Ja, Ty, My : O nekotoryh formah adressovannosti v dnevnikah obythnyh sovetskih ljudei

AvtobiografiЯ-Number 8/2019 149 Ирина Савкина Я, ТЫ, МЫ: о некоторых формах адресованности в дневниках обычных советских людей You, Me and I: Addressivity in the Diaries of Ordinary Soviet Citizens The article discusses the problem of addressivity (Bakhtin’s adresovannost’) in the diaries of Soviet citizens, based on an understanding of the diary as an uncertain genre balanced between privacy and publicity. On the one hand, diarists can address a You who is, paradoxically, both absent and present: a virtual addressee whose presence reveals the need for dialogue. On the other hand, the addressee can take the form of a We who is particularly meaningful for the diarist. The word We here refers to a community that the diarist considers significant, which can be termed recognition groups. The diarist enters into an internal dialogue with these recognition groups, imitating their discourse. The variety of such forms of addressivity is demonstrated through the analysis of three diaries of young people in the Soviet period: Nikolai Belousov (1913-2002, diary written in 1937-1939), Nina Lugovskaia (1918-1993, diary written in 19321939) and Maria Germanova (1922-1997, diary written in 1941-1942).  1. Адресованность как свойство дневникового нарратива Не будет сильным преувеличением сказать, что мы живем в эпоху всеобщей дневниковизации. Интернет переполнен различного рода вербальными и визуальными рассказами о том, как день за днем проживается жизнь. Актуализация жанра дневника в последние десятилетия (Cardell 2014), разнообразие дневниковых практик и форм заставляет думать о потенциале жанра и его свойствах. Ключевыми особенностями дневникового текста обычно считаются спонтанность, естественность и приватность. Но уже в 80-е годы прошлого века Лоуренс Розенвальд выступал против “мифа о приватности”, “мифа об правдивости” и “мифа об безыскусности” дневника. (Rosenwald 1988: 4). Тесно связанным с “мифом о приватности” оказывается и “миф о неадресованности” дневникового текста. Общим местом Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 150 является утверждение, что единственный его адресат – сам автор, который не хочет ни с кем делиться сокровенным. В этом смысле взрыв эксгибиционистских нарративных практик в пространстве Интернета может показаться каким-то странным и неожиданным поворотом в истории жанра. Однако, уже в те же 80-е годы прошлого века утверждение о том, что “традиционный” дневник – это герметичное пространство автокоммуникации, было поставлено под сомнение, и активно начала обсуждаться проблема специфической адресованности дневникового текста. Эндрю Хассам (Hassam 1987) в своей статье, полемически отталкиваясь от концепции Жана Руссе (Jean Rousset), утверждавшей, что наряду с дневниками, обращенными к самому себе, есть подневные записки, предполагающее внешнего адресата: близкого знакомого, группу лиц, воображаемого читателя (в том случае, если автор рассчитывал на прижизненную или посмертную публикацию), выдвинул предположение, что в момент публикации дневника, его “легальным” адресатом становится любой читатель, получающий право относиться к этому тексту как к литературе. О разных аспектах дневниковой адресованности, о существовании дневникового нарратива на границе приватного и публичного писали, в частности, Роджер Кардинал (Cardinal 1990) и Филипп Лежен (Lejeune 2009) – один из классиков изучения теории и практик дневниковедения. Лежен особо обращает внимание на то, что акт адресации в дневнике являются способом саморефлексии и самопрограммирования: попыткой обратиться к себе будущему, которого вы не знаете, кто будет кем-то другим, но которому вы, тем не менее, доверяете. Вы отдаете себя в руки незнакомца, которым станете. Нынешняя идентичность создающего этот дневниковый текст однажды станет частью непредсказуемой идентичности, которую она породит, и которая будет судить о ней. (Lejeune 2009: 324) Лежен в процитированной статье Перечитывая свой дневник (Relire son journal, 1998), как видим, связывает процесс самоадресации в дневнике с вопросом само- AvtobiografiЯ-Number 8/2019 151 идентификации, с проблемой становящейся идентичности автора текста. Даже краткий и неполный обзор, сделанный выше, показывает, что проблема адресованности дневника очень многообразна и связана с большим кругом вопросов: издательскими практиками, этическими ограничениями, отношениями автора дневника с современниками и реальными и / или гипотетическими потомками, доверенными лицами и непредвиденными читателями и т.д. В данной статье я не стремлюсь обсудить проблему адресованности дневника во всей ее сложности и многосторонности. Меня интересует не столько проблема реального адресата или читателя, сколько внутренняя адресованность дневника, те есть, то, как в дневниковом нарративе конструируется внутренний адресат, во многих случаях не названный и даже осознанно не подразумеваемый автором. Полезным понятием здесь может послужить лингвистический термин “косвенный адресат”, примененный Анной Зализняк к анализу дневников. Зализняк пишет о двойной адресованности дневника. По ее мнению, автор дневника является одновременно его адресатом, но при этом потенциально имеется и второй, косвенный адресат, участник коммуникативной ситуации, к которому говорящий не обращается, но чье присутствие влияет на выбор формы и отчасти содержание высказывания, которое он делает (Зализняк 2010). Я хотела бы сосредоточить внимание на некоторых способах создания, конструирования подобного косвенного адресата на материале анализа трех дневников обычных советских людей. Меня будет интересовать также вопрос о том, как конструкции, а точнее, непрерывное конструирование таких косвенных адресатов в процессе дневникового письма связано с поиском, построением, разыгрыванием собственной идентичности автора дневника, постоянно осуществляемом в потоке, в течении / е акта письма. Называние авторов избранных мною дневников обыкновенными или незамечательными людьми не несет никакой негативной семантики – я убеждена в том, что каждая жизнь по-своему замечательна, каждый жизненный опыт уникален и достоин внимания, и потому исследователь выступает в данном случае непредвиденным адресатом Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 152 дневниковых текстов, внимательным слушателем, старающимся понять, как эти люди принимали участие “в изобретении истории” (Козлова 2005: 28). Но то, что авторы анализируемых мною текстов не были литераторамипрофессионалами и / или публично значимыми, известными персонами, а были людьми, для которых “практика письма не является обязательной ни в профессиональной, ни в обыденной жизни” (Козлова et al. 1996: 13), безусловно важно. Такие авторы дневника пишут без расчета на публикацию и не имеют в виду имплицитного читателя, они не “творят”, а, как правило, пользуются существующими и находящимися в их распоряжении, доступными им дискурсивными практиками, прецедентными текстами и стилевыми шаблонами. Предметом моего пристального анализа будут три дневника советского времени: токаря Николая Белоусова (1937– 1939), школьницы Нины Луговской (1932–1939) и сельской учительницы Марии Германовой (1941–1942). Это люди советского времени, в которых соблазнительно и увидеть знакомые типы советской/антисоветской субъективности1. Однако, изучение адресованности их текстов, анализ тех Ты, Вы и Мы, которые конструируются в их дневниках, как мне кажется, позволяет усложнить наши представления об идентичности (Я) этих обычных людей советской эпохи. 2. Я и Ты в дневниковом тексте Во всех трех дневниках, названных выше, можно найти те формы обращения к адресату, которые уже описаны в названных в предыдущем разделе исследованиях. У дневников существуют реальные читатели, предвиденные и непредвиденные, как это описано типологией Жана Руссе (см. Hassam 435–436). Нина Луговская отмечает в дневнике, что симпатичный ей одноклассник показал свой дневник ее подруге Ирине, а чуть позже замечает: “Левка пишет в дневнике ‘Как все опротивело, какие все сволочи. Как бы не пришлось покончить с жизнью все счеты’   1 Обзор концепций советской / постсоветской субъективности или субъектности см. Пинский 2018. AvtobiografiЯ-Number 8/2019 153 (Луговская 2010)2 – из чего следует, что и ей удалось заглянуть в дневник приятеля. Реальный читатель дневника может быть не только доверенным лицом, другом, как в описанном выше случае, но и контролером, ментором; вторгающимся в интимный нарратив соглядатаем. Дневник Нины Луговской просматривала мать, так как боялась найти там что-нибудь контрреволюционное. Дневник красноармейца Николая Белоусова читает его воинский начальник: “Командир Явиг, выйдя в уборную, заметил мой дневник и прочитал его. Мне было как-то неудобно. [...] Он мне дал ряд ценных указаний, как вести дневник” (Белоусов 2016: 84). Кроме менторовконтролеров, тех, кто читает дневник с позиции авторитетного голоса, реальными читателями могут стать и другие – непредвиденные, опасные адресаты: любопытствующие подруги и родственники, хулиганствующие одноклассники или – особенно в случае советских дневников – люди “из органов”. Нина Луговская несколько раз в дневнике высказывает опасения, что ее днев-   2 Дневник Нины Луговской цитируется везде по электронной версии указанного в библиографии издания. ник может попасть в руки “шпика” (что в конце концов и происходит, и записи дневника становятся основанием для приговора). О подобных ситуациях подробно пишет в книге о дневниках сталинского времени Йохен Хелльбек (Хелльбек 2017). Но такие случаи публичности, реальной адресованности традиционного (доинтернетовского) дневника являются скорее исключением, чем правилом. Однако, как мы уже отмечали, практически любой дневник балансирует на границе приватности, закрытости и публичности. Дневник прячет сокровенное от чужих глаз, но одновременно он жаждет быть прочитанным в том смысле, что мысли и чувства, рассказы о событиях, записанные в дневнике, обращены к некоему Ты, к своего рода идеальному другу, который персонализируется в некую виртуальную личность, иногда именуемую “Дневник”, иногда называемую каким-то персональным именем воображаемого Другого (например, “милая Китти” в знаменитом Дневнике Анны Франк). Филипп Лежен, подробно рассматривая в статье О, мой дневник! (O mon papier!, 2007) на примере французской дневниковой литературы та- Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 154 кие формы персонализированного обращения в дневниковых текстах, делает вывод, что они появляются в конце XVIII века и связаны с возникновением идеи саморефлексии и самоконтроля как мотива ведения дневника (Lejeune 2009: 93–101)3. Написанное с большой буквы название жанра в обращении О, мой дневник! становится антропонимом. И это не второе имя для Я, это именование Другого, того, кто может услышать и понять. Обращаясь к Дневнику, Нина Луговская пишет 16 марта 1936 года: Дорогой мой друг! Давно я не разговаривала с тобой и не делилась горестями. Ты думаешь, это происходит от того, что мне очень весело и поэтому не хочется скучать с тобой. О нет. Я все также несчастна, как раньше, по-прежнему у меня нет никого. Понимаешь, никого, с кем я могла бы поговорить, никого, кроме тебя. Да, я знаю, ты удивлен и   3 Примеры подобных обращений в русских женских дневниках начала XIX века, а также анализ некоторых женских эпистолярных дневников этого времени см. Савкина 2007: 95– 190. спрашиваешь, почему же я тогда не обращалась к тебе раньше, если ты – единственный мой друг. [...] Причин было много, только не знаю, сочтешь ли ты их вполне уважительными. Ну да все равно, я привыкла говорить тебе все. (Луговская 2010) Американский исследователь Стюарт Шерман, анализируя девичий дневник Фрэнсис (Фанни) Берни (Frances Burney, впоследствии известная английская писательница – И.С.) замечает, что она часто обращается к некоему господину или госпоже Никто (Nobody), который / ая “с первых страниц ее журнала выполняет двойную функцию, фигурируя и как подлинное отсутствие, и как необходимое, существенно важное доверенное лицо (лучший друг, конфидент), которого Берни идентифицирует с самим журналом” (Sherman 1996: 254). То есть привычную формулировку “дневник ни к кому не обращается” стоит заменить более точной и корректной: “дневник обращается к Никому”, то есть он обращается к некоему отсутствующему и в то же время парадоксальным AvtobiografiЯ-Number 8/2019 155 образом присутствующему Ты, которое является квинтэссенцией самой потребности в адресате: это пустота, которая зияет на месте желанного и понимающего Ты, Другого. 3. Дневниковое МЫ: чужое слово и “группы признания” как адресат дневникового нарратива Но адресованность в тексте существует и тогда, когда прямые обращения к названному каким-либо образом или подразумеваемому Ты повидимому отсутствуют, когда возникают более сложные, скрытые формы внутренней или косвенной адресации, которые я и хочу рассмотреть подробно в данной статье. В дневниковых нарративах (и особенно в дневниках молодых людей) существует обращение к неким референтным группам, к сообществам, коллективам или более широким объединениям, связанным принадлежностью к общей культурной традиции. Это своего рода виртуальные Мы, экспертные группы, мнение которых или удостоверение в принадлежности к которым оказывается в данный момент времени для автора дневника значимо. Поль Рикер в своей книге Путь признания пишет о том, что представление о себе, узнавание аспектов собственной идентичности зависит от представлений других о тебе или той группе, к которой другие тебя относят; коллективные репрезентации образуют символических посредников социальных связей. “Эти репрезентации как раз и символизируют идентичности, в которых завязываются социальные связи в ходе их установления”, (Рикер 2010: 133). Сидония Смит, говоря об автобиографических текстах, отмечает, что нарративное Я не является целостным и существующим до начала акта письма – оно все время находится в процессе становления, ситуативного “разыгрывания”, в котором большое значение имеет не только субъективное намерение и желание автора, но и воздействие существующих в данном социуме и культуре дискурсов идентичности (Smith 1998: 109). Эти дискурсы идентичности, значимые для “признания, удостоверения” (в терминах Рикера) Я, тесно связаны с выбранным адресатом текста, публикой: Под публикой понимается сообщество людей, для которых главные дискурсы идентичности и правды имеют смысл. Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 156 Публика становится экспертом определенного сорта перформативности, который подчиняется относительно удобным критериям понятности (вразумительности). (Smith 1998: 110) Ключ к ответу на вопрос о том, каким образом текст дневника осуществляет эту адресованность к группам или сообществам признания, можно, на мой взгляд, найти в теории внутренней диалогичности высказывания и концепции чужого слова М. Бахтина, который подчеркивает, что высказывание с самого начала строится с учетом возможных ответных реакций, ради которых оно, в сущности, и создается. Роль других, для которых строится высказывание [...] исключительно велика. [...] Эти другие, для которых моя мысль впервые становится действительною мыслью (и лишь тем самым и для меня самого), не пассивные слушатели, а активные участники речевого общения. Говорящий с самого начала ждет от них ответа, активного ответного понимания. Все высказывание строится как бы навстречу этому ответу. (Бахтин 1979: 275) Обращенность к кому-то или адресованность, по мысли Бахтина, является существенным признаком высказывания. Адресат может быть конкретным или неопределенным, более или менее дифференцированным, но в любом случае то, “[к]ому адресовано высказывание, как говорящий (или пишущий) ощущает и представляет себе своих адресатов, какова сила их влияния на высказывание – от этого зависит и композиция и – в особенности – стиль высказывания” (Там же). В случае дневникового высказывания, на наш взгляд, внутренний диалог с чужим словом осуществляется через его у / присвоение: автор дневника использует или имитирует значимый для него дискурс, тем самым ссылаясь на желаемую группу признания – тех, кто владеет этим, избранным дискурсом, эти чужим словом и стилем. Обозначение значимых для автора дневника Мы, референтных или экспертных групп признания с помощью воссоздания чужого слова, а, значит, и чужого го- AvtobiografiЯ-Number 8/2019 157 лоса, голоса гипотетического слушателя, потенциального носителя разделенной идентичности является одним из способов разыгрывания собственного Я через усвоение и присвоения чужого слова, а точнее другого социального и культурного языка, дискурса. Я постараюсь продемонстрировать вышесказанное через анализ трех избранных дневников. 4. Дневник токаря Белоусова Николай Белоусов родился в 1913 году в крестьянской семье, в 9 лет осиротел, ухаживал за скотиной, окончил четыре класса сельской школы, перебрался в Ленинград, где со временем стал токарем на заводе Большевик, параллельно учился на рабфаке, был призван в Красную армию. Именно к этому времени (1937–1939 гг.) относятся записи единственной сохранившейся тетради его дневника (Белоусов 2016: 7–8). Рабочий и красноармеец Николай Белоусов в своем дневнике во многом похож на других людей сталинского времени, героев исследования Йохена Хелльбека, которые с помощью дневникового нарратива хотели присоединиться к советскому проекту по созданию нового человека и прилагали для этого специальные усилия. Последние были направлены среди прочего на освоение практик культурности, которые включали в себя в первую очередь усвоение правильного языка – литературного и идеологически выдержанного (см. Козлова 2005: 212). В дневнике Белоусова видны такие попытки создать новую модерную советскую идентичность через использование доминантного советского дискурса. Ориентация на чужое, авторитетное слово в дневнике очевидна: записывать правильные мысли правильным языком (хотя и с бездной орфографических ошибок) – значит чувствовать себя одобренным, принадлежащим к коллективу новых людей, “советской молодежи”. Приведу лишь один пример из многочисленных записей такого рода: Легко можно судить о подлости врогов, нам молодежи, получивших от отцов готовую счасливаю жизнь. Многие из нас не понимают это, что за угроза весела, над нашей страной. Да и сичась не понимают, что можеть случиться завтре с нами. Газетныи формат Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 164 люди, с которыми живешь одними интересами и мыслями, чувствуешь себя большой и сильной, чувствуешь, что в тебе живут все они, а в них – ты. Все за одного и один за всех. (Луговская 2010; запись от 4.09.1933) с удовольствием рассматриваю педагогов и ребят, с удовольствием слушаю объяснения, так приятно чувствовать себя неотъемлемой частицей большого, сильного организма. (Луговская 2010; запись от 18.01.1934) В отличие от Николая Белоусова, для Нины Луговской советская молодежь не является группой признания, и официальный советский дискурс редко проникает в ее дневник. Есть, впрочем, несколько исключений: во время ажиотажа вокруг возвращения челюскинцев 20 июня 1934 Нина пишет в дневнике: Меня нестерпимо тянуло на Красную площадь, и, слушая радио, мне почему-то хотелось плакать от счастливого ощущения симпатии к великим героям [...] от желания принимать участие в общем торжестве, влиться в сплоченную взволнованную массу, со всеми вместе кричать горячее “Ура!” и от невозможности этого. (Луговская 2010) Однако, гораздо больше ее волнуют вопросы, связанные с гендерной идентичностью. Она очень много размышляет в дневнике о женственности и о том, что значит быть “нормальной”, “настоящей” женщиной. И здесь мы видим по крайней мере две коллективные репрезентации, на которые она проецирует собственное Я, два коллективных адресата. С одной стороны, это некое утонченное, аристократическое сообщество брутальных прекрасных мужчин и изящных, милых женщин, среди которых она хотела бы находиться. В записях, ориентированных на диалог с этим “высшим обществом”, используется язык дамской повести или любовного романса: молодые трепещущие тополя, фонтан, жемчугом разлетающийся в бассейне, в котором так очаровательно отражались фонарики и парочки. Какой-то неведомой беспечной и заманчивой AvtobiografiЯ-Number 8/2019 165 жизнью веяло на меня из этого сада , когда я стояла в темной комнате и вдыхала теплый ночной воздух с опьяняющим ароматом душистого табака. (Луговская 2010; запись от 17.11.1932). Ключевые слова этого дискурса: вечеринка, флирт, изящная брошка, танцы, рояль, фокстрот, наряжаться, многочисленные зеркала, играть в лото, вести себя развязно, бегать и смеяться, играть в шарады и фанты, обниматься принимать аристократические позы и т.п. “Тянет меня эта веселая жизнь? Да, тянет определенно. Под звуки фокстрота и подобной музыки мне невольно рисуется картина с оживленной Молодежью, веселой, но не легкомысленной, и я мечтаю быть душой общества, только мечтаю” (Луговская 2010; запись от 01.11.1932). Но чем старше становится Нина, тем более проблематизируется такое понимание женственности и подобный “круг” как потенциальный адресат становится зачастую объектом иронии, хотя страдание из-за собственной “уродливости”, неспособности быть легкомысленной и победительной не перестает мучить. Однако, с другой стороны, она видит в необходимости быть только милой, слабой, пассивной, зависимой, быть украшением и слугой мужчины – проклятие пола. Такие женщины (пустенькие девочки, маленькие мотыльки обозначаются теперь обозначаются как они (хотя одновременно все время звучит желание и / или неизбежность превратить их в нас). Для женщины важна наружность, все они до пошлости одинаковые в своем желании нравиться, любить и быть любимой. Это нельзя осуждать, потому что это естественно. Я подобных вещей делать не могу. (Луговская 2010; запись от 06.04.1935) Есть желание нравиться, флиртовать, веселиться, быть женственной и интересной [...]. А наряду с этим есть и стремление учиться, есть строгие и упорные мысли о будущем, о цели в жизни, есть резкий и здравый ум. [...] Первым делом я презираю себя как женщину, как представителя этой униженной части человеческой расы, но это изменить нельзя. Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 166 Больше всего меня мучает моя компания, люди, с которыми я общаюсь. [...] Ах, женщины, женщины! Как вы односторонни и легкомысленны! (Луговская 2010; запись от 06.11.1936) Практически на протяжении всего дневника мы наблюдаем попытки освободиться от рабской зависимости от пола, создать для себя иное, свободное, разумное, женское сообщество, похожее на наделенный всеми правами и привилегиями мужской коллектив, и обратиться к нему как к возможной группе признания. Вот одна из подобных записей: Я должна доказать, что женщина не глупей мужчины, что она теперь тоже станет человеком, будет работать и будет творить. Я знаю, что думают мужчины, как высоко они ставят себя и как их оскорбляет, если женщина победит их в чем-то. И вот доказать им, что мы победим, что у нас головы не только мальчиками и тряпками забиты, хочется. Эх, если б мне попасть в другую компанию, в другую обстановку, к серьезным, умным людям! (Луговская 2010; запись от 17.11.1935) В “разыгрывании” своей женственности, в процессе поиска и создания своей (подвижной и противоречивой) гендерной идентичности у Нины Луговской есть несколько адресатов: по крайней мере две “группы признания”, к которым она обращается разным языком, как бы включая в обращение чужое слово возможного ответа со стороны традиционных, женственных женщин и свободных, новых женщин. Вопрос о том, что значит быть женщиной и кому адресовать разговор о своем женском Я чрезвычайно важен и для третьей нашей героини – молодой сельской учительницы Марии Германовой. 6. Дневник учительницы Марии Германовой Мария Яковлевна Германова (1922–1997) родилась в деревне Заовражье Сланцевского района Ленинградской области. В 1938–1940-х годах училась в Гдовском педагогическом училище, потом вернулась в деревню, там пережила оккупацию, работала учительни- AvtobiografiЯ-Number 8/2019 167 цей младших классов. Она начала вести дневниковые записи примерно с 1936 года и вела их до конца своих дней. В журнале «РУССКИЙ МIРЪ» опубликованы фрагменты дневника М.Я. Германовой, охватывающие период с 22 июня 1941 года по 14 января 1942 (Николаев 2010: 251). В Дневнике Германовой очевидно присутствие адресата, иногда прямо грамматически обозначенного: Вот, как видите, сколько свадеб, а ни на одну не приглашена. [...] На этих нескольких страницах я записала все свои мысли, страдания [...]. Конечно, красок тут нет, ничто не подкрашено, все, как было. Записано, правда, немного суше, за что простите: я не поэт – писатель. (Германова 2010: 260; курсив мой – И.С.) Но вопрос состоит в том, кто является надежным адресатом в ситуации полной неопределенности и дезориентированности, когда неясно, придется ли жить под немцами или вернутся советские войска и советские порядки, когда девятнадцатилетняя девушка остается одна, без семьи (мать с другими детьми пыталась эвакуироваться и лишь через какое-то время вернулась в деревню). В этой ситуации, как видно из текста Германовой, неожиданно актуализируется родовая, общинная связь. На страницах дневника появляется обращение к матери в жанре причитания, “письменно сымпровизированного ею на основе традиции” (Николаев 2010: 254): Эх, матушка родная, зачем меня одну оставила?! Уж хоть умирали бы, но вместе! Если жива ты, не узнать мне, умерла – так же. И ты не знаешь, как будет жить, как коротать горюшко твоя милая доченька. С кем может она поделить горюшко (а счастья-то уж и не будет), к кому преклонит она свою буйную головушку, кому откроет свое бедное сердечко?? (Германова 2010: 262; запись от 20.8.1941) Идея советского коллектива (колхоза) исчезает, акцентируется представление о своих как односельчанах, родственниках, близких, соседях: то, что происходит в других – “заграничных” деревнях (оживает Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 168 семантика названий Заовражье, Засторонье) воспринимается как чужое, стороннее, а значит, не столь существенное. Сожгли дом Кости Евстафьева, Нюшки Сидоровой и Мишки Вихрова. Кольку Сидорова и Кольку Костиного повесили. Костю с женкой и невесткой закрыли в хлев [...], три раза выстрелили и зажгли. [...] Но все это вокруг нас, а мы на себе не чувствуем, Боже, не дай и почувствовать. У нас еще в четверг и в пятницу были супрядки. По их нравам и обычаям очень хорошие (я уверена – ни у кого веселости столько не будет), но с точки зрения “нашего ученого круга” – скучновато, минутами неловко [...]. Вот так и живу теперь. За каждый день писать не всегда охота, да притом и нечего особого, а в общих чертах не интересно. (Германова 2010: 266; запись от 26.10.1941) С перечислением чужих горестей соседствует описание своих праздников. Несмотря на жуткие события, описываемые в первых строках, заканчивается запись утверждением, что (у нас) ничего важного для записывания не происходит. Но самым главным адресатом, “своими”, группой, от которой автор дневника ждет признания и одобрения, является упомянутый в этой записи “свой круг”. Закончившая педагогическое училище в Гдове Мария чувствует себя и некоторых своих подруг людьми другого культурного уровня и предназначения, чем простые деревенские бабы. Она называет себя и товарок “наша четверка” (Германова 2010: 269), “наш ученый круг” (Германова 2010: 266), “свои”(Германова 2010: 270, 273), “из одной воспитавшей нас среды педколлектива” (Германова 2010: 270), “своя учительская среда” (Германова 2010: 273). Принадлежность к этому Мы она настойчиво подчеркивает, этому Мы адресует свой рассказ, от него ждет признания и понимания. Наши, свои выглядят по другому, одеты не по-деревенски, ходят с часами на руке (часы неоднократно упоминаются в тексте дневника как своего рода маркер культурности). “Одевши новую белую вышитую кофту, шерстяную юбку, туфли, одев на руку часы, в шапочке, осеннем пальто от- AvtobiografiЯ-Number 8/2019 169 правилась к Клавке. [...] Из нашей учительской среды – я, Шура Соловьева и Клавка; все с часами – красиво смотреть” (Германова 2010: 269; запись от 11.11.1941). Наши и ведут себя иначе, чем “дикие” простые деревенские парни и девки. И я мысленно сравниваю этот праздник у Клавки и праздник у Анички – большая разница. [...] Все-таки у нее были все свои, из одной воспитавшей нас среды педколлектива, а тут сброд (Германова 2010: 270; запись от 11.11.1941) Пришли Коля Шаляпа и девчонки. [...] Коля очень пьян, уснул на лавке; [...]. Облевавшись. Фу, сволочи пьяные. Вечером, проводив Л. А. до дому, идем в Новоселье гулять. [...] Мы, учителя, – все вместе. Ведь нас восемь человек. Четверо с часами. Мы так все кучкой и держимся. [...]. Фокстроты танцуем мы, учителя, а общие – сидим. Нас обдирают, да и еще больше за часы. Обидно, да ладно. (Германова 2010: 273; запись от 21.11.1941) Это культурное сообщество молодых воспитанных женщин с часами, за которые их высмеивают (обдирают), и есть самый важный адресат дневника. Свою собственную идентичность Германова конструирует в нарративе в качестве представительницы культурных новых женщин, чья судьба должна быть совсем иной, чем доля их матерей, которые знали только тяжелую крестьянскую работу и бесконечные заботы о муже и детях. Такое понимание Мы-группы, в которое она себя включает, создает сложную рамку в отношении к оккупантам. Немцы, которые приходят в их село, ведут себя культурно, они тоже люди “при часах”: В четверг [немцы – И.С.] поехали обратно, и опять к нам заходили, но уже самый главный начальник – новый (вчерашний познакомил). Старые друзья. Но это наружное отношение. Я с ним чудила много, показала свои фото. [.] Я взяла его часы, да, черт, отнял. [.] По их просьбе играю на гитаре и пою. Немцев опять целая изба. Из деревни от кого-то табаку Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 170 и папирос нанесли. (Германова 2010: 265; запись от 23.10.1941) Немцы играют с девушками в шашки, танцуют вальс, флиртуют (см. Германова 2010: 271). И главный аргумент против гитлеровцев в опубликованной части дневника состоит в том, что они не выдерживают соответствия важному для автора дневника критерию культурности: Вспомнили и о Дубке. Люди сгорели до того, что черепов нет, даже спины прогорели. [...] Я вяжу, а саму злость разбирает, насколько людям нельзя сейчас верить, как дик человек, хотя бы и тот немец. Культурная страна, любящая даже собак, как может пить чужую кровь, не смутившись! И не дрогнет рука убить, повесить, сжечь заживо человека, который не принес тебе ни на грош вреда… Да. (Германова 2010: 268; запись от 30.10.1941) Важно и то, что гитлеровцы не одобряют и не признают ценность идентичности новой, свободной культурной женщины, обретенной Марией ценой серьезных усилий, и хотят вернуть ее и ей подобных к состоянию деревенской бабы: матери и семейной рабы. Строим планы жизни под властью немцев, но в них ничего отрадного. Да, вот дожили – учились, а для чего? Возиться у печки, купаться вечно в говне и грязи деревенской жизни? Но иного выхода нет. Куда идти бывшей советской девушке? Все двери перед нею закрыты. [...] беженка говорит о том, что советский ни один педагог работать при власти немцев (по их будто бы словам) не будет. Вот тебе и на! (Германова 2010: 267; запись от 30.10.1941) Реагируя на немецкие контрпропагандистские листовки, которые критикуют советский феминизм за то, что отнял у женщин семью и заставил ее трудиться наравне с мужчиной, Германова замечает: Вот вам, советские девушки. Вы теперь не потеряете способность стать матерью, будете годны рожать по 10–15 ребятишек, вечно знать печку, хозяйство, грязь, AvtobiografiЯ-Number 8/2019 171 говно, пьяного, грязного, некультурного мужикамужа. [...] Вот стремились вы учиться, выйти в свет культурными, образованными девушками! Вот ваша культура; вас освободили от нее – она вам запрещена!! Эх, боже мой, какая наглость, какая ложь! Вот, Мария Яковлевна, мечтала быть культурной, быть настоящей Советской учительницей, подлинно народной! Молодец, добилась! А не хочешь ли ухват в руки да к печке, а потом в грязи с ребятишками купаться, как мамаша твоя! (Германова 2010: 276–277; записи от 28.11.1941–01.12.1941) В этой записи, как и в ряде других, адресация к той группе признания, о которой шла речь выше, персонифицируется в самообращение. Причем, себя она называет как бы от лица учеников, школьников – не Манькой или Машей, а Марией Яковлевной. Но кроме родового деревенского Мы, и Мы “нашего культурного круга”, для Германовой никогда полностью не исчезает и адресат, который говорит на языке доминантного дискурса, – недаром ее идеальное Я называется “настоящая советская учительница”. Даже пересказывая с некоторой долей симпатии антисоветские слухи и немецкие оккупационные газеты, критикующие советскую власть, Мария делает выводы, воспроизводящие штампы официальной пропаганды. Да, во многом ошиблись наши Советские правители. Очень метко осмеивает их немецкая печать [...]. Все держалось на ружье; НКВД следил и на воде, в воздухе, на суше – не только за словами, но и за мыслями. Каждого подозревали, но никого не осматривали, поэтому на наших заводах, фабриках, секретных предприятиях работали умелые шпионы, занимая видные должности. Вот они-то и вели дела так, чтобы восстановить народ против этой власти. Они этого добились, так и получилось, что приходу немцев рады почти все поголовно. (Германова 2010: 268; запись от 30.10.1941) То и дело на страницах дневника появляются обращения к товарищам и красным милым Papers  AvtobiografiЯ-Number 8/2019 172 воинам. А когда она находит измятую советскую газету «Ленинские искры», то вступает в диалог с тем (со)обществом, которое газета репрезентирует, фактически переходя на язык этой газеты, в своей речи имитируя доминантный идеологический дискурс: [...] Вот они, дорогие товарищи! Вот они, верные сыны Великой родины, смелые, отважные, грудью идут на врага! [...] Нет, я не верю в порабощение! Россия будет свободна! Победа будет за нею! Нет, нет, я надеюсь – враг будет изгнан. Не такая партия руководит нашей страной, чтоб ее побеждать! (Германова 2010: 279; запись от 03.12.1941) Германова и хочет создать себе алиби перед адресатомцензором и контролером, и искренне усваивает чужое слово, так как ждет от этого адресата признания и одобрения. Таким образом можно видеть, что в трудной ситуации дезориентированности и неопределенности Мария Германова пытается конструировать свою нарративную идентичность путем адресации, обращенности к разным Мы, к разным группам, (воображаемое) одобрение которых позволяет ей не потерять свое Я, каким бы противоречивым и ситуативно изменчивым это Я не оказывалось в процессе “записывания себя”. 7. Заключение Проведенный выше анализ трех текстов обычных советских молодых людей, конечно, не дает оснований делать широкие и глубокие обобщения, но он, как мне кажется, со всей очевидностью подтверждает, что дневниковый нарратив всегда находится на границе приватного и публичного. Внутренняя адресованность дневника осуществляется в различных формах – например, через прямые обращения к некоему отсутствующему, но в то же время парадоксальным образом присутствующему Ты, которое является квинтэссенцией самой потребности в адресате. Но и в тех случаях, когда подобных прямых обращений нет, дневниковый текст насквозь пронизан потенциальной диалогичностью, внутренней адресованностью. Постоянный диалог с Другим, с чужим сло- AvtobiografiЯ-Number 8/2019 173 вом осуществляется через его у / присвоение: автор дневника использует или имитирует важный для него дискурс, тем самым ссылаясь на желаемую группу признания. Обозначение значимых для автора дневника Мы, референтных или экспертных групп признания с помощью воссоздания чужого слова, а, значит, и чужого голоса, голоса гипотетического слушателя, потенциального носителя разделенной идентичности является одним из способов поиска, сотворения, “разыгрывания” собственного Я. Исследование описанных выше форм внутренней дневниковой адресованности может быть ключом к пониманию становящейся идентичности автора текста. В частности, анализ избранных нами дневников показывает, насколько противоречивым и нецельным было Я обыкновенного человека советского времени. Если же возратиться к той современной ситуации, с упоминания о которой начиналась эта статья, то можно отметить, что интернетдневники, Живые Журналы, блоги и т.п. сделали потенциальную внутреннюю адресованность дневника реальной практикой подневных записей, доступных адресату; внутренний диалог превратился в открытый разговор с разными группами “предвиденных” френдов и опасных дислайкеров. Библиография Бахтин 1979: М. Бахтин, Проблема речевых жанров // М. Бахтин, Эстетика словесного творчества, Искусство, Москва, 1979, с. 237–280. Белоусов 2016: Н. Белоусов, Дневник токаря Белоусова (1937– 1939 гг.), Common placе, Москва, 2016. Германова 2010: М. Германова, Фрагменты дневника (22 июня 1941 г.–14 января 1942 г.), «Русский мiръ», 2010, 4, с. 258–285. Зализняк 2010: А. Зализняк, Дневник: к определению жанра, «Новое литературное обозрение», 2010, 106, с. 162–180. Козлова 2005: Н. Козлова, Советские люди. Сцены из истории, Европа, Москва, 2005.