Filosofija ir gimtoji kalba

NAGLIS KARDELIS Вильнюсский университет Идентификатор ORCID: orcid.org/0000-0002-2179-3754 Направления научных исследований: философия языка, философия Античности, философия Античности, философия Средневековья, философия религии. DOI: doi.org/10.35321/all89-13 ФИЛОСОФИЯ И РОДНОЙ ЯЗЫК Вопрос о том, на каком языке философ должен философствовать, кажется, очень прост, как прост и ответ на него: философствовать следует на том языке, на котором мыслят, — ведь стихия философии — это стихия мышления, но не всякого, а именно мышления, обретшего речь и оформленного в словах. Если человек не утратил полностью своей национальной самобытности, он мыслит на родном языке, а точнее говоря — на языке матери, поэтому ответ на вопрос, на каком языке лучше всего философствовать, уже сам по себе представляется совершенно ясным и простым, особенно если смотреть на него с точки зрения повседневного и личного опыта: философствовать следует на родном языке, на языке матери. Тем не менее вопрос о том, на каком языке философ должен философствовать, несмотря на его действительную или мнимую простоту, является основополагающим философским вопросом, требующим осмысления и более глубокого теоретического анализа. Хотя первоначальная, неотрефлексированная интуиция, соответствующая повседневному опыту и здравому смыслу, согласно которой философствовать лучше на родном языке, сама по себе считается правильной, желательно представить и теоретические аргументы в поддержку этого наблюдения — именно это мы и постараемся сделать в данной статье. Но почему вообще следует поднимать и обсуждать этот вопрос? Актуален ли он — и по каким конкретным причинам — для носителей родного языка и самих философов? Возможно, философствовать на любом другом, выученном позднее языке можно столь же хорошо, так что, философствуя на чужих языках, мы ничего не теряем — ни родной язык, ни саму философию? Окинув взглядом всемирную историю философии, мы ясно видим, что абсолютное большинство великих мыслителей — от Античности до наших дней — писали свои философские труды на родном языке. Возможно ли представить Платона и Аристотеля, философствовавших устно и письменно на каком-либо ином языке, нежели древнегреческий, а также Сократа (хотя он ничего не писал), беседовавшего с гражданами Афин — или общавшегося со своим собственным внутренним даймоном — на каком-нибудь чужеземном языке? Или Канта, Гегеля, Ницше и Хайдеггера, философствовавших не по-немецки? И тем более Сартра или Деррида, писавших не по-французски? И всё же в истории мировой философии встречаются случаи, когда тексты высочайшего теоретического уровня и языковой выразительной тонкости Įžvalgos / Insights 285 NAGLIS KARDELIS создавались и не на родном языке. Наиболее яркие, хотя и не единственные, примеры — написанные по-латыни труды представителей средневековой схоластической философии, прежде всего святого Фомы Аквинского. Некоторые римские мыслители, например Цицерон, настолько превосходно владели древнегреческим языком, что не только переводили с него на родной латинский язык диалоги Платона, но и могли философствовать по-гречески и произносить на нём риторические речи, однако даже Цицерон — создатель философского латинского языка — наиболее полно раскрыл свои способности к мышлению и красноречию в стихии родного латинского языка. Интеллектуальный римский император Марк Аврелий во время военного похода писал по-гречески дневник, не предназначенный для обнародования и адресованный только самому себе. После смерти полководца эти записи, в которых на неродном языке самому себе были открыты сокровеннейшие тайны души, ищущей смысл жизни, были изданы, можно сказать, вопреки воле самого автора и с тех пор известны всему миру под выразительным названием, данным издателем, — «Наедине с собой». Обратившись к истории философии Литвы, мы видим, что во времена ВКЛ древнюю философию Литвы представители различных народов, живших в этом государстве, в том числе этнические литовцы, создавали главным образом на латыни — это определялось статусом латинского языка как универсальной среды развития и распространения европейской науки. Очертания современной философии Литвы начали проявляться в конце XIX века, с началом движения национального возрождения, глашатаи которого прекрасно осознавали и постоянно подчёркивали в своих трудах важность родного литовского языка для пробуждения и воспитания самосознания возрождающейся нации. И всё же диссертации на соискание степени доктора философии наиболее выдающихся мыслителей этого периода, таких как Стасис Шалькаускис, которых мы могли бы считать отцами-основателями современной философии Литвы, были написаны на неродном языке, когда их авторы учились за границей. Хотя Стасис Шалькаускис, Пранас Курайтис, Антанас Мацейна, Юозас Гирнюс и другие наиболее выдающиеся литовские мыслители межвоенной Литвы прекрасно умели писать философские тексты на чужих языках, их вклад в философию Литвы мы прежде всего оцениваем с учётом написанных этими мыслителями по-литовски философских текстов и самой работы по созданию философского литовского языка, особенно формирования литовской философской терминологии. Показателен и случай русского философа Льва Карсавина, работавшего в межвоенной Литве: этот мыслитель почти в совершенстве выучил литовский язык, так что смог писать по-литовски не только труды по истории философии и культуры, но и оригинальные философские тексты, однако, несмотря на это, наиболее ценные философские и богословские работы Карсавина написаны на его родном русском языке. Нетрудно увидеть определённую закономерность, связанную с конкретными историческими обстоятельствами, объясняющими, почему в определённые периоды развития философии мыслителям приходилось философствовать на неродном языке: всякий раз, когда в Европе, в каком-либо другом цивилизационном ареале или в мировом масштабе определённая культура и связанный с ней язык как среда выражения этой культуры становились основой культуры, претендующей на большую или меньшую степень универсальности, 286 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba эта культура и язык становились господствующими в данном географическом регионе и историческом времени. Господство не только культурного престижа доминирующей lingua franca, но и само облегчение культурной и академической коммуникации обусловливали утверждение того или иного универсализировавшегося или даже формально признанного универсальным языка в сфере науки и культуры. Например, в христианской Европе Средневековья и Нового времени мыслители еврейского происхождения писали свои философские труды на латыни, а в ареале исламской цивилизации — на арабском. Интересен и показателен пример гениального еврейского философа и поэта Соломона ибн Габироля (Авицеброна): религиозную и светскую поэзию он создавал на иврите, а философию необычайной тонкости — на арабском. В географическом ареале, где долгое время культурно доминировала индийская цивилизация, мыслители разных народов писали свои философские тексты преимущественно на санскрите, который был lingua franca этого ареала. Признавая, что всякая подлинная наука должна быть универсальной по своему содержанию и форме и обладать универсальной значимостью, а также считая, что философия является наукой определённого рода, нетрудно понять, почему при определённых цивилизационных обстоятельствах от философии ожидали, что она станет универсальной наукой, использующей универсальный язык. Признание статуса того или иного универсального языка основывалось на предположении, что сама человеческая природа, как и весь человеческий опыт, в своей глубочайшей сущности универсальна, не зависит от различий местных культур и потому может быть выражена посредством универсально значимых философских понятий, которые, как считалось, способны создавать и единообразно употреблять все говорящие на универсальном философском языке. В отличие от семантически пластичного языка художественных текстов, словам которого свойственна многозначность и в котором игриво переплетаются и накладываются друг на друга пласты слов, употребляемых в прямом и переносном значениях, научный язык оперирует терминами со строго определённым значением. Значения терминов, употребляемых в естественных науках для описания эмпирической реальности, не зависят от своеобразия конкретных человеческих культур, передаваемого в художественной литературе, создаваемой на разных языках, и не отражают этого своеобразия. Поскольку научные — особенно естественно-научные — термины лишены культурной специфики, которую легко выразить на родном языке, взращённом на почве собственной культуры, но трудно передать на других языках, выражающих природу иных культур, научные тексты нетрудно переводить на другие языки благодаря однозначности употребляемых в них терминов. По правде говоря, нет большой — или вообще никакой — разницы, на каком языке написан естественно-научный текст, поскольку независимо от языка в нём передаётся одна и та же научная информация, никак не связанная со своеобразием конкретных человеческих культур. Когда считается, что не имеет никакого значения, на каком языке писать научные тексты, естественным образом формируется взгляд, согласно которому само разнообразие языков, на которых создаётся наука, и обусловленная им необходимость переводить научные тексты с одних языков на другие лишь заставляет растрачивать человеческие ресурсы Įžvalgos / Insights 287 NAGLIS KARDELIS на перевод, не принося самой науке никакой дополнительной ценности. Таким образом, последовательно делается вывод, что, учитывая универсальность и глобальный характер науки и стремясь облегчить научную коммуникацию, необходимо призывать учёных разных национальностей, говорящих на разных родных языках, перейти в сфере научного общения на какой-либо один язык, уже широко используемый в науке. Подобно тому как латинский язык был академической языковой средой средневекового европейского мира, lingua franca глобальной науки нашего времени стал английский язык. И всё же, даже если бы мы считали, что мировая наука, создаваемая на каком-либо одном доминирующем языке, сама по себе ничего бы не утратила, а возможно, даже кое-что приобрела, нам всё равно пришлось бы признать, что сознательное вытеснение местных языков из сферы науки крайне обеднило бы национальные языки и культуры. Наука — это не только особая форма интеллектуального отношения человека к реальности, но и важная часть высокой культуры, составляющая, скажем так, отдельный регистр человеческого опыта; поэтому, отказавшись от своего права и обязанности создавать науку на национальных языках, мы исключили бы из них целый регистр человеческого опыта вместе с самой возможностью его языкового выражения. Науки и искусства — это вершина духовной деятельности человека, его наиболее возвышенного духовного опыта, и если эта высшая духовная деятельность и опыт не получают голоса и речи на национальном языке, последний утрачивает то, что в переносном смысле можно было бы назвать его верхним этажом и крышей, — духовный и социальный престиж, почёт, привлекательность и коммуникативную харизму; вследствие этого постепенно начинают крошиться и рушиться нижние этажи здания языка: сначала национальный язык, удалившийся из сферы высших духовных опытов и униженный и обеднённый, переходит в сферу повседневности, а позднее начинает отступать и из повседневности. Язык, на котором уже говорят только о картошке на кухне, позднее неизбежно окажется в кухонном мусорном ведре вместе с картофельными очистками. Даже если написание научных текстов и создание научной терминологии на местных языках не создают никакой дополнительной ценности для самой глобальной науки, они развивают и взращивают национальные культуры, которые уже самим своим существованием и процветанием существенно содействуют развитию мировой культуры. Необходимо также подчеркнуть, что наука — это нечто значительно большее, чем одна лишь естественная наука, хотя последняя благодаря своей точности нередко считается эталоном науки. Если гуманитарные дисциплины мы вообще считаем науками, то есть науками о человеке, необходимо признать, что они анализируют человеческую реальность не только в аспекте универсальности человеческого опыта, но и в аспекте его локальности. В отличие от естествознания, гуманитаристика, которую интересуют как универсальность человеческого опыта, так и его многообразие, проявляющееся в географическом месте и историческом времени, не только учитывает своеобразие культур, но и специально обращает на него внимание как на достойный величайшего интереса и уважения объект исследования. Хотя в гуманитарных науках также стремятся создать систему строгих научных терминов и сделать сами эти науки по возможности более точными, сами объекты гуманитарных наук, каковы бы они ни были, являются 288 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba неотделимы от своеобразия культур, поэтому далеко не всё равно, на каком языке о них говорят научно. Тексты по гуманитарным наукам, написанные на определённом языке, без сомнения, также можно перевести на другие языки, однако при этом невозможно избежать хотя бы минимальной утраты или искажения передаваемого значения. Переводить труды по гуманитаристике на другие языки значительно труднее, чем труды по естествознанию, поскольку некоторые вещи, связанные со своеобразием культур, на одних языках можно назвать и объяснить легче, чем на других. Поэтому, даже если мы считаем гуманитарные дисциплины науками (а основания для этого у нас есть), тексты по гуманитарным наукам, написанные на разных языках, несколько напоминают произведения художественной литературы, написанные на этих языках: хотя и те и другие можно хотя бы удовлетворительно перевести на другие языки, ни те ни другие невозможно перевести безупречно, без большей или меньшей нехватки, избытка или искажения значения. Подобно тому как переводчик текста по гуманитаристике с местного языка на какой-либо язык, считающийся универсальным языком глобальной науки, никогда не сможет перевести этот текст без утраты важных смысловых оттенков, так и учёный-гуманитарий, с самого начала пытающийся писать о своей деятельности не на родном, а на языке глобальной науки, не сможет передать свои мысли так, как смог бы, если бы писал на родном языке. Подчинение настойчивым призывам к тому, чтобы и гуманитарии, подобно представителям естественных наук, со временем перешли на один универсальный язык науки, принесло бы ещё больше вреда, чем в области естествознания: вытеснение местных языков из гуманитаристики означало бы уже не только — как в случае естествознания — обеднение того или иного национального языка и культуры, а вместе с ними и мировой культуры, само по себе не нанося ущерба глобальной науке, но и уничтожение потенциала самой глобальной науки, а именно мировой гуманитаристики. В тех случаях, когда сам объект исследования существенно связан со своеобразием языков и культур, возможность правильно понять и адекватно научно объяснить этот объект хотя бы отчасти зависит и от угла зрения, который конкретный язык предоставляет исследователю, и вообще от средств тонкой языковой выразительности. Но вернёмся к рассмотрению отношения философии и родного языка. Вопрос о том, что теряет философ, отказавшись мыслить, говорить и писать на родном языке, связан с двумя другими вопросами: является ли философия вообще наукой, а если да, то к чему — к естествознанию или гуманитаристике — она ближе по своей природе. Западная философия, зародившаяся в Древней Греции, может считаться матерью всех наук и колыбелью науки. И философия, и порождённые ею науки исходят из стремления человека познать и понять окружающий его мир, основаны на критических способностях разума и культивируют рациональное отношение к реальности. Тем не менее философия превосходит конкретные науки своей абстрактностью: формируя методологические подходы отдельных наук, она осмысливает и обобщает результаты, достигнутые другими научными дисциплинами, и потому выступает как сверхнаука или наука о науках (метанаука). Но философия, особенно понимаемая так, как её понимали её создатели — греки, призвана Įžvalgos / Insights 289 NAGLIS KARDELIS осмысливать не только внешнюю реальность, но и внутренний мир человека, духовный опыт мыслящего, а также предлагать смелые видения преобразования человеческого бытия. Философия, даже если в определённом отношении её и считать наукой, сверхнаукой или метанаукой, далеко не является только наукой — она родственна и искусствам, поскольку призывает не только познавать и понимать мир, но и созерцать его величие, красоту и гармонию, раскрывая область этических и эстетических ценностей, независимую от эмпирических фактов, и артикулируя абстрактным языком эстетический опыт человека и последствия его этических выборов. В классическом представлении о семи свободных искусствах — septem artes liberales — ясно видна идея родства искусств и наук, культивируемых свободным человеком: ведь семь свободных искусств можно назвать и семью свободными науками, поскольку латинское слово ars и его греческий предшественник technē, означающие мастерство в определённой конкретной области, могут обозначать как искусство, так и науку. Среди семи свободных искусств мы обнаруживаем и такие дисциплины, которые сегодня назвали бы науками, а именно арифметику, геометрию и астрономию, и такие, которые без колебаний считали бы искусством, например музыку. Классическую идею родства наук и искусств выражают и области, курируемые девятью Музами: часть из них мы сегодня назвали бы науками, а другую часть назвали бы искусствами. Обстоятельства возникновения и развития философии в Древней Греции прекрасно показывают, насколько недальновидно считать философию только наукой, несмотря на то что её можно считать колыбелью наук, матерью наук, наукой всех наук или сверхнаукой определённого рода. О том, что философия — не только наука, или что она не является просто наукой либо всего лишь ещё одной наукой, свидетельствует, помимо прочего, и различная историческая судьба результатов философского мышления по сравнению с судьбой научных достижений. С одной стороны, философия, в отличие от науки, стремящейся раскрыть вечно действующие законы природы и с помощью их строгих математических выражений открыть «окончательную истину» о них, никогда не претендовала на предоставление окончательных ответов на основополагающие вопросы бытия, разве что предлагала гипотетические варианты таких окончательных ответов. И всё же, несмотря на эту свойственную философии скромность, ни одна философия, созданная ещё в древности, не устарела столь безнадёжно, как любая наука древних времён. Например, древнегреческая метафизика остаётся интересной и актуальной не только для истории философии, но и для современной философии, тогда как то, что мы назвали бы древнегреческой физикой (не античным, а именно современным значением слова «физика»), не актуально ни для кого, кроме историков науки. Можно обоснованно утверждать, что философия вообще не стареет — или не склонна стареть так быстро, как стареет наука. Современная западная культура, к сожалению, не сохранила не только идею «музической» цельности наук и искусств, но и представление о классической философии, стремящейся теоретическим взглядом охватить и соединить опыт отдельных наук и искусств, одновременно возвысив его до ещё более высокого уровня универсальности. Западное сознание модерна, основанное на инструментальной рациональности, фатально обусловило то, что мы назвали бы отделением наук 290 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba от искусств, или расколом регистров научного и художественного познания реальности, науки и искусства в современной западной культуре. Этот раскол мы видим не только — в крупном масштабе — во всей социальной и культурной практике современного общества, в которой миры науки и искусства подобны двум не сообщающимся друг с другом сосудам, но и — в более мелком масштабе — в самой современной философии, словно вследствие радикального философского раскола разделившейся на так называемое аналитическое (возникшее и практикуемое преимущественно в англосаксонских странах) и так называемое континентальное (сформировавшееся в континентальной Европе) направления. Этот философский раскол имеет фундаментальное значение при размышлении о важности родного языка для философии. Аналитическая философия понимает и определяет себя не просто как науку, а почти как естествознание или родственную ему точную науку особого рода. Унаследовав от древнегреческой философии стремление к рациональному исследованию реальности, она, к сожалению, в значительной мере утратила экзистенциальное, смысловое измерение философского мышления. Достижения физики, нейронаук, эволюционной психологии, теории информации, не говоря уже о новейших направлениях логики, для неё гораздо интереснее и важнее, чем происходящее в любой гуманитарной дисциплине. Хотя философия, взятая в целом, традиционно по-прежнему относится к гуманитарным наукам, очень важная её часть, скажем, более крупная и влиятельная её половина, а именно аналитическая философия, настолько дегуманитаризирована и дегуманизирована, что назвать её гуманитарной дисциплиной было бы почти contradictio in adjecto. В языке текстов аналитической философии употребляемые термины строго определены и поэтому однозначны, а обычные слова часто заменяются логическими формулами. В языке этих текстов обычно не отражаются ни единичный экзистенциальный опыт человека, ни своеобразие местных культур. Авторы трудов по аналитической философии методично избегают употребления метафор и других тропов, поэтому тексты аналитической философии, как и труды по точным наукам, сравнительно нетрудно переводить на другие языки. Поскольку при написании текстов по аналитической философии — особенно при формулировании аргументов — родной язык не создаёт никакой дополнительной ценности, вообще не имеет значения, на каком языке их писать; а поскольку это направление исторически сформировалось в англосаксонском мире, тексты по аналитической философии традиционно чаще всего пишутся именно на английском языке, независимо от национальности их авторов. Так экономятся человеческие ресурсы и облегчается научная коммуникация, тем более что сама аналитическая философия почти полностью обезличена и воспринимается как коллективный проект мышления, а не как результат авторского философского творчества. Подобно латинскому языку в схоластической философии Средневековья, в современной аналитической философии, которую можно было бы назвать секуляризованной и деметафизированной схоластикой наших дней, доминирует английский язык. Впрочем, слепота аналитической философии к человеческому существованию, человеческому стремлению к смыслу, а также к своеобразию локальных культур не даёт никаких оснований преуменьшать достижения аналитической философии, Įžvalgos / Insights 291 NAGLIS KARDELIS которые действительно впечатляют и по своей значимости и фундаментальности напоминают результаты современной естественной науки. В отличие от аналитической философии, оперирующей однозначными понятиями, в континентальной философии, несмотря на свойственную и ей техническую сторону, значительно больше опираются на пластичность повседневного языка и резервы тропической выразительности, а игра слов и различных значений одного и того же слова используется для передачи сущности философских интуиций. Экзистенциализм, феноменология, философская герменевтика, постструктурализм и постмодернистская философия также имеют свой словарь специализированных терминов, однако авторы, представляющие эти течения философской мысли, при создании новых философских концептов обращаются и к стихийным силам живого повседневного языка, а также к личному экзистенциальному опыту, который лучше всего способны выразить именно на родном языке. Сталкиваясь с трудами, принадлежащими континентальной философской традиции, мы ясно видим, что сам родной язык их авторов оказывает очевидное и значительное влияние на выражаемые на этом языке философские интуиции. Некоторые тонкие наблюдения Мартина Хайдеггера или Жака Деррида вообще невозможно без существенной смысловой погрешности перевести на какие-либо другие языки, скажем, на какой-либо «универсальный» язык науки, например английский. Правильно понять Хайдеггера мы сможем, лишь читая немецкие оригиналы его произведений, а понять Деррида — лишь гурмански наслаждаясь игрой слов его философского французского языка в оригинальных текстах этого мыслителя. Правда, тексты философов, представляющих и континентальную философию, можно перевести на другие языки, но лишь приблизительно, не избегая утраты, искажения или нежелательных дополнительных смысловых оттенков. Например, о текстах Хайдеггера и Деррида, как и о трудах большинства других мыслителей, принадлежащих к традиции континентальной философии, в отличие от произведений авторов, представляющих аналитическую философию, мы действительно не можем сказать, что не имеет никакого значения, на каком языке они написаны. Очевидно, что и сами эти мыслители прекрасно осознавали упомянутую разницу — они наверняка не подумали бы, что способны столь же точно выразить свою мысль не на родном языке, а на каком-либо философском lingua franca. Подобную зависимость философских мыслей от языка, на котором они выражаются, мы видим и в классической философии, ещё до рокового раскола западной философии на аналитическую и континентальную. Хотя древнегреческая философия, для которой характерны уважение к рациональности и стремление к ясной и прозрачной мысли, и современная аналитическая философия имеют немало точек соприкосновения и общих черт, в пластичных текстах античных мыслителей всё ещё пульсирует жизнь естественного языка, поэтому мы можем утверждать, что античная традиция философского мышления в некоторых отношениях схожа и с современной континентальной философией. Все, кому довелось читать оригиналы диалогов Платона на греческом языке, ясно осознают, что никакие переводы на другие языки никогда не сравнятся с ними — ни по точности, ни по силе выразительности. Разрыв 292 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba между греческими оригиналами и их переводами на современные языки ещё заметнее при обращении к фрагментам произведений досократиков, особенно таких глубоко мыслящих и многозначно говорящих, как, например, Гераклит. Даже мысль Аристотеля, философские понятия которого уже превратились в строгие термины, легче уловить, читая не переводы, а греческие оригиналы его трактатов — несмотря на то, что древнегреческий язык мы, возможно, знаем хуже, чем свой родной или современные иностранные языки. Поэтому нам даже в голову не пришла бы столь абсурдная мысль, будто древнегреческим философам было всё равно, на каком языке писать свои бессмертные произведения, так же как нам, читающим эти тексты, всё равно, на каком языке их читать. Древние греки, создавая проект западной философии как совершенно нового духовного отношения к действительности, стремились достичь такого философского видения мира, в котором личный экзистенциальный опыт мыслящего был бы согласован с гораздо более универсальным опытом всей этической или политической общности. В отличие от того, как иногда полагают, мышление античного человека не было обезличенным и не связанным с опытом. Напротив — именно конкретный экзистенциальный опыт античного человека, осмысленный философски, позволил ему понять то, что превосходит индивидуальный опыт каждого отдельного человека и придаёт ему универсальное измерение. Мы должны обратить внимание на очень важную в контексте античного мышления связь опыта и природы: понять, каким образом опыт конкретного лица может стать значимым для всей общности, став частью её опыта, или даже обрести ещё более универсальное космическое измерение, можно лишь усмотрев природное родство отдельного лица, превосходящей отдельного человека общности и нечеловеческой реальности, превосходящей саму человеческую общность. Возникнув как форма совершенно нового отношения к действительности, греческая философия, рефлексируя мир и происходящие в нём процессы, должна была отражать и индивидуальную природу личности, и природные рамки бытия конкретной политической общности, и универсальную природу всего космоса, всей упорядоченной и гармоничной действительности. Именно постоянная обращённость к природе, характерная для античного мышления, позволяет понять значение естественного — иначе говоря, родного — языка для философского мышления, осмысляемого на примере древних греков. Фундаментальная связь опыта и природы, на которую мы стремимся обратить внимание, позволяет увидеть связь конкретного и абстрактного, единичного и универсального, локального и глобального, чрезвычайно важную не только для античной, но и для философии других эпох: ведь опыт мы естественно связываем с конкретностью и индивидуальностью, а природу — с абстрактностью и универсальностью, поэтому способ, которым через личный опыт мы обнаруживаем природное ядро самих себя и всей действительности, устанавливает правило общего характера, раскрывающее, как, опираясь на личный опыт, мы могли бы связать свою природную индивидуальность с природной универсальностью и укорениться в ней. Įžvalgos / Insights 293 NAGLIS KARDELIS Выводы этих рассуждений справедливы не только для античной, но и для любой другой вдохновлённой ею философии, которая, питаемая соками родного языка, не только не утрачивает универсальности, но, напротив, ещё легче её обнаруживает, шагая по мостам природы, соединяющим различные планы действительности. Конкретная природная исходная точка философского мышления, заговорившая на родном языке, становится местом, где вырастает дуб аутентичного мышления, крона которого разрастается в высотах универсальности и абстрактности. Не только многие из нас, современных мыслителей, но и древние греки, вероятно, согласились бы с мыслью Хайдеггера о том, что философское мышление должно включать и самого мыслящего, — ведь всякая теоретическая рефлексия должна опираться на опыт, придающий нашему мышлению аутентичность и естественность. Так выявляется ещё одна существенная связь опыта и природы: если, размышляя, мы опираемся не только на то, что прочитали или узнали от других, но и на свой личный опыт, то благодаря свойственной ему очевидности делаем своё мышление гораздо более аутентичным, сказали бы мы, «естественным», поскольку избавляемся от искусственности, характерной для поверхностного мышления, лишённого очевидности и непосредственности, а связь естественности с природностью уже очевидна сама собой — ведь латинское слово natura именно и означает природу, рождение и естество. Природность — это просто та же естественность, только названная своим, родным литовским, а не чужим словом латинского происхождения. Глубокое, не поверхностное философское мышление, всегда начинающееся с того, что очевидно, позволяет понять — очевидно понять — даже то, что само по себе или изначально вовсе не очевидно. Мышление, лишённое естественности, никогда не достигнет глубины — оно всегда будет поверхностным именно из-за своей искусственности, какова бы ни была форма её проявления. Кстати, греческое существительное logos, означающее и слово, и мысль, иными словами, и язык, и мышление, позволяет обратить внимание на связь между естественностью языка и естественностью мышления. Естественность языка и речи — это их природность, которую даёт нам родной язык, поскольку он и есть наш аутентичный природный язык. В свою очередь, естественность мысли и мышления — это их природность, возникающая из природности речи, иначе говоря, из говорения на родном языке. Даже когда мы не разговариваем с другими вслух, а лишь молча думаем про себя, мы словно говорим в своей душе сами с собой на том языке, которым владеем лучше всего, на котором чувствуем себя уютнее всего и который воспринимаем как наиболее аутентично выражающий нашу сущность, и почти всегда это бывает наш родной язык. Поэтому, если мы мыслим аутентично, опираясь на собственную, а не чужую мудрость и опыт, мы мыслим на родном языке, а если мыслим на нём, то и говорить и писать на нём нам следует тогда, когда посредством речи и письма мы стремимся к наибольшей аутентичности, а также к наиболее точному соответствию мысли и слова. Для того, кто стремится мыслить своим, а не чужим умом и философствовать аутентично, собственный опыт всегда важнее опыта других, но даже собственный опыт различается 294 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba степенью непосредственности. Чем непосредственнее опыт мыслящего, тем аутентичнее, прозрачнее и глубже мышление, опирающееся на него. Непосредственный опыт, сказали бы мы, позволяет приподнять завесу, отделяющую философа от внешней действительности, а в идеальном, хотя и трудно достижимом случае — полностью избежать такой завесы. При рассмотрении вопроса об отношении философии и аутентичного опыта выявляется парадоксальность феномена языка. С одной стороны, абстрактное философское мышление невозможно без языка, без языковой среды мышления, но, с другой стороны, эта языковая среда, как и всякая другая среда, неизбежно создаёт промежуток между мыслящим и мыслимой действительностью, тем самым посредством языкового опосредования мышления уничтожая или подавляя непосредственность мышления. Парадоксальную амбивалентность отношения языка и философии обусловливает то, что, хотя мышление, не опосредованное языком, вообще невозможно, само языковое опосредование мышления, иначе говоря, его опосредованность, уменьшает непосредственность мышления, неизбежно превращаясь в большее или меньшее препятствие для мышления, стремящегося к возможно большей непосредственности. Представим, что мы, внешние наблюдатели действительности, по каким-либо причинам не имеем возможности наблюдать её без стекла, отделяющего её от нас. В качестве примера такого случая можно привести наблюдение за океанской фауной в гигантском аквариуме морского музея, где наблюдателей от наблюдаемых животных отделяет толстая стена из прозрачного стекла: сами не будучи обитателями моря, мы никак не смогли бы наблюдать океанских животных непосредственно, без отделяющего нас от них стекла, одновременно делающего наблюдение возможным и препятствующего ему, поэтому стеклянная стена, делающая это наблюдение возможным и в то же время опосредующая — создающая посредство для — его, должна быть либо вообще совершенно незаметной, словно невидимой, либо по меньшей мере настолько прозрачной, насколько возможно. Стекло должно быть таким, чтобы, глядя через него на то, что открывается по другую сторону, мы не видели самого стекла благодаря его прозрачности. Если бы стекло было непрозрачным, потрескавшимся или поцарапанным, наш взгляд вместо исследования объектов, открывающихся снаружи, неизбежно обращал бы внимание на несовершенства самой среды наблюдения — именно стекла — и тем самым постоянно нарушался бы и рассеивался. Опираясь на эту аналогию, сам язык — языковую среду мышления — мы можем представить как стекло различной степени прозрачности и гладкости. Приведённый пример позволяет увидеть важное различие между родным и любым неродным языком, чрезвычайно важное для понимания природной связи философии и родного языка. С самого детства мы настолько срослись со своим родным языком, с каждым его словом, называющим предметы внешнего мира, что родной язык и каждое его слово превратились словно в часть самой нашей духовной природы: родной язык так близок к нам, что, говоря на нём, мы даже не замечаем его, не видя его присутствия в себе или рядом с нами. Он словно чистый воздух без запаха, жизненно необходимый нам, хотя, дыша им, мы не обращаем на него внимания именно из-за его чистоты. Если бы мы представили свою душу — свою духовную природу — как обладающую телом определённого рода, любую неродную, выученную позднее в жизни, речь мы могли бы уподобить Įžvalgos / Insights 295 NAGLIS KARDELIS одежде, которую носит это духовное тело души, а родной язык — самому духовному телу души, воплощённая в котором душа даже не ощущает его. Называя словами родного языка с самого младенчества предметы повседневного окружающего нас мира, особенно те, которые нам чрезвычайно близки и дороги, поскольку мы живём с ними, ежедневно видим их и ежедневно радуемся им, мы, произнося эти слова, не спотыкаемся о них и, сказали бы мы, сразу произносим сами предметы. Когда словами родного языка мы заставляем говорить объекты внешнего мира, эти слова лишь минимально, ненавязчиво и незаметно опосредуют для нас опыт мира, словно прозрачное стекло, которого мы не видим, поэтому слова родного языка, которые мы произносим естественно, спонтанно, без напряжения, не становятся языковыми объектами второго уровня или вторичной природы, иначе говоря, искусственными предметами самого языка, отвлекающими наше внимание и уводящими его от настоящих предметов внешнего мира — самого солнца, земли или реки, самого неба, облака, ветра, птицы, дерева... Родной язык, слова которого сразу, словно без всякого опосредования, направляют взгляд нашей души к предметам внешней действительности, открывает нам мир как уютный — или даже в некотором смысле приручает его самим своим проговариванием. Говоря на родном языке — и уютно чувствуя себя в нём, — мы уютно чувствуем себя и в самом мире, заговорённом родным языком. Изучая слова иностранных языков, а позднее и произнося их каждый раз, мы воспринимаем их сами как объекты вторичного уровня, вторичной природы, словно какие-то искусственные вещи языкового мира, которые, когда мы думаем и говорим, отвлекают наше внимание от подлинных вещей внешнего мира — или даже вообще начинают заслонять их, мешать их наблюдению, гибридизироваться и амальгамироваться с ними. На слова неродного языка мы вынуждены постоянно смотреть как на отдельные объекты, «конкурирующие» с подлинными вещами неязыкового мира, которые нам хотелось бы воспринимать без каких-либо помех. Это происходит потому, что из-за неуверенности, недостатка естественности и спонтанности речи мы постоянно контролируем свою речь, чрезмерно её проверяем и объективно рефлексируем над ней, самим этим движением рефлексии превращая слова иностранного языка в подозрительно наблюдаемые объекты — словно вещи отдельного искусственного языкового мира. Слова иностранных языков, вместо того чтобы как можно непосредственнее открывать объекты внешней действительности, сами превращаются в навязчиво наблюдаемые нами вторичные объекты: неродной язык в опыте нашего мышления и речи становится словно неровным и изрядно исцарапанным предметным стеклом, за непрозрачностями, царапинами и прочими несовершенствами которого — словно за новыми искусственными вещами — постоянно цепляется наш взгляд, которому больше хотелось бы блуждать по лугам внешнего мира, среди подлинных вещей неязыковой действительности. Как бы хорошо мы ни знали какой-либо иностранный язык, мы никогда не будем знать его так хорошо, как родной. Прекрасно осознавая это — и испытывая недостаток уверенности в речи, спонтанности и естественности языкового выражения, — со временем мы признаём, что как в самих 296 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba чужих языках, и во внешнем мире, открываемом ими, мы никогда не будем чувствовать себя так уютно, как в родном языке и открываемой им действительности. Когда Хайдеггер назвал язык домом бытия, он имел в виду, что человеческое бытие «поселяется» внутри этого дома, учреждая себя тогда, когда мы ограничиваем неопределённую, хаотическую окружающую среду обитания, очерчивая её определённым языковым контуром, словно стенами дома. Но отношение языка и бытия можно представить и иначе, прибегнув к совершенно противоположной — или противоположно интерпретируемой — аналогии: язык можно представить как дом, в котором само бытие не живёт, но открывается смотрящему через его окна. Бытие, действительно живущее не внутри дома бытия, а снаружи, никогда не открывается смертному непосредственно, по ту сторону пространства этого дома, которое нельзя покинуть, а только косвенно, опосредованно, живя в доме бытия, точнее говоря, в доме языка, и глядя изнутри наружу через прозрачное или лишённое прозрачности стекло окон этого дома. Если мы смотрим через окна родного языка, бытие видится нам настолько прозрачно, словно оно открывается по ту сторону прозрачного стекла, почти непосредственно, а если через окна чужих языков, облики бытия предстают смутно из-за непрозрачности, неровностей или царапин на стекле. Если мы признаём, что авторская философия, в которой обязательно должна быть отчётливо выражена своеобразная метка аутентичного существования мыслящего, должна вырасти из как можно более непосредственного опыта, то должны сделать вывод, что философствовать в режиме авторского мышления можно только на родном языке. В этом отношении авторская философия очень похожа на поэзию, которая всегда является авторской уже по самому своему определению и духу: по-настоящему глубокие произведения авторской философии, как и хорошие стихотворения, мы никогда не научимся писать на чужих языках. Авторская философия похожа на поэзию тем, что обе они стремятся придать измерение универсальности сингулярности и неповторимости личного человеческого опыта. Различие лишь в том, что поэзия переводит индивидуальный опыт отдельного человека в формы универсального, значимого для всех людей опыта, используя языковые силы, определяющие конкретность выражения, особенно конкретные образы и представления, создаваемые языком, а философия — опираясь не только на языковое выражение конкретного, но и на силу абстрактных понятий. Как и хорошая поэзия, аутентичная авторская философия не служит ни миражам чистой объективности, ни прихотям чистой субъективности, всегда ожидая чуда прозрения лишь в творчески обнаруженных пересечениях объективности и субъективности, где открываются и каждое чувство, и каждое прозрение смысла, который также никогда не бывает ни только объективным, ни только субъективным. И поэзия, и авторская философия стремятся передать опыт мира как целостной осмысленной (или, напротив, лишённой смысла) совокупности, однако видимой не анонимно, а под углом, открывающимся только конкретному поэту или мыслителю. Авторская философия, как и поэзия, также стремится передать целостность сингулярного личного человеческого опыта, проявляющегося не только пространственно, но и во времени. Философ, как и любой другой смертный, говорит на родном языке с младенчества — значительно Įžvalgos / Insights 297 NAGLIS KARDELIS дольше, чем на любом другом языке, выученном позднее, поэтому именно родной язык философа, в доме которого он проживает дольше всего, способен лучше передать целостность его временного существования как личности, продолжающейся во времени, его временную интегральность, тем самым сокращая разрыв между существованием и его аутентичной передачей в оформленном словами мышлении. Это ещё один, на наш взгляд, заслуживающий внимания аргумент в пользу того, почему авторскую философию, как и хорошую поэзию, легче создавать на родном языке, а в некоторых случаях её вообще можно создавать только на нём. И поэзия, и авторская философия стремятся не только раскрыть действительность — такой, какова она уже есть, — но и посредством поэтических образов или абстрактных философских понятий создавать видения альтернативной действительности, лучшего и более осмысленного мира. Способность мыслями и языковыми образами создавать альтернативы существующей действительности очень зависит от способности языка, на котором создаются поэзия или философия, отрываться от существующих форм действительности, а эта способность — от пластичности используемого языка. Если поэт или философ ещё не полностью утратил национальную самобытность и не забыл свой родной язык, его родной язык был и останется самой пластичной средой его мышления, творчества и языкового выражения, в которой легче всего совершать сознательное движение фокусировки и расфокусировки духовного взгляда, приближая и удаляя образ действительности, фокусируемый в языковой среде, — так, чтобы либо духовно отождествляться, сливаться с действительностью, либо, напротив, эмоционально и интеллектуально отдаляться от неё, отчуждаться от неё и создавать по отношению к ней большую духовную дистанцию. Именно родной язык благодаря его прозрачности как языковой среды способен легче и надёжнее всего приручить существующую действительность и радоваться такому миру, каков он уже сейчас, ещё не преобразованный, приближая поэтический и философский взгляд к наиболее радующим аспектам действительности и позволяя духовно слиться с действительностью и эмоционально отождествиться с ней. С другой стороны, родной язык благодаря своей исключительной пластичности и связанной с ней способности к расфокусировке поэтического и философского взгляда лучше, чем чужие языки, позволяет создавать альтернативные варианты существующей действительности, даёт и поэту, и философу возможность, сказали бы мы, немного отдохнуть от ещё не преобразованного мира, в котором мы живём, когда он становится чрезмерно суровым и неприветливым, отдаляясь от этого мира и словно убегая от него в более совершенные и гостеприимные для души миры поэзии и философии. Ни один другой язык не бывает столь щедр к философии, как родной язык, особенно если саму философию мы считаем чем-то большим, нежели просто обычной наукой. Родной язык позволяет нам вернуться к самим истокам философии, к унаследованному ещё от древних греков аутентичному пониманию классической философии, обнаруживая в глубине философии стихию поэзии, а в строгой форме науки — бурлящую магму искусств. А самое главное — одновременно развиваясь, философия и родной язык взращивают и воспитывают друг друга. Аутентичная авторская философия, созревшая на соках родного языка, позволяет родному языку заговорить о высших духовных переживаниях человека — так 298 Acta Linguistica Lithuanica LXXXIX Filosofija ir gimtoji kalba родной язык говорит в самом насыщенном, тонком и возвышенном своём регистре, а заговорив таким образом, он заслуживает такого уважения с нашей стороны, со стороны говорящих на нём, и даже со стороны чужих, что нам и в голову не приходит забыть его и оставить ради какого-либо другого языка, якобы более богатого, более достойного, более почтенного и обладающего большим престижем. Именно философия, выращенная родным языком, впоследствии позволяет самой вершине зелёного дуба родного языка покрыться густой листвой, а вместе с тем позволяет этому дубу пустить в землю настолько глубокие корни, что он становится неистребимым, бессмертным... Поступила 27 ноября 2023 г. NAGLIS KARDELIS Вильнюсский университет Факультет философии Universiteto g. 9/1, LT-01513 Vilnius, Lietuva [email protected] Įžvalgos / Insights 299