeton University Press. Schwanke Martina 1992: Name und Namengebung bei Goethe. Computergestützte Studien zu epischen Werken (= Beiträge zur Namenforschung: Neue Folge, Beiheft 38). Heidelberg: C. Winter. Seibicke Wilfried 2000: Historisches Deutsches Vornamenbuch 3: L–Sa. Berlin, New York: de Gruyter. Seibicke Wilfried 2008: Die Personennamen im Deutschen. Berlin, New York: de Gruyter. Tulving Endel 2002: Episodic Memory: From Mind to Brain, – Annual Reviews in Psychology 53, 1–25. Van Langendonck Willy 2007: Theory and Typology of Proper Names. Berlin, New York: Mouton de Gruyter. Van Langendonck Willy 2013: A Semantic-Pragmatic Theory of Proper Names. – Acta Linguistica Lithuanica 69, 99–127. Wetzel Michael 1989: Le Nom/n de Mignon. – Der Schein des Schönen, hrsg. von D. Kamper, Ch. Wulf. Göttingen: Steidl, 380–410. Windberger-Heidenkummer Erika 2011: Onymische Monovalen z und Klassenbildung. Ein onomastisches Problem und seine methodischen Folgen. – Methoden der Namenforschung. Methodologie, Methodik und Praxis, hrsg. von A. Ziegler, E. Windberger-Heidenkummer. Berlin: Akademie-Verlag, 29–46. 124 Acta Linguistica Lithuanica LXXII Onymische Ambiguität in der Literatur Неопределённость имён собственных в литературе Р Е З Ю М Е Смысловая неопределённость — ключевое понятие современной поэтики. Из множества различных концепций смысловой неопределённости в литературе в этой статье используется классическое определение данного феномена, предложенное Уильямом Эмпсоном. Согласно этому определению, неопределённым следует считать любой языковой сегмент, допускающий различное восприятие передаваемой информации. Цель статьи — не только выявить связь между смысловой неопределённостью и литературными именами, но и описать семантическое варьирование различных онимов, встречающееся в художественных произведениях. Кроме того, анализируется влияние поэтической смысловой неопределённости на особенности употребления имён собственных. Получено 18 января 2015 г. V O L K E R K O H L H E I M Schlosshof Birken 11, D–95447 Bayreuth, Deutschland [email protected] Straipsniai / Articles 125